<<
>>

Часть первая

такое история? Я имею в виду: история как наука.

Не пытаясь дать строгого и исчерпывающего определения, начну с такой мысли: история есть одна из форм общественного самосознания.

Иначе говоря, это один из способов, которым общество осознает само себя. Но осознать самого себя, ни с чем и ни с кем не сопоставляя, по-видимому, невозможно. Мы познаем себя, выявляем свою специфичность, свои особенности только в сопоставлении с другими - это верно и для отдельной личности, и для социальной группы, и для общества, и для целой цивилизации. Поэтому издавна существовал интерес к тому, что мы теперь называем историей. Разумеется, люди не всегда и не везде имели представления, которые с нашей точки зрения заслуживают названия «исторических», но разные человеческие сообщества все же так или иначе проявляли интерес к своему прошлому, к происхождению человека и своего собственного коллектива. Возникали различные мифологии, преда-ния, сказания, которые затем - в некоторых сообществах, в некоторых культурах - стали уступать место историческим описаниям, анналам (погодным записям), хроникам, историческим сочинениям и т.
д. Однако история как научная дисциплина появилась сравнительно недавно и до сих пор находится, я бы сказал, в состоянии становления. Великий французский историк Марк Блок (1886-1944) не раз подчеркивал, что история - наука молодая, которая еще только ищет свои собственные методы, свое собственное «лицо».

Итак, история - это одна из форм общественного самосознания, один из способов познания себя через сравнение с другими. Само понятие «другой» представляется мне очень важным, может бьггь, даже центральным в историческом исследовании. Когда мы обращаемся к давнему или недавнему прошлому, то имеем дело с людьми, которые принадлежат к тому же роду человеческому, что и мы.

В этом - несо-мненная общность между ними и нами. Но это лишь одна сторона дела. Вторая, особенно существенная для историка, заключается в том, что люди, жившие в других условиях, в другой культуре и имевшие свои представления о мире и о человеке, эти люди сами были другими - я подчеркиваю: не принципиально чужими, чуждыми для нас, но именно иными, нежели мы.

Почему я так настаиваю на, казалось бы, достаточно очевидной и малооригинальной мысли? Потому что, увы, очень многие историки, с давних времен и до сего времени, исходят, даже не осознавая этого, из совершенно противоположной предпосылки: они полагали и полагают, что человек всегда и везде был примерно таким же как «мы теперь» (разумеется, это «мы теперь» - несколько разное для разных историков), т. е. он мыслил по тем же «законам логики», руководствовался той же «системой ценностей», и поэтому понять человека, жив-шего в другую эпоху, в другой культуре, не представляет большой трудности, не составляет особой проблемы. Например, чтобы объяснить поступки какого-нибудь древнего властителя, или средневекового короля, или какого-нибудь полководца, жившего много столетий назад, достаточно прибегнуть к соображениям здравого смысла - и сразу станет ясно, чем мотивировались его поступки, чем он руководствовался, совершая те или иные действия или произнося те или иные речи.

Этот «здравый смысл» современного человека и современного историка оказал очень дурную услугу истории как науке. Ибо «здравый смысл», по известному определению, есть совокупность наших пред-рассудков. Не осознавая эти предрассудки, мы смело навязываем их людям, жившим в другие эпохи, в других культурах. Тем самым мы отказываем им в праве иметь свои собственные предрассудки, которые могли быть совершенно или хотя бы частично иными, чем наши.

Чтобы не быть голословным, приведу конкретные примеры.

Все, конечно, слышали про эпоху и походы викингов, скандинавских мореплавателей и пиратов, купцов и завоевателей, путешественников и первооткрывателей, которые на протяжении двух с лишним столетий беспокоили Европу, то нападая на соседние страны, то совершая дальние плавания и пролагая новые торговые пути.

Эти жители скандинавского севера - нынешних Норвегии, Швеции, Дании - сыграли значительную роль в истории всей Европы раннего средневековья. Начало эпохи викингов датируют рубежом У111-1Х вв., ее конец - серединой XI в. Таким образом, то, что называют «эпохой викингов», - это девятый, десятый и одиннадцатый века. О викингах существует довольно обширная научная литература1.

