<<
>>

IV Возражения. — Наказание (следующее за фактом) не может быть отождествляемо с обороной (предшествующей факту). — Социальная оборона не является обороной юридической. Действительное происхождение права в его индивидуальной и социальной форме. — Социальная оборона и классовая оборона в уголовном правосудии. Преступность атавистическая и преступность эволютивная

54. Опровергнутые таким образом возражения еще более определенно подтверждают первую часть нашего общего вывода — ту часть, которая кажется наименее еретической, а именно что карательная функция сводится исключительно к простой обороне общества.

Остается доказать вторую часть, являющуюся достоя-нием одной позитивной школы: она исключает совершенно из карательной функции всякие критерии ответственности или нравственной виновности и выдвигает вместо них гораздо более положительный критерий, который во всяком случае нельзя оспа-ривать исходя исключительно из различных религиозных или философских верований и умственных привычек.

Это положение, которое составляет достояние одной позитивной школы и на которое я впервые указал в своем сочинении 8и1 сИгНо Ш ритге соте /ипуопе $ос1а!е (в РгскМо Ш ржЫаМа, 1882, III, /азе. 1), теперь признано другими позитивистами и некоторыми эклектиками; теперь оно получило право гражданства в научном мире, оставшись неизменным в своих основных чертах.

Однако, чтобы избежать двусмысленности в выражениях, на которой некоторые противники основывают свою критику наших взглядов94, хорошо было бы прежде всего точно установить термины проблемы и значение этих терминов, как-то: вменяемость, виновность, ответственность, наказуемость и др.

Вот два крайних и противоположных полюса рассматриваемого вопроса: с одной стороны, преступление индивида, а с другой стороны — наказание, определенное законодателем и применяемое судьей. Разрешение всей проблемы заключается в определении тех условий, при которых можно было бы соединить исходную точку с точкой конечной.

Первым очевидным условием является то, чтобы преступление было совершено тем самым человеком, который привлекается к суду. Это значит, что прежде всего необходима наличность физической вменяемости, позволяющей материально вменить определенное физическое или мускульное действие (ибо всегда таковое есть налицо, даже в так называемом нравственном участии соучастника, каков, например, подстрекатель к преступлению или приказавший его выполнить) тому человеку, который его действительно выполнил.

Это значит, что действие должно быть приписано именно ему, и вот почему существенным и основным пунктом, первым условием при практическом отправлении уголовного правосудия является материальное, прямое или косвенное доказательство того: 1) что преступление совершено; 2) что оно совершено именно привлеченным к суду и что, следовательно, деяние это является его деянием. Но чтобы увериться в том, что это деяние — действительно его деяние, нужно установить, что не только материально он его выполнил, но что оно является последней фазой происходившего в нем физически свободного фи- зиопсихического процесса, на который я указывал, рассматривая вопрос о свободной воле.

Если какое-нибудь лицо по принуждению другого совершает деяние, которое ему не следовало совершать, или не выполняет действие, которое ему нужно было бы совершить, то оно является лишь орудием в руках другого; учинившим это деяние нужно считать то лицо, которое принудило совершить или не совершать его; как говорил ИЪПа&оп, «он не действует, им действуют другие»95.

И поэтому в таких случаях тот, кто по принуждению физически выполнил преступление, не является ни ответственным, ни наказуемым, не потому, что он «не свободно желал», и не потому, что он вообще «не желал» (я впоследствии буду говорить об эклектической теории «умысла»), но исключительно потому, что он не является лицом, учинившим преступление, и что, следовательно, преступление не является его преступлением, не служит выразителем его личности, его индивидуальной манеры реагировать на воздействия внешней среды.

Но если уже установлено, что преступление действительно совершено подсудимым, что оно выражает собой его индивидуальную и физически свободную манеру реагировать на явления внешней среды, то есть если уже установлена его вменяемость физическая, то спрашивается, достаточно ли этой физиопсихиче- ской причинной связи между деянием и лицом, его учинившим, чтобы признать последнего наказуемым, то есть чтобы установить также и его политическую вменяемость или наказуемость, или нравственную ответственность (ибо эти выражения суть синонимы)?

Вот в чем состоит весь вопрос.

Классическая школа постоянно говорила и говорит сейчас еще, что для того чтобы установить связь между политической вменяемостью или уголовной ответственностью, с одной стороны, и вменяемостью физической — с другой, необходима наличность — в качестве промежуточного звена и сопйШо зте диа попо — нравственной вменяемости, нравственной ответственности или нравственной виновности, ибо все эти выражения означают одно и то же.

А эта нравственная ответственность определяется двумя условиями: свободной волей и нормальным разумением (сознанием) лица, учинившего преступление.

Позитивная школа, наоборот, находит, что свободной воли не существует и, значит, не существует ни ответственности, ни виновности, ни нравственной вменяемости. Отсюда не следует, однако, что должна исчезнуть и политическая вменяемость или уголовная ответственность, то есть наказуемость преступника. Позитивная школа, наоборот, заявляет (и в этом заключается ее коренное нововведение), что физической вменяемости вполне достаточно, чтобы обосновать уголовную ответственность за преступление; но при этом, однако, она стремится установить другие объективные и субъективные условия для применения разных форм наказания, то есть общественной обороны, к различным категориям преступников и преступлений, как я укажу в § VI и VII.

После второго издания настоящего сочинения появилось много эклектических теорий, занимающих промежуточное место между теориями классической и позитивной школы; разбором их я займусь позднее. Все они считают необходимой наличность нравственной ответственности для наказания при наличности физической вменяемости для связи между преступлением и наказанием и, разнообразя критерии этой нравственной ответственности, признаваемой ими необходимой, хотят установить ее независимо от критерия «абсолютной свободы воли», из которого исходит чисто классическая доктрина.

Все же какой бы теории мы ни стали придерживаться, остается бесспорным, что термины «вменяемость» и «ответственность» равнозначащи и что их значение изменяется только в зависимости от сопровождающих их прилагательных, смотря по тому, говорят ли об ответственности или вменяемости физической, нрав-ственной, уголовной96.

На эту вторую часть проблемы, то есть на независимость уголовной ответственности от ответственности нравственной, я указывал сначала в своем сочинении 3и1 1е йгоИ сН рип1г сотте /ипсНоп зоаа1е (1882), а затем разработал этот вопрос во втором издании настоящего сочинения, чтобы ответить не только на лестное приглашение доброжелательного критика97, но также и главным образом на то возражение, которое нам очень часто приводят лица, не освоившиеся с новыми взглядами современной социологии. Это возражение состоит в том, что согласно нашей теории функция наказания сведется к простой механической обороне, отрешенной от всякой высшей нормы права, и под предлогом общественной пользы будет узаконено запрещение невредных поступков и придан социальный авторитет тирании произвола98. «Таким образом, одинаково можно будет казнить невинного и виновного, если смерть первого признается столь же полезной, как смерть второго»99.

