<<
>>

VII Свойства деяния и действующего лица, общественные условия. Нарушенное право. Определяющие мотивы. Антропологические категории преступников. Практический пример. — Покушение и соучастие. — Классический византизм и правосудие по взглядам позитивистов.

68. Б. Таким образом, мы разрешили первую из двух конечных проблем, являющихся завершением и дополнением первоначальной идеи ответственности, мы рассмотрели те различные формы социальной санкции, в которых должна выражаться ответственность каждого гражданина за содеянные им противоправные деяния.

Остается вторая из этих проблем, формулированная нами так: каков наилучший критерий, указывающий форму и степень социальной санкции, которая должна быть применена к каждому конкретному случаю?

Как видно, здесь начинается технический юридический отдел уголовной социологии.

Этот отдел содержит в себе нормы, с помощью которых, установив общую идею критериев, мы можем применить эти критерии к многообразным потребностям ежедневной жизни. В этом отделе и содержится то новое, что мы должны противопоставить бесчисленным априорным принципам, с помощью которых вплоть до настоящего времени классическое направление науки уголовного права разрешало практические вопросы; оно разрешало последние при помощи многочисленных утонченных правил, которые с трудом могли формулировать в своих кодексах законодатели и применение которых к разнообразным жизненным явлениям истощало силы судей.

Тем не менее мы не в состоянии в тесных рамках этой главы детально рассмотреть новые позитивные теории, отчасти потому, что мы должны будем говорить о них в следующей главе с точки зрения практических реформ, а главным образом потому, что эта скорее технико-юридическая часть уже превосходно разработана другими позитивистами.

В самом деле, уже с самого начала своего возникновения, в сочинении Саго/а1о позитивная школа высказала свой взгляд на то, каким образом должны определяться размеры социальной обороны. Саго/а1о, который, быть может, не охватил этой проблемы во всей ее полноте, выставил, однако, позитивный принцип внушаемого преступником страха (большей или меньшей опасности преступника). Этот принцип Саго/а1о выставил еще тогда, когда едва возникала новая школа; тем не менее он составляет необыкновенно счастливую интуицию этой школы, подтверждается новыми изысканиями и является истинным краеугольным камнем нового научного здания.

К критерию внушаемого преступником страха Саго/а1о прибавил затем (2-е изд. Сптто1о%1а, 1891)197 критерий приспособляемости преступника к социальной среде, установив закон, что «характер наказания должен определяться степенью приспособляемости виновного, то есть исследованием тех условий существования, при которых можно предположить, что он перестанет внушать опасения». Кроме этого, он приводит целую карательную систему, которую, как мне, однако, кажется, необходимо пополнить, особенно ее руководящие критерии.

В самом деле, этот критерий внушаемого преступником страха и приспособляемости преступника, хотя и является позитивным и непоколебимым правилом, однако не в состоянии самостоятельно разрешить интересующую нас проблему отчасти потому, что он оставляет в стороне все, что касается превентивных мер, отчасти же потому, что он страдает еще другим пробелом.

Действительно, нам предстоит двоякая задача: решить 1) какая форма социальной санкции, то есть какие оборонительные меры, всего более соответствуют отдельным случаям? 2) Если уже определена оборонительная мера, всего более соответствующая лицу, совершившему противоправное или преступное деяние, то в какой степени нужно ее применить?

Критерий внушаемого преступником страха и приспособляемо-сти дает ответ только на второй из этих вопросов, и то в общей форме.

Что же касается первого вопроса, то основное положение антропологии и уголовной психологии говорит нам, что преступник не является единичным, в некотором роде алгебраическим типом, не является он и обыкновенным человеком, как предполагали классическая наука и классическое законодательство; наоборот, преступники представляют собой по своим органическим и психическим чертам многообразные антропологические разновидности, способность которых к противообщественной деятельности не одинакова. Я утверждаю, что именно из этого положения социолог и законодатель извлекут правило для применения различных мер социальной обороны к различным категориям преступников. Например, они будут применять меры исключения из общества по отношению к наиболее опасным преступникам — пре-ступникам прирожденным и умалишенным, представляющим постоянную опасность для общества честных людей; они будут пользоваться временными репрессивными мерами и мерами вознаграждения по отношению к преступникам случайным и пре-ступникам по страсти.

Остается второй вопрос, касающийся степени юридической ответственности каждого преступника за каждое судимое преступ-ление. В этом отношении я считаю, что, руководствуясь критерием внушаемого страха и приспособляемости преступника, нужно применять его к отдельным случаям, принимая во внимание два дополнительных позитивных правила: более или менее противообщественное свойство деяния — более или менее противообщественный характер действующего лица.

В1апсИетапсИе говорит: «На преступное деяние нужно смотреть лишь как на одно из средств для определения аномалии преступника; лишь эта аномалия должна определять форму репрессии»198.

Первое из этих правил, уже указанное Саго/а1о, слагается, на мой взгляд, из двух элементов: во-первых, из элемента нарушенного права, который уже выставила классическая школа, но придав ему и&ключительное, абсолютное значение для классификации преступлений, и который принимаем и мы, оживляя и пополняя его совокупностью наших позитивных данных. Во-вторых, из элемента мотивов, определяющих деяние', этот принцип я считаю одним из существенных принципов позитивной теории юридической ответственности.