Сейчас я хочу лишь обратить ваше внимание на один любопыт-ный факт: в земле скандинавской остались огромные богатства; люди прятали награбленное добро, в основном в виде зототых и се-ребряных монет, прятали в разных местах - зарывали клады. И позже, в конце средневековья, в новое время, очень многие находили эти клады. Выходит человек покопаться в своем огороде - и натыкается на какой-нибудь сундучок или кувшин, из которого высыпаются золотые или серебряные монеты. (Преобладало серебро: во Времена викингов золота в Европе было мало и поэтому эпоху викингов в истории Скандинавии часто называют «серебряными веками».) Клады находили не только в огородах, но и в курганах, которые специально раскапывали археологи. Подобных кладов - или случайно найденных, или целеустремленно выисканных археологами - к настоящему времени открыто несколько десятков тысяч на территории Дании, Швеции, Норвегии, а также в сопредельных им районах других стран. В частности у нас, на севере России, в районе Ладожского озера и других местах, тоже были найдены подобные клады.

Богатства, собранные в таких кладах, идентифицировать, как пра-вило, довольно легко. Я уже сказал, что клады обычно состояли из монет, а нумизмат и специалист по истории монетного дела без особого труда и довольно точно могут установить происхождение монет и время их чеканки. Так определяется и время, ранее которого клад не мог быть зарыт.

Что же касается происхождения монет, то скандинавской чеканки в кладах довольно мало, потому что скандинавские короли хотя и начали в Х1-ХИ вв. чеканить свою монету, но это была монета не очень ценная, и вообще ее было немного.

В кладах преобладают монеты, пришедшие либо с Востока, из Арабского халифата, либо из Англии: ведь скандинавы часто нападали на Англию, одно время у английских королей было наемное датское войско, а в XI в. датский король Кнут, известный под именем Кнут Великий, создал огромную по тому времени державу, в которую наряду с Данией входили Англия и Норвегия. Большое количество драгоценного металла перетекало из Англии в Скандинавию: или в виде контрибуции, или в виде платы за службу, или в виде налогов (так называемых «датских денег», которые тяже-лым бременем легли на плечи англичан в начале XI в.), - и этот металл оседал в кладах, чтобы стать добычей археологов. Еще были монеты и драгоценности из Германии и других стран Европы.

Итак, десятки тысяч кладов, а в них - многие сотни тысяч монет. Не может не возникнуть вопрос: зачем все это прятали? В самых разных обществах и в самые разные исторические периоды люди закапывали клады, но в данном случае поражает необычайное их обилие.

Известный шведский археолог первой половины нашего столетия С. Булин высказывал мнение, что клады викингов были своего рода средневековыми сберегательными кассами или сберегательными банками. Шли войны, жизнь была неспокойная, и если у человека заводились деньги, кое-какое богатство, то он предпочитал запрятать их в кубышку, в кувшин, в сундучок и до поры до времени зарыть в землю, чтобы востребовать свой клад тогда, когда будет спокойно, когда потребуется купить землю, рабов или рабынь, заморские одежды, оружие и т. д. Тогда можно будет извлечь эти средства из «подземного банка» - и пустить их в оборот. Такова интерпретация, подсказываемая здравым смыслом европейца XX в.: мы привыкли хранить деньги (если они у нас имеются) в сберегательной кассе, получать проценты, а когда нужно, вклад изымать. Поэтому мы можем думать, что у викингов тша{1$ ти(апд)5 происходило то же самое; не было кассиров, но была земля, в которую прятали деньга. Однако вот что любопытно: у нас нет никаких, ни прямых, ни косвенных указаний на то, что на протяжении самой эпохи викингов кто-либо из тех, кто эти клады закапывал, или кто-либо из их родственников, потомков или наследников эти вклады востребовал, т. е. выкапывал. Таких указаний нет. Разумеется, молчание источников само по себе - еще не достаточный аргумент. Это, кстати, золотое правило историка. Иными словами, ссылки на молчание источников еще ничего не доказывают. Но есть и другие обстоятел ьства.