Данное возражение, скажем это теперь же, опровергнуто как историей, так и логикой. Историей, — потому что, как говорит агаЫ'тт, «что такое история, если не кровавый мартиролог бесчисленного множества жертв, павших из-за невежества, суеверия, тирании, жестокости тех, кто обладал правом наказания», имен-но в то время, когда юристы говорили, как они говорят и сейчас, о справедливости, о божественной миссии или о высших и абсолютных нормах права. Логикой, — ибо, кроме того, что это возражение доказывает слишком много, нужно заметить, что задача науки кончена после того, как она установила свои нормы (вечной и абсолютной справедливости — скажут наши противники, социальной и относительной справедливости — скажем мы). Одно из двух: или общественная власть, орган, выполняющий социальную функцию, следует указаниям науки, — в таком случае «произвол» исчезает; или же она им не следует, — и тогда мы скажем, что злоупотребление принципом никогда не доказывает его несостоятельности. Наука может только констатировать это злоупотребление, чтобы добиться его прекращения или по крайней мере чтобы подчеркнуть его существование, указывая на него общественному мнению и способствуя той борьбе за лучшее право, из которой проистекают все социальные и законодательные реформы.

Таковы правила правовой и общественной жизни, правила всего того, что касается сохранения порядка, который стремится установить позитивная школа; она выводит их не из субъективных принципов, не а рпоп, но из наблюдения над ежедневными фактами.

Выше (в § II, № 47), когда мы изучали естественную эволюцию оборонительной реакции в отношении деяний, вредных для отдельных лиц и всего общества, мы наблюдали, как факты изменялись с течением времени. Теперь мы должны дополнить сказанное, изучая типичные и красноречивые факты современной общественной жизни, на которые до сих пор не обратили внимания криминалисты.

От равновесия планет до кристаллизации минералов, от первых движений живой организованной материи до индивидуальной жизни животных и человека, от общественной связи зоофита с его колонией и до общественных отношений человека к тому обществу, членом которого он состоит, жизнь всегда и везде представляется постоянной и непрерывной сменой действий и противодействий. Говоря исключительно о живых существах, можно сказать, что всюду, где живет животное или человек, существует представление об известной санкции, то есть реакции.

А так как человек стоит на высшей ступени грандиозной лестницы жизни, он подчиняется тем же санкциям, которым подчинены и низшие организмы, — санкциям, свойственным ему, как и всякой частице материи. Затем на него действует и санкция более высокого порядка, свойственная, впрочем, не исключительно ему, а также высшим животным; но только у людей она стоит на более высокой ступени развития и более сложна: это — общественный порядок.

В природе различают: порядок физический, биологический и общественный; им соответствуют три крупных вида реакции или санкции: санкция физическая, биологическая и социальная101.

Человек или животное, нарушающие бессознательно, невольно, даже по принуждению закон природы, встречают со стороны самой природы неизбежную реакцию или санкцию. Тот, кто чересчур высовывается из окна, даже с самыми нравственными, самыми лучшими намерениями, падает и умирает. Это — санкция физическая.

Тот, кто переполняет свой желудок, затрудняет себе пищеварение и испытывает страдания; тот, кто переутомляет себя физически или психически, идет навстречу целому ряду болезней и часто окончательно разрушает свою физиологическую или духовную жизнь. Это — санкция биологическая.

Прохожий, который по рассеянности, не желая никому вредить, задевает другого, вызывает с его стороны реакцию или на словах, или в форме какого-нибудь поступка; если он станет утверждать, что не имел дурных намерений, реакция уменьшится, но все же произойдет; о нем установится нелестное мнение; если такого рода рассеянность постоянно повторяется, это мнение о нем начинает распространяться и создаст вокруг него атмосферу одиночества или будет доставлять ему постоянные унижения, не говоря уже о возможных для него печальных материальных по-следствиях. То же может случиться со всяким сплетником, невеждой, гордецом, скупым и т.д.

Купец, который разоряется не по недобросовестности, а вследствие чрезмерной доверчивости к другим, и предприниматель, который честным путем хочет открыть новый источник богатства и которому это не удается, впадают оба в нищету и беспомощное состояние.

Тому, кто совершенно добросовестно совершает какое-либо деяние, противоречащее предписаниям закона, придется узнать, что его сделка считается ничтожной, и в ущерб себе нести все последствия этой ничтожности.

Человек, причинивший вред другому, даже нечаянно, даже не своими личными действиями, а благодаря поступку своего сына, слуги или принадлежащего ему животного, обязан вознаградить потерпевшего.

Если несчастный сумасшедший, побуждаемый безумной мыслью сделать добро, нападает на прохожего, он рискует быть раненым или убитым; достаточно даже, чтобы он вышел на улицу и начал буйствовать, никому не причиняя вреда, чтобы его лишили свободы и заперли в дом умалишенных.

Если кучер, честно выполняющий свои обязанности, без дурного намерения, следовательно, совершенно невольно искалечит или убьет прохожего, то его присуждают к тюремному заключению, которое может послужить причиной его материального разорения и нравственной гибели.

Вот разные формы социальной санкции; можно увеличить число примеров каждой из них. Они сводятся к следующим видам (побуждающей) социальной санкции: санкция общественного мнения, экономические последствия, ничтожность совершенных деяний, возмещение убытков, претерпеваемое насилие (или в случаях законной обороны, или при административных мерах).

Положительный смысл этих санкций, форма и интенсивность которых меняется в зависимости от различных вызывающих их деяний, состоит, как замечает Но1тез, в том, что «общественная жизнь людей приводит к необходимости определенного среднего поведения; этому среднему поведению приходится принести в жертву некоторые индивидуальные особенности, которые переходят его границы. Если человек от рождения раздражителен и неловок и поэтому его постоянно преследуют неприятности, от которых приходится страдать и ему, и его ближним, то только на небе ему простятся его прирожденные недостатки: но здесь, на земле, его проделки так же неприятны окружающим, как умышленные или неосторожные поступки. Поэтому окружающие его лица имеют основание требовать, чтобы он встал с ними на один уровень, а установленные ими суды имеют основание не считаться с его личными особенностями»102.