В первой главе я уже подробно останавливался на одном из этих двух основных правил, то есть на классификации преступлений; теперь мне остается лишь добавить несколько слов по вопросу о мотивах, определяющих преступление, то есть по поводу единственной позитивной идеи, которую я выставил во второй части своего сочинения о «теории вменяемости и об отрицании свободной воли».

Если всякое решение воли, всякое человеческое действие есть не более как неизбежное следствие мотивов, в данный момент воздействующих на сознание человека, то ясно, что характер и ценность всякого человеческого действия в точности соответствуют определяющим его мотивам. Это показывает ежедневный опыт, ибо мы выносим противоположные решения о двух действиях — тождественных по внешности, — если нам известно, что они определяются противоположными намерениями. Однако нововведение, которое я внес, вместе с теорией определяющих мотивов состоит главным образом в том, что я заменил количе-ственный критерий, к которому всегда склонялась классическая школа, изучая отношение между страстями и преступлением (я говорю о более или менее сильных страстях), качественным критерием противообщественное™ или противоправности опре-деляющих деяние мотивов или же их общественности и соответствия правовым нормам199.

Социальная оборонительная реакция против какого-нибудь деяния проявляется постольку, поскольку это деяние, — как мы видели при рассмотрении естественного преступления, — является нарушением условий общественного существования, то есть поскольку это деяние противообщественно.

Но противообщественность деяния не заключается во внешнем материальном проявлении, а состоит в том чувстве, которое его вызывает, в том мотиве, который его определяет.

Итак, единственно в общественном или противообщественном качестве определяющих мотивов можно искать критерия для применения специальной формы санкции к каждому отдельному случаю подобно тому, как в качестве определяющих мотивов заключается основной критерий для отличия атавистической преступности от преступности эволютивной.

Тем не менее появилось несколько возражений по вопросу о критерии определяющих мотивов; наш ответ на них еще более выяснит его и сделает его еще более точным.

Указывали, что различие между мотивами общественными и противообщественными, законными и незаконными, нравственными и безнравственными, соответствующими праву и противоправными, слишком неопределенно, чтобы, основываясь на нем, можно было судить о человеческих поступках.

Ма%пш, принимая критерий мотивов и отвечая на это возражение, говорит, что противоправными мотивами нужно считать такие, которые «стремятся к уничтожению или отрицанию социального единства». Однако точнее было бы сказать, что к проти-вообщественным мотивам нужно отнести такие, которые противоречат в каждый данный исторический момент условиям общественного существования данной коллективной группы. Так, может случиться, что мотив, являющийся противообщественным у цивилизованного народа, не будет таковым у дикого племени. Например, мы сочли бы жестоким преступлением убийство родителей, когда они состарились, или убийство ребенка, рожденного третьим после брака. Но эти деяния, наоборот, почитаются социальным долгом на острове Суматра и в Австралии, где недостаток средств к пропитанию вследствие своеобразных условий общественного существования устанавливает совершенно отличные от наших нормы нравственности и права201.

РюгеШ сделал более точное возражение: он говорил о «невозможности усматривать в сознательных мотивах, побуждающих к действию, абсолютный критерий вменяемости»202.

Но хотя возражение РюгеШ и верно само по себе как психологическое наблюдение, тем не менее оно не в силах опровергнуть критерий определяющих мотивов, прежде всего потому, что РюгеШ имеет в виду наши «привычные и ежедневные поступки», то есть те, которые мы выполняем помимо сознательных моти-вов, почти автоматически. Мы соглашаемся с ним, пока речь идет об этих безразличных поступках; но нельзя рассматривать обсуждение и выполнение преступления, как бы ничтожно последнее ни было, даже если его совершает привычный преступник, как деяние, не обусловленное мотивами, то есть как деяние, выполняемое без всякого размышления; в действительности, в большинстве случаев лица, совершающие преступные деяния, думают о них, хотя бы для того только, чтобы не быть обнаруженными. Только душевнобольной преступник может совершить преступление бессознательно, и только в этом одном случае не применим критерий мотивов, как я уже указывал в своем втором издании и как я скоро разъясню здесь. С другой стороны, если и могут существовать такие деяния — кроме привычных, ежедневных поступков, — которые совершаются помимо сознательных мотивов, то этим самым все-таки не уничтожается ценность данного психологического критерия социальной санкции, ибо можно, пока противное не доказано, рассматривать подобные преступления как определяемые мотивами, обыкновенно их обусловливающими, или в силу общего всем опыта, или в силу характера преступника; последний представляет собой другой критерий, нераздельный с критерием мотивов.

Но наиболее многочисленные возражения против критерия определяющих мотивов приведены Богато МоШёРо в его полном и очень благосклонном сочинении об «уголовной антропологии в Италии»203. Но все эти возражения обусловливаются неполной и неправильной оценкой принципа определяющих мотивов.