Я приведу рассказ о великом исландском скальде (скальдами назывались древнескандинавские поэты) по имени Эгиль Скаллагримссон (т. е. сын Скаллагрима, Лысого Грима). Эгиль - один из самых знаме-нитых исландских скальдов. Он жил в X в. и умер незадолго до христианизации Исландии, то есть до 1000 г. Одна из исландских саг, «Сага об Эгиле», рассказывает о его жизни, его подвигах и его поэзии3. Брат Эгиля, Торольв, погиб в битве, будучи на службе у конунга (короля) Англии. Эгиль получил от этого короля возмещение («виру») за брата в вице двух сундуков с английским серебром. Это было большое богатство. В «Саге об Эгиле» рассказывается, что в конце жизни скальд жил в доме своей племянницы (и падчерицы) Тордис и ее мужа Грима. Эгиль чувствовал, что стал совсем стар и плох и никому не нужен; однажды служанка отогнала его от очага, когда он хотел согреть свои мерзнувшие ноги. Старый человек, он понимал, что скоро смерть придет. И вот в один прекрасный день (точнее, дело было вечером, когда все уже ложились спать) Эгиль позвал двух рабов своего зятя Грима (у любого исландца, который вел свое хозяйство, были рабы, слуги, зависимые люди), велел им привести лошадь и, взяв сундуки с серебром, на лошади и с этими двумя рабами (которые, очевидно, тащили сундуки) отправился в пустынную часть острова. Дело в том, что Исландия - это огромный остров, который с конца IX в. заселяли выходцы из Норвегии и других скандинавских стран. Но до сих пор внутренняя часть страны остается необитаемой, непригодной для человеческого жилья: люди живут только на побережье, на кромке земли у океана. Так вот, Эгиль со своими сундуками отправился куда-то в пустынную часть острова, а потом вернулся - без сундуков и без рабов, ведя на поводу лошадь. В саге сказано, что Эгиль, по-видимому, убил рабов Грима, а серебро спрятал3. Замечу попутно, что даже в старости у Эгиля хватило сил, чтобы умертвить двух рабов (в молодости он вообще обладал необычайной физической силой), они же, конечно, были морально не в состоянии противиться ему как своему господину.

Спрашивается: зачем Эгиль спрятал свое серебро? Мы знаем, что два его любимых сына погибли - и он оплакал их в одной из своих знаменитых поэм4. Но у него были еще младший сын Торстейн (которого, правда, Эгиль не очень любил) и любимая племянница (она же приемная дочь) Тордис. Поэтому вряд ли Эгиль думал: «Я умру, а богатство останется чужим людям. Спрячу серебро - и пусть оно никому не достанется!». Нет, такие соображения вряд ли могли прийти ему в голову. Несомненно он спрятал свое серебро с какой-то целью, но явно не с целью самому когда-либо им воспользоваться, так как знал, что дни его сочтены.

Таков один пример, который заставляет нас задуматься. А вот другой пример, из другой исландской саги. В ней рассказывается о морской битве: один корабль брал другой корабль на абордаж. И в ходе этого боя один викинг получил смертельную рану, ему оставалось жить несколько минут. Что же делает этот человек перед лицом при-ближающейся смерти? Он хватает свой сундучок, который лежал где- то на корабле и был набит драгоценностями, той добычей, которую викинг скопил за время своих грабительских походов, - и вместе с ним прыгает за борт. Совершенно ясно, что он прыгнул в воду с этим сундучком вовсе не для того, чтобы добраться до берега и там распорядиться накопленным богатством. Он прыгнул, можно сказать, «на тот свет», он утонул вместе с сундучком - и спастись заведомо не мог, потому что был смертельно ранен. Опять задумаемся: что же все это значит?

И еще: археологи находят «клады викингов» не только близ домов или в таких местах, где их было бы более или менее легко выкопать, если человек знал, где они спрятаны, потому что сам и спрятал или кто-то ему сказал, - нет, такие клады находят и на дне рек, и на дне болот. Это значит, что люди прятали клады в таких местах, откуда их извлечь было невозможно.

И снова возникает вопрос: зачем они это делали? Очевидно, что «клады викингов» не были аналогами или предшественниками совре-менных вкладов в сберегательные банки и люди прятали свое богатство не для того, чтобы когда-нибудь потом, «в минуту жизни трудную», им воспользоваться. Прятали навсегда, прятали не только от других, но и от самих себя.