Но общим, постоянным и существенным признаком всех этих бесконечно разнообразных форм реакции и социальной санкции, независимо от того, соединяются ли они с обычаями и с правилами приличий или представляют принудительную социальную санкцию, служит тот несложный, но чрезвычайно важный факт, что сама санкция никогда не зависит от воли и от нравственной виновности действующего лица. Надо заметить, что этот признак также присущ другим категориям естественных санкций — санкции физической и санкции биологической.

И если от форм санкции побуждающей мы обратимся к формам санкции вознаграждающей (которые в будущей общественной жизни будут получать все большее значение по мере того, как станет ослабевать современный фетишизм наказания, приводящий к тому, что всюду — в семье, школе и обществе — только и думают о репрессии, которую считают способной управлять поведением людей), то увидим, что столь же объективной и автономной является и санкция, сопровождающая добрые, то есть полезные обществу, деяния, которые влекут за собой различные виды вознаграждающей санкции.

Действительно, вознаграждая, социальная санкция всегда независима от воли и усилий вознаграждаемого: певица с прекрасным голосом, вдохновенный поэт, человек, обладающий пленительной внешностью, пользуются всеобщим вниманием и симпатиями, хотя ничего не сделали, чтобы приобрести свои дарования. Даже без устали трудясь и принося более или менее заметные жертвы, человек может достигнуть видного положения в обществе и, следовательно, пользоваться всеми преимуществами, сопряженными с вознаграждающей санкцией, только при условии природных способностей и при благоприятствующих условиях внешней среды (причем эти способности и эти условия совершенно не зависят от его свободной воли). Если бы успех зависел только от нас, от нашей свободной воли, то все — за исключением идиотов — были бы знамениты; но для того чтобы достигнуть этого, необходимо много данных: «уоиЫг с'ез(рото'иъ, но только при условии, чтобы существовала возможность желания.

Однако до сих пор, начав с реакции общественного мнения, мы дошли до уголовного осуждения, но еще не перешли на настоящую почву права наказания, на почву преступности, мошеннических, вредных деяний; мы оставались либо в лежащей вне закона сфере общественного мнения и экономического строя, либо в сфере, подчиненной законам гражданского или административного права, а не уголовного права в собственном смысле. Но теперь перед нами раскрывается обширная область преступных деяний в собственном смысле и тех действительно уголовных санкций, которые направлены против них.

Вор, ворующий с насилием или без него, чтобы приобрести незаконную выгоду, убийца, предумышленно убивающий человека, чтобы удовлетворить свое чувство мести, изнасилователь, охваченный чувством животного сладострастия, коммерсант, обманно объявляющий себя несостоятельным должником, клеветник, желающий погубить свою жертву, и т.д. — все они навлекают на себя (в тех случаях, конечно, когда она их настигает) суровую социальную санкцию в форме настоящих наказаний в собственном смысле этого слова. В этом и заключается правосудие.

Неизбежность социальной санкции считается бесспорной как при этих преступлениях, так и при других, о которых мы до сих пор упоминали. Весь вопрос заключается только в том, зависит ли эта социальная санкция от наличности «свободной воли» и, следовательно, от «нравственной виновности», как утверждает классическое направление науки уголовного права и наряду с ним уголовное законодательство. Позитивная школа оспаривает и отрицает эту зависимость.

В самом деле, с какой стати общество, которое строго реагирует на все бесчисленные случаи противообщественных поступ-ков, не стараясь отыскать в них элемент свободной воли и нравственной вины, станет требовать наличности этого элемента, как сопйШо зте диа поп оборонительной реакции, раз дело идет о других, не менее противообщественных поступках? Достаточно на момент отрешиться от прежних предрассудков, от умственных навыков и сентиментальных привычек, чтобы сейчас же заметить, что эта реакция или социальная санкция по отношению к поступкам, нарушающим условия человеческого существования, является естественным, необходимым и неизбежным фактом как в мире физическом, так и в области биологической и социальной.

Если теперь мы рассмотрим серию различных видов социальной санкции, существующих в сферах, лежащих вне закона, а также в сфере гражданского и административного права и в сфере уголовного права, — начиная с низшей, то есть с простой санкции общественного неодобрения и кончая высшей, то есть присуждением к наказанию за настоящее преступление, — то легко увидеть, что традиционная теория, считающая нравственную вину необходимым условием наказуемости, превращает наказание в собственном смысле в произвольное исключение из всей серии не только естественных, но и социальных санкций; ибо в одну только из форм социальной санкции — в санкцию уголовного права — эта теория вводит элемент «нравственной виновности», совершенно неизвестный и игнорируемый всеми иными формами санкции. Следовательно, наша позитивная теория, которая не требует наличности этого элемента как для социальной санкции, так и для других, обладает тем большим преимуществом — слу-жащим в то же время новым доказательством справедливости этой теории, — что она, не нарушая универсального детерминизма (теллурического, органического, социального), согласует эту уголовную санкцию со всеми другими естественными санкциями (физическими, биологическими, социальными). Таким образом, наша теория подчиняет эту санкцию естественным законам и придает ей этим гораздо более прочное положительное основание, чем загадочная и столь горячо оспариваемая «нравственная свобода»103.

Конечно, поддерживая взгляды, подобные тому, что уголовная ответственность преступника не должна зависеть от его нравственной свободы или виновности, мы слишком сильно поражаем обычные предрассудки, чтобы не вызвать живых возражений и не услышать обвинения в желании произвести научные и социальные перевороты. Но так как этот взгляд в антропологии вытекает из положительного наблюдения над ежедневными и постоянными фактами; так как он в социологии согласуется со всем строем человеческой жизни, то, мне кажется, с ним должны согласиться все, кто не предубежден против него заранее; и я убежден, что он в конце концов восторжествует и уничтожит все возражения вследствие своей несокрушимой силы, основанной на соответствии с повседневной действительностью.

Может ли этот взгляд не восторжествовать? Он настолько не революционен, несмотря на то, что с первого взгляда представляется таковым, что его признавали первобытные законодательства, которые еще не были подчинены религиозным идеям и вытекающим из них нравственно-социальным идеям104. Мало того, наша теория более или менее открыто принята нашими гражданскими и уголовными кодексами.

Действительно, когда наши уголовные кодексы наказывают тюремным заключением или штрафом «неумышленное убийство и нанесение ран», то эту санкцию они основывают на каком-либо ином элементе, чем умысел или нравственная ответственность. Также и гражданские кодексы объявляют ответственным и поэтому обязанным возместить убытки всякого, причиняющего вред другому не только по неосторожности или по небрежности, не только за деяние других лиц, но и за принадлежащего ему животного «безразлично, находится ли это животное под его присмотром или убежало и заблудилось» (Ит. гр. ул., аг1. 1152 и след.); эти кодексы, повторяю я, очевидно, исходят не из идеи нравственной ответственности105.

Вот почему один криминалист-классик сказал, что для того чтобы наказывать за неумышленные преступления, «общество должно выбирать между необходимостью предупреждать материальный ущерб и принципами справедливости, которые запрещают наказывать лиц, не имеющих никакого намерения нарушать законы. В том случае, если общество предпочтет безнаказанность, оно оставит социальное зло без лечения; если же оно накажет виновника, оно покарает гражданина, нравственно невинного»м.

Отсюда ясно, что до сих пор криминалисты-классики ложно представляли себе проблему ответственности; ибо, во-первых, все их внимание было поглощено цивилизованным человечеством, подчиненным уже идеям религиозной морали или проникнутым пережившим их идеалом; во-вторых, они ограничивались в своих исследованиях исключительно областью уголовного права. Наоборот, наш взгляд на эту проблему гораздо шире; он более соответствует действительности; это происходит потому, что, изучая проблему, мы не довольствуемся рассмотрением цивилизованного человеческого общества; с двоякой точки зрения сосуществования и преемства мы изучаем естественную эволюцию этой проблемы, начиная с животных обществ и диких племен и кончая нашим временем, и изучаем современные условия, составляющие результат этой эволюции, не только с уголовно-правовой точки зрения, но и с точки зрения разнообразных форм индивидуальной деятельности, и социальной реакции или санкции, соответствующей этим формам.

Итак, оторвав вопрос о наказуемости преступника от шаткой и спорной базы нравственной ответственности и заменив ее действительно устойчивым основанием, стоящим вне всяких теоретических или философских споров, мы резюмируем следующим образом свои исследования.

С одной стороны, общество — это живой естественный организм107. И подобно тому как всякий животный организм живет посредством непрерывного процесса ассимиляции и дезассими- ляции, который ведет к благосостоянию индивида и составляет даже первое условие его существования, подобным же образом человеческое общество может существовать и процветать только при неустанном процессе ассимиляции, естественной (рождения) или искусственной (иммиграции), и дезассимиляции, тоже или естественной (смерть), или по необходимости, искусственной (эмиграция, удаление из общества лиц противообщественных, не ассимилирующихся вследствие заразных болезней, сумасшествия, преступности).

Таким образом, функция охраны общества от преступности становится одной из форм общественного подбора, всегда играв-шего столь видную роль в эволюции человечества. По этому поводу, проводя аналогию между «естественным дарвинизмом» и «дарвинизмом общественным», некоторые стали требовать чрез-мерного подбора; так, например, Саго/а1о требует смертной казни прирожденных преступников. Но, с одной стороны, уголовное правосудие является не только функцией подбора; уголовное правосудие есть или скорее должно выполнять функцию предо-хранительной клиники. С другой стороны, точка зрения чистого подбора (дарвинизм) должна быть дополнена в социальной и биологической области точкой зрения приспособления к среде (ламаркизм); отсюда следует, что, когда речь идет о социальной санкции, направляемой против преступления, или о приспособлении вновь к общественной жизни лица, уже осужденного, мы должны, как увидим в следующей главе, придавать большое значение влиянию социальной среды на преступность.

Во всяком случае при лечении преступности, как и при лечении всякой общей или душевной болезни, необходимо удалять из общества тех лиц, которые всего менее приспособлены к жизни.

Основная задача человеческого существования и условие вся-кого прогресса заключались в приспособлении человека к постоянной жизни с другими людьми; приспособление это в течение целого ряда столетий достигалось постоянной дисциплиной, которая часто принимала чрезвычайно суровые и кровавые формы108.

Но удаление преступников из общества может быть признано полезным и нормальным средством общественного подбора, только при такой общественной организации, которая, удаляя всех вырождающихся, действительно обеспечивает переживание лучшим; в наше время, однако, наблюдается переживание тех, которые или в качестве угнетателей, или в качестве угнетенных лучше приспособились к современной общественной среде.

Как бы то ни было, уголовное правосудие, отрешившись прежде всего от всякого другого характера и выступая единственно в виде функции охраны общества, должно рассматривать преступление как результат индивидуальных аномалий и как симптом социальной болезни, необходимо требующей удаления противообщественных лиц, для изолирования, таким образом, заразных элементов и оздоровления среды, где развиваются их зародыши.

С другой стороны, существование каждого животного складывается из внутренней, или биологической, жизни и из жизни внешней, жизни общественной, или социальной; обе они становятся тем шире и сложнее, чем выше стоит животное на зоологической лестнице. У человека, до сих пор стоящего на высшей и на самой совершенной ступени этой лестницы, жизнь общественная принимает необычайное развитие по сравнению с низшими животными; затем она все более растет и усложняется по мере того, как человек выходит из дикого состояния и становится на все более высокую ступень цивилизации; это зависит от того, что происхождение каждого индивидуального акта, как фи-зиологического, так и психического, кроется всегда не только в личности данного субъекта, но также и особенно (вследствие наследственных и непосредственных влияний) в том обществе, к ко-торому он принадлежит109.

А общественная жизнь есть не что иное, как неопределенная во времени и пространстве смена действий и реакций, без которых она не может существовать. Отсюда следует, что всякий индивидуальный поступок, каким бы безразличным он ни казался, вызывая множество движений в физической среде, всегда и в социальном организме вызывает реакцию, соответствующую ему качественно и количественно, со стороны отдельных лиц, со стороны целого общества или его представителей.

Но как бы мы ни стали называть различные социальные реакции, соответствующие каждому индивидуальному поступку, нужно, как в случаях вознаграждения за причиненные убытки или в случаях штрафа, налагаемого в уголовном порядке, так и в случаях принудительного заключения в дом умалишенных или в тюрьму, отрешиться от той мысли, что общество наказывает за нравственную вину для того, чтобы мстить или восстановить на-рушенное право, или же чтобы выполнить акт воздающей справедливости. Наказывая, общество выполняет только функцию обороны или охраны; здесь нет места чувству злобы, нет даже намека на желание жестоко поступить с осужденными, но нет также места и малейшей сентиментальности по отношению к этим, конечно, всегда несчастным, но и всегда более или менее опасным существам.