Следовательно, проблему кладов нельзя рассматривать как проблему чисто экономическую. Но так ее рассматривал не только шведский археолог С. Булин, о котором я уже говорил. Однажды мне случилось выступать оппонентом в тогдашнем Ленинграде на защите докторской диссертации одного питерского археолога, который тоже изучал эпоху викингов. Тогда я попал в довольно неловкое положение. Этот ар-хеолог опубликовал книгу и прислал ее мне. Я поставил книгу на полку, едва заглянув в нее. А через некоторое время автор решил представить свою книгу в качестве докторской диссертации. Он звонит мне и спрашивает: «Выступите оппонентом?» Я по доброте душевной согласился. Потом начал читать книгу — и у меня волосы дыбом встали.

Автор рассуждает о проблеме кладов и пишет, что, изучая этот массовый материал (а, как я вам уже сказал, речь идет о многих сотнях и даже тысячах монет, относящихся к IX—XI вв.), можно определить возможности развития феодализма, которые имелись тогда в скандинавских странах. Автор рассуждает так. С одной стороны, можно примерно подсчитать, сколько было населения в скандинавских странах (хотя, добавлю от себя, подсчеты тут могут быть лишь весьма приблизительные, так как никаких прямых указаний на этот счет у нас, конечно, нет; переписей населения в ту пору там никто не проводил). С другой стороны, можно примерно подсчитать, сколько по весу золота и серебра выкопано из земли. Затем этот археолог делит суммарный вес найденных драгоценных металлов на предполагаемое количество жителей (точнее, на предполагаемое число взрослых мужчин, т. е. са-мостоятельных хозяев; женщины и дети — не в счет). В результате этих подсчетов выясняется, что на каждую душу взрослого мужчины при-ходилось некоторое, так сказать, богатство. Вывод: в скандинавских странах эпохи викингов в результате грабительских походов и торговли сложился достаточный экономический потенциал для того, чтобы там стали развиваться феодальные отношения. Логика тут такая: у скандинавов были деньги, значит, они могли покупать землю, могли приобретать какие-то владения, т. е. мог развиваться феодализм. Ду-мать, что феодализм возникает в результате некоего стихийного развития товарно-денежных отношений, - само по себе упрощение. Но дело не только в этом! Дело в том, что сам «потенциал» был закопан в землю! И вышел на свет божий не тогда, не в средние века, когда, по предположению питерского археолога, в Скандинавии якобы развивались какие-то феодальные отношения, а много столетий спустя. Сле-довательно, все рассуждения об экономическом потенциале скандинавов, из которого должно было воспоследовать некоторое социальное развитие, уводят нас от существа проблемы и представляют собой заблуждение, мистификацию, попросту говоря, глупость.

Зачем я все это рассказал? Не для того чтобы высмеять моего питерского коллегу, - а для того, чтобы показать, как менталитет современного историка может предопределить его подход к некой исторической проблеме и помешать ее адекватному анализу.

Как же в действительности обстоит дело с этими кладами?

Прежде всего надо иметь в виду, что скандинавы эпохи викингов, будучи язычниками, относились к драгоценным металлам, к золоту и серебру (которые они, кстати, часто воспевали в своих скальдических песнях), очень своеобразно. Это обстоятельство сразу выводит нас за пределы чисто экономического анализа. Итак, что представляли собой золото и серебро для скандинавов той эпохи? Конечно, в опреде-ленных случаях, за пределами Скандинавии, на монеты, где-то и как- то добытые, можно было кое-что купить. Например, заморские одежды: импортные одежды тогда тоже очень высоко ценились; знатные люди любили щеголять в каких-нибудь роскошных иноземных пла-щах. Можно было купить оружие: лучшие мечи — каролингские - ковались во Франции и стоили больших денег. Покупали тогдашние скандинавы и еще кое-какие вещи, т. е. они знали земную покупа- тел ьную стоимость денег.

Но были и другие представления, без учета которых мы в этой проблеме ничего не поймем: в драгоценных металлах, золоте и серебре, скандинавы видели воплощение удачи, везения человека. Они верили, что каждый человек обладает большей или меньшей степенью удачи.