Эта оборонительная функция общества напрасно носит название права наказания', не только потому, что она выполняет иногда—я даже скажу, чаще всего — такими средствами, которые не имеют в себе ничего карательного (мы в этом скоро убедимся), но еще больше потому, что со словом «наказание» всегда связывается средневековое представление об искуплении и воздаянии как конечной цели его и о горе и мучениях, с помощью которых эта цель может быть достигнута; эти средства впоследствии сами превращаются в цель наказания. Ибо постоянно приходится наблюдать то психологическое явление, что если начинаешь желать чего-нибудь, как средства (например, книг для получения образования, денег для удовлетворения своих потребностей), то в конце концов начинаешь видеть в этом средстве цель (поэтому неразрезанные книги наполняют шкафы библиофила и деньги скопляются в сундуках скупого).

Отныне, наоборот, социальная функция должна будет стремиться к одной только цели — к благосостоянию общества; одним из первых условий для достижения ее нужно считать уважение к человеческой личности — как к личности преступников в учреждениях, куда они помещаются как в клинику, так и к личности больных в больницах или сумасшедших в домах для помешанных110.

Рассуждая аналогичным образом, надо прийти к заключению, что разные противообщественные поступки, вызывающие индивидуальную или общественную реакцию, не должны быть все подводимы под название преступлений не только потому, что в числе их некоторые совершаются сумасшедшими или не вызваны дурным намерением, и даже с точки зрения общественного мнения не могут быть отнесены к настоящим преступлениям1", но особенно потому, что понятие преступления всегда вызывает представление о свободной воле, которая уклоняется (по-латыни йеИщиЩ от прямого пути, а такой взгляд противоречит данным психологии. В настоящее время лучше было бы последовать примеру Сагтщпат (ему уже последовал ВегепШ), который не говорит не о преступлении, не о наказании, но о нападении и обороне', а еще лучше будет, — когда научные данные о происхождении преступности проникнут в сознание общества, — говорить только о нравственной болезни и о клинике, предохраняющей от нее.

55. Но оставим слова, которые в конце концов изменяют свой смысл по мере того, как меняются идеи. Так случилось со словом «наказание»; первоначально оно обозначало компенсацию, а не акт воздающей справедливости112.

Теперь же, если мы исключим из области юриспруденции понятие нравственной ответственности, которую оспаривает позитивная психология, которую невозможно определить и которая во всяком случае относится к области морали и религии, и пожелаем избежать со стороны наших противников упреков в том, что мы превращаем уголовное право в механическую борьбу слепых и грубых сил, низводя судей на один уровень с убийцами, — то какой критерий можем мы выставить в качестве основания и нормы оборонительно функции общества?

Сиуаи, резюмируя взгляды наиболее известных английских психологов на проблему нравственной ответственности, справедливо заметил, что, отвергнув свободу воли, они «в конце концов принуждены обращаться к ответственности социальной»"3. Разбирая затем в очень краткой главе взгляды Стюарта Милля на социальную ответственность, проницательный критик открыл не-сколько слабых пунктов в отрывистых указаниях этого психолога, который кончил главу словами: «Английская школа отвергла существование (нравственной) свободы и, следовательно, уничтожила возможность установить совершенную и вполне законную (?) санкцию. Хорошо; однако нужно смело ставить вопросы и логично на них отвечать».

Именно так я старался поступить в другом месте и снова повторяю это здесь и стараюсь скомбинировать лучше свои мысли, чтобы сделаться более достойным похвал другого благосклонного критика"4.

Два нераздельных полюса, с которыми приходится иметь дело всякой социальной науке, отражающей жизнь, есть личность и общество; и если вы станете отрицать, что основание ответственности лежит в личности, то вы должны искать его в обществе.

Не касаясь других спорных вопросов социологии и права, я могу сказать только, что естественные науки и позитивные нравственные науки все признают следующее положение: к какому бы виду ни принадлежал индивид, он никогда не существует только как таковой, сам по себе (как говорят немцы — 5е1Ьх{м>ехеп), но всегда как член, как элемент какого-нибудь общества (СНеёжзеп). Клетка, ткань, орган существуют в биологии в теле животного только как части целого; также и человек, семья, община существуют в социологическом смысле только как члены более обширного общества. Только таким образом они и могут существовать в социологическом смысле, потому что без общества нет права, а без права немыслима совместная жизнь людей. Вот почему две противоположные системы — система аб-солютного и метафизического индивидуализма и система абсолютного и метафизического коммунизма — одинаково далеки от истины: с одной стороны, личность не может существовать самостоятельно, без общества, с другой — общество не может суще-ствовать отдельно от личности со всеми ее органическими и психическими особенностями. Итак, если в вечной борьбе между личностью и обществом мы отнимем у последнего возможность оправдывать оборонительную функцию нравственной ответствен-ностью отдельного лица, то нам останется только два возможных решения: или вообще лишить общество этой функции, или выставить в* ее оправдание принцип ответственности социальной.

Но невозможно оспаривать тот факт, что государство, общество как живые организмы имеют право на самосохранение или, лучше сказать, поставлены в естественную необходимость, как всякое живое существо, защищаться своими средствами, которые принимают только разные формы в зависимости от различий между индивидуальным и социальным организмами. На всякий аргумент, выставленный против этого, общество и за него государство (которое является его юридическим выражением) ответили бы — подобно древнему философу, услышавшему отрицание движения, — реальным выполнением функции обороны и самосохранения.

Таким образом, падает обычное возражение представителей традиционных идей — возражение, которое они повторяют с упорством, достойным лучшего применения, и которое заключается в том, что, раз человек несвободен, то не может быть и речи о его нравственной ответственности, и что, следовательно, общество не имеет никакого права наказывать его.

Это возражение понятно, если его выставляют приверженцы нравственной свободы. Но его выставляют и многие детерминисты-метафизики; Роберт Оуэн, например, кладет его в основу всей своей социалистической системы. Но в области юриспруденции против этого возражения говорит тот факт, что общество поставлено в неизбежную необходимость самозащиты. Относительно же вопроса о нравственном оправдании достаточно заметить, что тут исчезает всякое противоречие, как только слово «наказание» теряет то мистическое значение, о котором мы только что упоминали, и как только начинают рассматривать индивидуальное деяние, с необходимостью обусловленное предшествующими причинами (преступление), как определяющую причину одинаково необходимой социальной реакции (наказания), или, при отсутствии такой реакции, реакции индивидуальной, не менее необходимой (законная оборона).

Как я писал в другом месте (Теопса йе11' триШЬИИа, 1878. С. 422), основываясь на взглядах сторонников свободной воли и вытекающей отсюда нравственной ответственности, преступник может сказать государству: «на каком основании ты наказываешь меня за деяние, от совершения которого я не в силах был удержаться?» Но, основываясь на наших взглядах, государство отве-тит: «на том единственном основании, что и я не могу воздержаться и не наказать тебя во имя охраны права и общества». Оба поступают в отношении друг друга одинаково, и, следовательно, справедливость не нарушается. Если преступник захочет уничтожить принадлежащее обществу право наказывать его, говоря словами Ке1сГа (Еззшз, IV, гл. I), «что он творит зло, потому что не может поступить иначе, что для необходимости законы не писаны», то государство может ответить ему: «но и я наказываю, потому что не могу поступить иначе; и я говорю: для необходимости законы не писаны».

Напрасно наши противники, рассматривая проблему ответственности в связи с отрицанием свободы воли, рассуждают односторонне и становятся на точку зрения одного только преступ-ника. Купец, рассчитывающий нажиться на весе, покупая товар на экваторе и продавая его у полюсов, ошибается в расчете, так как, обращая все внимание на товар, он забывает, что и весы также становятся тяжелее у полюсов, так как там они ближе к центру земного шара. Аналогичную ошибку совершают и те, которые все свое внимание обращают на личность и считают несправедливым всякое наказание, назначенное за деяния, нравственно несвободные. Конечно, если бы преступник повиновался нравственной необходимости, а государство было бы нравственно свободно, то всякое наказание, присужденное последним за деяние, которое не могло не совершиться, нужно было бы считать нелепым; но если и государство или его представитель поставлены в необходимость наказывать, то есть обороняться, тогда все становится логичным и естественным, то есть тогда все вполне согласуется с универсальным детерминизмом. То же можно сказать относительно всех явлений повседневной жизни: если меня оскорбляют и я реагирую, то напрасно мне говорят, что не нужно обижаться, так как мой обидчик не обладает свободной волей, ибо и я со своей стороны не могу не реагировать: меня оскорбляют по необходимости, по необходимости реагирую и я.

Вместо того чтобы предоставлять полную свободу физиопси- хической экспансивности детей и учеников, а потом подавлять неизбежные эксцессы, стараясь главным образом и совершенно тщетно воздействовать на них приказаниями и угрозами, гораздо лучше следить за их деятельностью, придавая ей полезное направление, приурочивая к подходящим занятиям и особенно освобождая их от потрясений и раздражающих разочарований. То же самое можно сказать и о взрослых, и о их совместной жизни в обществе.

Конечно, чувство общества, еще не вышедшее из-под влияния старых взглядов, все еще противится позитивному воззрению на право социальной обороны и, следовательно, мешает распространению наших взглядов среди большинства, которое именно основывает свои суждения не на тщательных и детальных исследованиях, но исключительно на внушениях чувства и умственных предрассудках. Действительно, непосредственное чувство говорит против нас. Хорошо, пусть так: в сущности, и теперь — даже если отвергнуть научные доводы новой школы — гражданин всегда или почти всегда несет социальные последствия своих деяний, выражающиеся или в возмещении убытков в гражданских делах, или в наказаниях за полицейские нарушения и неумышленные проступки, или в заключении в сумасшедший дом или в тюрьму. Но между первыми случаями и последним существует громадное и коренное различие; это различие состоит в том, что в случаях причинения вреда, полицейского нарушения, неумышленных деяний, заключения в дом умалишенных общественное мнение не налагает на субъекта позора, презрения и ненависти; между тем преступник, заключенный в тюрьму за действительное преступление, признается нравственно испорченным и покрывается бесчестием.

Возражение очень серьезное, потому что оно основано на реальном факте, то есть на свойственном всем чувстве, а не на каком-нибудь рассуждении. Однако оно имеет только относительное значение и нисколько не уничтожает истинности наших взглядов, хотя и может затруднить их распространение.

Можно возразить прежде всего, что в случаях возмещения убытков, в случаях наказания за неумышленные проступки, в случаях заключения в дом умалишенных со стороны общества проявляется известная нравственная реакция, правда, более или менее изменчивая, но всегда влекущая за собой неуважение или меньшее уважение. Но, кроме того, опыт показывает, что и чувство под влиянием прогресса в конце концов изменяется с течением времени в зависимости от господства тех или других взглядов. История дает нам красноречивые примеры этого. Менее 100 лет тому назад сумасшедших наказывали как преступников; они были предметом общего отвращения, потому что их злой воле приписывали те поступки, которые являлись следствием больного организма"5.

Только после усиленных доводов СЫаги%1 и РтеГя, предше-ствуемых, как показал Л/УШ"6, доводами УаЬаЫа <1'1то\а, общество убедилось в том, что на безумие нужно смотреть как на болезнь, которая, как всякая другая болезнь, требует забот врача, а не бича тюремщика. И, однако, было время, когда всякий, кто стал бы утверждать, что несчастного безумца, несчастного демо- номана нельзя считать ни нравственно ответственным за его помешательство, ни злым, ни достойным наказания или презрения, неприятно поразило бы общественное мнение, которое не признавало виновности только в случаях очевидного буйного помешательства. Внешний вид больных и невежество врачей спасали буйного маньяка и заковывали в кандалы и возводили на костер страдающего безумием и галлюцинациями.

Только после медленной эволюции психиатрии и общественного мнения совершился переворот, который привел к современному взгляду на сумасшедших как на лиц, не ответственных за свои деяния. Как очень хорошо указал /)м6мшол117, в начале XIX века безответственность сумасшедших признавалась только в очень исключительных случаях: область преступлений (совершаемых по свободной воле) была очень обширна, в то время как область душевного расстройства (вследствие патологических условий) была очень узка. Ещшго1 сделал первый шаг вперед благодаря своей теории частичного помешательства или мономаний — теории, отвергнутой современной психиатрией, видящей в этом душевном расстройстве лишь наиболее яркий симптом психопатического состояния. Но тогда благодаря этой теории констатировали помешательство даже в случаях наименее ярко выраженного умственного расстройства. Следующий шаг вперед состоял в опровержении учения о мономаниях, которые рассматривались как самостоятельные носологические сущности, и в пос-ледовавшем затем признании безответственности сумасшедших, какова бы ни была видимая связь между каждым совершенным ими деянием и содержанием бреда, характеризующего их пато-логическое состояние"8.