Я сказал «удача» — и сразу почувствовал некоторую неловкость, потому что древнее скандинавское слово «НеШ» не означает «удачу» в нашем современном смысле. «НеШ» — это некоторое свойство, которое присуще одним людям в большей мере, а другим - в меньшей. Одни - «везучие», другие - «невезучие», причем и окружающим и самим этим людям про себя известно, «везучие» они или нет. И «удача», «везение», «счастье» человека воплощаются, в частности, в том богатстве, которым он обладает. Не в том смысле, что богатый человек чувствует себя уверенным, потому что может что-то купить и его уважают, как уважают богатого буржуа именно за то, что он богат. Нет, не в этом дело. Некоторым мистическим образом в драгоценных металлах воплощается «удача» («НеШ») человека. И пока эти металлы находятся в его руках, пока никто другой на них не наложил руку, его «удача» не подвергается никакой опасности, она, неповрежденная, - при нем.

Скандинавские короли (а в эпоху викингов появляются «конунги», т. е. «вожди» или «короли») своим приближенным за верную службу, а скальдам - за песни, в которых эти короли воспевались, могли дарить большие ценности: гривны, кольца, мечи и т. д. И даже если такой одаренный дружинник или скальд беднел и ему нечего было есть, он королевский дар не продавал - и не только потому, что гордился тем, что был отмечен самим королем (этот момент, конечно, тоже присутствовал), но и по другой причине. Король - человек, обладающий повышенной степенью «удачи», и, подарив драгоценный предмет своему приближенному, он тем самым как бы приобщал его к этой своей «удаче». В сагах есть эпизоды, когда какой-нибудь король, вручая ценный подарок своему приближенному, прямо так и говорит: «Пусть будет с тобой моя удача!». Самому королю это могло быть важно, если он, например, посылал своего приближенного с какой-то миссией, - и эта миссия должна была пройти успешно, раз посылаемый приобщался к королевской «удаче».

Таким образом, вместе с драгоценными предметами «удача» могла переходить от человека к человеку, и поэтому люди, обладавшие ма-териализованной (в виде ценностей) «удачей», старались сохранить ее, пряча от других. Кроме того, в языческую эпоху скандинавы были убеждены в том, что существование человека со смертью не кончается. Герой, который пал на поле боя, будет взят Одином (верховным божеством) в Вальхаллу. Вальхалла - это дворец, в котором Один собирает павших в бою воинов. Там они пируют и устраивают боевые игры, бдин старается собрать у себя в Вальхалле как можно больше воинов-героев — в предвидении конца света. Речь идет не о конце света в христианском понимании, а о последнем сражении между богами и чудовищами, которое предсказано в одной из «песней» «Старшей Эдды» - в «Прорицании вельвы». Там говорится, что предстоит страшная битва, в которой боги - ведь они не бессмертны - погибнут. Один готовится к этой битве - и чем больше героев соберет он в своей Вальхалле, тем могущественнее будет в этом последнем бою.

Человек, который спрятал сокровища и тем самым сохранил свою «удачу», может надеяться на то, что попадет в Вальхаллу. А те, кто «удачи» лишен, кто не пал на поле боя, попадут в совсем другое загробное царство - Хель. Это место мрачное, темное, где умершие пребывают, лишенные радости общения с Одином.

Таким образом, мы видим, что проблема кладов - не просто проблема экономическая, какой она предстает сознанию многих современных историков и археологов. Эта проблема относится к сфере религии и культуры, ибо связана с верованиями язычников-скандина- вов, с их представлениями о смерти и о существовании человека в по-тустороннем мире. Она связана также с особым - можно сказать, мистическим и магическим - восприятием золота и серебра. И это под-водит меня к более общим и очень важным соображениям.

Мы привыкли к тому, что области, которые называются «экономи-ка» и «культура», можно рассматривать отдельно, поскольку прямые связи между ними установить довольно непросто. Но когда мы обра-щаемся к иным эпохам, в частности к средневековью, то оказывается, что эти сферы жизни, т. е. хозяйствование, накопление богатства и т. д., с одной стороны (то, что можно назвать «экономикой»), и человеческое поведение, обусловленное религиозными, мифологическими и иными представлениями, с другой стороны (то, что можно в данном контексте назвать многозначным словом «культура»), — теснейшим образом переплетены, вернее даже сказать, еше и не расчленены. Дальнейшее развитие европейских народов приводит к тому, что «эко-номика» становится более или менее автономной сферой (такой она во всяком случае представляется современному человеку, хотя на самом деле, конечно же, остается весьма тесно переплетенной с иными сферами жизни). Но у скандинавов той эпохи, о которой я веду речь, «экономика» и «культура» (иными словами, «материальное» и «духовное») были вообще слиты воедино.