После этого область психопатологии все более и более растет насчет области преступлений благодаря признанию так называемого нравственного помешательства, при котором мышление остается незатронутым или почти нетронутым, в то время как болезнь поражает только чувства, особенно нравственное или социальное чувство. Но как и в случае мономаний современная психиатрия не признает отдельного типа нравственно-помешан- ного с того времени, как Ломброзо доказал, что нравственное помешательство составляет признак именно прирожденной преступности. После гениального доказательства Ломброзо, сыгравшего в современной психиатрии роль как бы яйца Колумба, уголовная антропология вступает в последнюю фазу своего развития; фаза эта характеризуется тем, что здесь уничтожается всякое абсолютное разграничение между помешательством и преступлением, хотя они и различаются по своим клиническим признакам, как различаются своими клиническими признаками специальные формы безумия и преступления. Таким образом, сумасшедшие и преступники становятся членами многочисленной и несчастной семьи ненормальных, больных, вырождающихся, антисоциальных лиц119.

Итак, наиболее естественной и более всего отвечающей научной эволюции психиатрии и уголовной антропологии является выставленная мной теория социальной ответственности; эта социальная ответственность совершенно не зависит от какой-либо нравственной ответственности; ей подлежат все лица, которые совершают поступки, противоречащие условиям общественного существования. Впоследствии (в § VI и VI) мы применим формы и критерии общей социальной ответственности к специальным условиям, в которых находятся преступники, соответственно их подразделению на преступников душевнобольных, прирожденных, привычных, случайных и по страсти120.

Указав это радикальное обновление теории уголовного права, я не буду отрицать, однако, существования той старинной вражды, которую питают к этому обновлению общественное мнение и юристы. Так, под влиянием более или менее точных и полных теорий классиков о нравственной ответственности они смотрят теперь на преступников, как в былое время смотрели на тихих сумасшедших. Я не льщу себя надеждой уничтожить сразу, одним только рассуждением, это наследие прежних идей: мне слишком хорошо известно, что, по словам МаиМеу, «история показывает нам, что практическое применение наблюдается еще долгое время после того, как применяемая теория потеряла всякое доверие у людей». Но я твердо уверен в том, что рано или поздно наука приведет к изменению общественного мнения и к торжеству того взгляда, что и на преступников нужно смотреть, как на более или менее несчастных людей, ставших такими вследствие ненормального состояния их организма, толкающего их на преступление уже в самом нежном возрасте, или же не дающего им достаточно силы, чтобы противодействовать влияниям случайностей. И тогда преступники попадут в то же положение, в каком теперь находятся сумасшедшие: они перестанут вызывать ненависть, презрение, грубое обращение; но общество будет тем не менее поставлено в необходимость изолировать их, как оно изолирует сумасшедших от других людей, если превентивные меры окажутся недостаточными. Уже в наши дни, особенно при созерцании самых странных и жестоких преступлений, в общество начинает проникать намек на научный взгляд на преступление как на проявление индивидуального и социального патологического состо- яния121.

56. Итак, раз установлено — согласно общественному мнению или вопреки ему, — что за обществом должно быть признано право на самосохранение, даже независимо от нравственной ответственности отдельного лица, то единственным основанием науки уголовного права и соответствующей ему функции нужно считать только ответственность социальную.

Тем не менее эта идея, до сих пор совершенно не затронутая в сочинениях криминалистов122 и, наоборот, часто встречающаяся в сочинениях психологов и психиатров (81иаг1 МШ, Безрте, РоиШёе, МаиЖ1еу, Зрепсег, Агйщд, ЬотЬгозо, Ье Воп, КгаереИп, ИаИу, Ьасазза^пе, М'тг.1о$, Сиуаи и др.), не в состоянии служить осно-вой юридической системы, если сохранить ее в том первоначальном виде, в каком ее понимают123.

Эмбриональная идея социальной ответственности, содержащаяся в скрытом виде в приведенных до сих пор рассуждениях, в конечном итоге может быть выражена следующим образом: в сфере уголовного права, как в сфере права гражданского, и в сфере отношений, стоящих вне законов, всякий человек всегда и в каждом отдельном случае вызывает каждым своим деянием соответствующую социальную реакцию. Следовательно, он всегда несет естественные и социальные последствия своих деяний, за которые он является ответственным просто потому, что он их совершил.

Эта, как я выразился, эмбриональная идея, конечно, не в силах служить основанием целой карательной системы или, лучше, целой системы функции социальной обороны; вот почему в пос-ледующем изложении я укажу дальнейшие критерии, дающие возможность набросать эту систему в общих чертах. Но пока эта идея составляет краеугольный камень нового научного здания, она составляет высшее правило, благодаря которому, исключая из области юриспруденции этико-религиозный критерий «виновности» или «нравственной ответственности», получается возможность ответить положительно на часто выставляемый «грозный вопрос»: на каком основании человеку вменяются в вину его пре-ступления? На каком основании его считают ответственным?

Всем известно, что на этот вопрос традиционная философия юристов всегда дает один ответ: человек является ответственным за свои деяния, потому что он нравственно свободен в их выполнении и ответствен в той степени, в какой ему присуща эта свобода.

И, несмотря на то что отрицание свободы воли или нравственной свободы лишило этот ответ всякого научного основания, традиционная философия юристов все еще продолжает повторять свое с1е1епс1а СаПИа^о: «объясните тогда, почему человек ответствен за свои деяния, если они вызваны слепой, неизбежной судьбой?»

Пусть будет так! После всего сказанного мной я снова воспроизведу историю яйца Колумба и отвечу на этот «грозный вопрос» следующим образом: деяния человека могут быть ему вменены и, следовательно, он является ответственным за них, потому что он живет в обществе.

Вместе с Кота^пом мы разумеем под вменением возможность «приписывать определенное действие какому-нибудь лицу, как причине, вызвавшей это действие», а под ответственностью — возможность «признать это лицо обязанным возместить определенный убыток и понести определенное наказание вследствие совершения данного действия». Это значит, что существует вме-няемость материальная, потому, что ТШиз является автором того деяния, о котором идет речь, — и вменяемость социальная и юридическая, потому что ТШш обязан нести социальные и юридические последствия совершенного им деяния.

Ясно, что человек материально отвечает за свои деяния бла-годаря тому только, что он живет в обществе; ибо если человек совершает деяние, то только другой человек может потребовать у него отчета, выступая либо как частное лицо, либо как представитель всего общества. Человек, живущий не в обществе, а одиноко, в необитаемой местности, не должен давать отчета в своих поступках, потому что около него нет другого человека, который мог бы потребовать этот отчет.

Но и с юридической точки зрения человек является ответственным за свои поступки только потому, что он живет в обществе, так как, как я уже говорил, право мыслимо только в обществе. Факт совместной жизни с другими людьми служит для человека единственным источником его прав и, следовательно, обязанностей; если он не будет жить в обществе, то он лишится прав и будет свободен от обязанностей. И пусть нам не говорят, что человек только потому, что он человек, является «потенциально» носителем прав и обязанностей; ибо утверждать, что что-либо существует только «потенциально» или в идее, это значит — признать, что оно вовсе не существует. То, что существует, существует в действии, в событии, и предполагаемой возможности существования недостаточно для реального существования. Один человек, взятый сам по себе, в действительности и, следовательно, реально не имеет ни прав, ни обязанностей по той причине, что как право, так и обязанность в юридическом и социальном смысле (я не касаюсь здесь религиозного долга) предполагают отношение человека к человеку.

Итак, человек является ответственным юридически или перед обществом за свои деяния не потому, что он обладает «нравственной свободой», «идеальной124 свободой» или «относительной свободой» действия, но он ответствен исключительно потому, что с того момента, как начинает жить в обществе, каждый его поступок вызывает не только индивидуальные, но и социальные последствия, которые отражаются, в свою очередь, на отношении окружающего общества к действующему лицу. Итак, человек неизбежно, благодаря тому факту, что он живет в обществе, должен испытывать и переносить эти последствия; они будут полезны и приятны для него, если его поступок полезен и приятен обществу; они будут ему вредны и неприятны, если его поступок вреден и неприятен обществу.

Как очень хорошо замечает Но1тез по поводу гражданской ответственности (это применимо, на наш взгляд, и к ответственности уголовной): «...Фразеология нравственности неистощима в этой области права. Не переставая говорят о вине, злобе, об обмане, умысле и неосторожности. Отсюда мнение, что тот риск, которому подвергает человека его поведение, зависит от нравственного недостатка. Но если и нашлись приверженцы этого мнения, то большинство (между англосаксами) все-таки присоединилось к мнению совершенно противоположному; это последнее утверждает, что человек отвечает за все последствия своих поступков; что он всегда действует на свой страх, в каком бы состоянии ни находилось его сознание»125.

Итак, у человек есть только один исход не отвечать за свои деяния, — исход этот состоит в том, чтобы отказаться от всякого общества126. В этом смысле можно сказать, возвращаясь вместе с Кепои\1ег и РоиШёе почти к идеям Коиззеаи, что социальная ответственность в некотором роде основывается на общественном договоре. Однако этот договорный элемент так неопределенен, даже, скорее, так отрицателен (в том смысле, что человек роковым образом попадает в общество, где его деятельности поставлены пределы), что его нельзя положить в основу социологической системы, какое бы влияние он ни оказывал на решение той или другой социологической проблемы.

Это приводит к положению, составляющему первую предпосылку, на которой основывается положительный критерий ответ-ственности, что всякий человек является всегда ответственным за всякое совершенное им деяние, нарушающее право, исключительно потому и поскольку он живет в обществе.

<< | >>
Источник: Ферри Э. . Уголовная социология . Сост. и предисл. В.С. ОБНИНСКОГО. — М.: ИНФРА-М,2005. — VIII, 658 с. — (Библиотека криминолога).. 2005

Еще по теме IV Возражения. — Наказание (следующее за фактом) не может быть отождествляемо с обороной (предшествующей факту). — Социальная оборона не является обороной юридической. Действительное происхождение права в его индивидуальной и социальной форме. — Социальная оборона и классовая оборона в уголовном правосудии. Преступность атавистическая и преступность эволютивная:

  1. V Банкротство классических систем наказания и позитивная система репрессивной социальной обороны. — Основные принципы системы обороны. — I. Заключение на неопределенное время с периодическим пересмотром приговоров. — II. Возмещение ущерба как функция государства. — Применение оборонительных мер сообразно с категориями преступников в противоположность классическому единству наказания. — Общие черты различных заведений для заключения преступников.
  2. Позиционная оборона
  3. МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ ВЕЛИКОБРИТАНИИ
  4. Оборона с контрнаступлением
  5. Фланговая оборона
  6. Упреждающая оборона
  7. Мобильная оборона
  8. Сжимающая оборона
  9. 27. История создания гражданской обороны, ее предназначение и основные задачи по защите населения.
  10. 3. Информация министерства обороны СССР в ЦК КПСС
  11. II Три основных принципа процессуальных реформ по учению позитивной школы: I. Равновесие между правами индивида и социальными гарантиями. II. Действительное назначение уголовного суда вместо иллюзорного дозирования наказания соразмерно нравственной ответственности. III. Непрерывность и солидарность различных практических функций социальной защиты. — Историческое основание и примеры первого принципа. Чрезмерность принципа т АиЫо рго тео в случаях атавистической преступности. Пересмотр судебных ре
  12. Оборона Фермопил и битва при Артемисии
  13. 9. Закон об укреплении обороны Соединенных Штатов. (Закон о ленд-лизе)
  14. Проблемы организации и становления службы маркетинга на оборонном предприятии КОГДА У КУМУШЕК СОГЛАСЬЯ НЕТ...
  15. VI Эклектические теории ответственности. — Относительная свобода воли (ограниченная свобода — идеальная свобода — практическая свобода — противодействующий мотив — индивидуальный фактор). — Свобода разума. — Волеопределяемость. — Устрашимость. — Нормальность. — Индивидуальное тождество и социальное сходство. — Состояние преступности. — Заключение.Две конечных проблемы: а) форма социальной санкции; б) критерий социальной санкции. — Меры превентивные, меры вознаграждения, меры репрессивные, меры и
  16. 20. Договор между Союзом Советских Социалистических Республик и Соединенными Штатами Америки об ограничении систем противоракетной обороны. (Договор ПРО)
  17. 15.1. Социальное страхование и его роль в реализации государственных социальных гарантий
  18. 31. Защитные сооружения гражданской обороны, их предназначение. Правила поведения в защитных сооружениях.
  19. Понятия общества и системы, социальных связей, социального взаимодействия, социальных отношений.Системный анализ общественной жизни
  20. Нормативно-правовые аспекты деятельности Фонда социального страхования РФ. Его роль и задачи в реализации социального страхования и обеспечения