Почему я так подробно говорил о проблеме кладов? Потому что она представляется мне очень характерной, очень показательной. Со сходными ситуациями мы сталкиваемся и тогда, когда переходим от эпохи язычества к эпохе христианской.

Я уже упомянул о проблеме возникновения феодальных отношений. Как полагал мой питерский коллега, все дело заключалось в том, что люди накапливали богатства, добывали ценности, потом приобретали землю и т. д. На самом же деле тот процесс, который мы называем феодализацией, происходил совершенно иначе. Свободные крестьяне, вынужденные — в силу различных материальных и духовных причин - искать себе покровителей, передавали свои земли монастырям, церкви или каким-либо могущественным людям, обретая взамен поддержку и защиту. Крестьяне не отдавали свои земли насовсем, они ос-тавались жить и трудиться на этих землях. Но до акта передачи крестьяне были владельцами, собственниками земли, т. е. могли ею так или иначе распоряжаться, а после передачи земли монастырю или светскому господину они «сидели» на этой земле уже лишь в качестве «держателей», иначе говоря, людей, которые обрабатывали землю, получали с нее какую-то часть дохода, но другую часть дохода они отда-вали господину в виде так называемой «феодальной ренты» (это - термин современной науки). Крестьяне были подвластны своему господину и землей распоряжаться уже не могли.

В 40-е гг. в университете моими учителями были очень крупные ученые, которые исследовали как раз историю возникновения феодальных отношений: земельные дарения, вступление крестьян в зависимость и прочие важные социально-экономические процессы. Мы читали документы, сотни и тысячи грамот, копии которых сохранились в монастырских архивах Германии, Англии, Франции и других стран Европы: монахи были рачительными хозяевами и заботились о том, чтобы вся документация у них содержалась в порядке.

В этих грамотах обычно писалось примерно вот что: «Я, такой-то, во имя спасения души дарю свою землю, расположенную там-то и там-то, или село, находящееся там-то и носящее такое-то название, такому-то монастырю, посвященному такому-то святому», т. е. покровителю этого монастыря. Как мы читали эти документы? Нас интересовали прежде всего такие вопросы: количество крестьян, передававших свои земли, размеры этих земель, повинности, налагавшиеся на крестьян, и формы зависимости, в которые крестьяне попадали, - т. е. социальные и экономические аспекты.

Конечно, возникал и такой вопрос: а зачем крестьяне вообще дарили земли? Почему они не могли оставаться просто собственниками, весь доход с земли забирать себе и не искать никакого господина, которому надо повиноваться, поступаясь своей свободой и независимостью, которому надо отдавать значительную часть урожая или платить отработкой на барщине? Объяснение давалось простое: крестьяне разорялись и нужда заставляла их прибегать к помощи тех или иных по-кровителей. Но на самом деле изучение документов показывает, что сплошь и рядом крестьяне вовсе не разорялись, они имели участки земли, на которых вполне могли прокормиться. По-видимому, были какие-то другие причины. Может быть, кто-то и разорялся, но это явно не было главной причиной вступления крестьян в зависимое состояние. Одна из главных причин заключалась в том, что они действительно нуждались в покровителях.

Б период феодальной раздробленности и слабой государственной власти простому человеку, будь он богат или беден, действительно нужно было найти себе могущественного господина, сеньора, который защищал бы его от других господ. Пусть будет свой господин, которому надо повиноваться и который будет брать какую-то часть дохода, — зато другие уже не полезут.

Все это верно. Но вот что еще любопытно: и мы, студенты, и наши учителя читали эти сотни и тысячи грамот и во всех этих грамотах неизменно находили формулу: «Я, такой-то, во имя спасения души передаю свою землю такому-то монастырю». И мы эту формулу: «во имя спасения души» — всегда как бы пропускали, не задерживали на ней внимания. Знаете, когда все время видишь одно и то же, то это одно и то же уже кажется несущественным. И вот эти формулы, так назы-ваемые «формулы принадлежности» в грамотах, формулы, как бы адресованные Богу, казались нам нерелевантными, несущественными, и поэтому мы не обращали на них внимания. Разумеется, это - восприятие современного историка. А как же относились к этим формулам, к этим грамотам те люди, которые их составляли?

Конечно, не сами крестьяне их составляли, они составлялись в мо-настырских канцеляриях - людьми, которые умели читать и писать, хоть и на корявой, «кухонной» латыни. И все же эти формулы, надо думать, в значительной мере отражали сознание и самих крестьян. И исходя из того, что мы знаем о средневековой культуре, мы вправе предположить, что эти люди, крестьяне, дарили землю не только для того, чтобы обрести защиту и помощь в этой жизни. Несомненно, и такие мотивы присутствовали в их сознании и были среди существенных факторов их поведения, но они заботились и о том, что с точки зрения человека той эпохи было важнее свободы и независимости,

важнее общественной безопасности и материальной обеспеченности. Они заботились о спасении своей бессмертной души. Человек дарил землю не просто монастырю (это мы на нашем нынешнем языке так описываем то, что происходило тогда) - он дарил землю тому святому, чье имя носил монастырь и который был патроном, небесным по-кровителем монастыря, т. е. и монахов, в нем живших, и мирян, подвластных ему. Человек передавал право на свою землю святому - для того чтобы спасти свою бессмертную душу.

Атеистическому сознанию, настроенному на марксистский лад, трудно учесть это обстоятельство, но у людей в средние века была другая, как мы теперь говорим, «картина мира», определявшая их поведение, были иные, чем у нас, представления о жизни и смерти - и не знали они более настоятельной заботы, чем забота о том, что будет с ними по окончании их земного пути. Это была забота о «последних вещах», как их тогда называли, т. е. о смерти и загробном суде — о суде над душой человека, в результате которого душа либо попадет в ад, в геенну огненную, на веки вечные, либо войдет в сонм избранников, попадет в рай.

Для средневекового человека это была сфера высших ценностей, сфера высших критериев человеческого поведения, и думать, что в дарственных грамотах формула «во имя спасения души» была всего лишь словесным оборотом, - это значит совершать грубую ошибку. Здесь неразрывно слиты то, что мы называем «экономическими отно-шениями» (в данном случае - передача земли в собственность монастырю), и отношения совсем иные, которые можно назвать идеологическими или личностными, обусловленные потребностью человека спасти свою душу.

Примеры подобного рода можно было бы легко множить. Суть дела в том, что изучая социально-экономические аспекты средневековой жизни, мы всякий раз сталкиваемся с чем-то иным, а именно с системой ценностей, с системой представлений - верований и убеждений - средневековых людей, хотя подобные представления, как нам кажется на первый взгляд, не имеют ничего общего с материальными экономическими отношениями. Иными словами, мы сталкиваемся с тем, что можно назвать культурой.

<< | >>
Источник: Под ред. С.Д. Серебряного. История мировой культуры: Наследие Запада: Античность. И Средневековье. Возрождение: Курс лекций / Под ред. С.Д. Серебряного . М.: Российск, гос. гуманит. ун-т,1998.429 с.. 1998

Еще по теме Часть первая:

  1. Часть первая. ОБЗО
  2. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ВЫСОКАЯ ТЕХНОЛОГИЯ
  3. Часть первая Древний Восток
  4. Часть первая. ВВЕДЕНИЕ В ЭКОНОМИКУ
  5. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ XVI в. - 60-е годы XIX
  6. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.Почему брендинг является стратегическим
  7. Часть первая ВРЕМЯ ИСПЫТАНИИ (1900-1945)
  8. Часть первая Как стать магнитом для денег
  9. Часть VIII. Фирменный стиль как составная часть брендинга
  10. 3.2.1. Законопроект "О внесении изменений в часть первую и часть вторую Налогового кодекса Российской Федерации в связи с созданием консолидированной группы налогоплательщиков"
  11. ПЕРВАЯ ПОПЫТКА
  12. Первая республика.