В самом деле, Богато Моп(его, как до него РюгеШ, под словом «мотивы» разумеет исключительно намерение, то есть интеллектуальные элементы обсуждения; он забывает, что психология понимает под мотивами все действующие в данный момент психические условия. Следовательно, сюда относятся также и главным образом те чувства, которые, как я уже несколько раз говорил, сознательно или бессознательно являются основными побудите-лями человеческих поступков; их всегда можно узнать из обстоятельств, сопровождающих деяние, и при изучении характера действующего лица, так как они служат его наиболее полным и отчетливым проявлением.

Другое недоразумение заключается в забвении того, что критерий определяющих мотивов не является отвлеченным и оторванным от других правилом; напротив, он находится всегда в связи и соответствии с характером преступника, другими словами, с критерием той антропологической категории, к которой принадлежит преступник в силу совершенного им деяния и своих прежних деяний. Эти деяния дают средства для физиопсихологического диагноза, уже имеющего место при экспертизе душевнобольных преступников и, как мы увидим в следующей главе, необходимого в уголовном процессе, руководимом позитивными критериями, при всех преступлениях и для всех преступников.

Переходя теперь к вопросу о душевнобольных преступниках, можно заметить, что, так как критерий мотивов не должен считаться основанием ответственности или безответственности преступника, но должен лишь служить для определения формы со-циальной реакции, соответствующей противообщественным деяниям, то ясно, что раз установлено, что виновный в убийстве, в краже, в поджоге и т.д. страдает клинической и общей формой душевного расстройства, то это с точки зрения социальной обороны значит, что психологический диагноз доведен до конца и нет надобности прибегать к другим критериям. Однако в некоторых случаях определяющие мотивы могут служить симптомами, содействующими определению специальной формы помешательства, например в случаях, когда они вызваны галлюцинаций, навязчивой идеей и т.д.; именно в этом смысле я занимался «решающим мотивом» у умалишенных убийц. Если такой умалишенный убивает человека, потому что в своем безумии считает, что находится в состоянии законной обороны (такие случаи наблюдаются при рагапо1а или при мании преследования), то этот факт с точки зрения социальной обороны не имеет большой важности по сравнению с доказанным помешательством, которое обращает его в неприспособленного к общественной жизни и в высшей степени опасного человека.

Однако может возникнуть затруднение, если представится со-вершенно исключительный случай, когда умалишенный действительно будет действовать в состоянии законной обороны, защищаясь от несправедливого нападения, или в состоянии крайней необходимости. Но тогда все значение определяющего деяние мотива — так как в случае констатированного помешательства сумасшедший вообще не будет освобожден от заключения — сведется к тому, что в одних случаях больной будет помещен в обыкновенный сумасшедший дом, а в других — в заведение для душевнобольных преступников. Но эти исключительные случаи не могут умалить значения указанного критерия как начала, руководящего приспособлением социальной реакции к действию ин-дивида; этот критерий представляет единственное и позитивное основание безответственности лица, исполняющего обязательный приказ, находящегося в состоянии крайней необходимости или законной обороны. Как известно, криминалисты-классики, чтобы оправдать безнаказанность этих случаев, по обыкновению выставляли различные формулы: «конфликт обязанностей», «душевное потрясение», «действие непреодолимых импульсов», а также «не-достаток свободы»; последняя формула принята и Каррарой, который, впрочем, в одной из своих монографий указал и на настоящее основание для безответственности — на «прекращения права общества наказывать». Однако это «отсутствие свободы» является неприемлемой уловкой, ибо психологически возможно, что человек, подвергшийся несправедливому нападению или на-ходящийся в состоянии крайней необходимости, скорее предпочтет отказаться от своего собственного права, чем нарушить, даже вполне справедливо, право другого, и потому еще, что никак нельзя объяснить, почему нравственная свобода уничтожается вследствие боязни несправедливого нападения, а не вследствие — возьмем другой пример — хотя бы жажды мести; наконец, необходимая оборона не является извинением, но представляется в полном смысле слова осуществлением права. Позитивная школа рассматривает ее как раз в этом смысле, основываясь на критерии юридических и социальных мотивов, определяющих деяние204. Это же относится к лицу, выполняющему предписание закона или пови-нующемуся законному приказанию своего начальства, а также к тому, кто посягает на право ближнего в случае крайней необходимости, то есть из чувства самосохранения или желая защитить другого человека, если нельзя защититься другим способом.

Наконец, против критерия определяющих мотивов было сделано еще последнее возражение, касающееся возможности доказать их. Каким образом, говорят наши противники, можно доказать, какой мотив действительно оказывал влияние на действующее лицо?

Легко ответить на это, что трудность доказательства некоторых случаев не свидетельствует еще о ложности принципа, так как всегда в мире юридических и общественных отношений то, что не доказано, не существует (т]иге Шет ез( поп еззе е( поп аррагегё). Притом же во всяком случае установить определяющие мотивы на основании обстоятельств деяния и характера действующего лица представляет не более затруднений, чем в наше время, при господстве классических теорий нравственной ответственности, доказательство существования свободы воли или разума, наличности или отсутствия предумышления. Более того, в научной психологии, также как и при ежедневном наблюдении, доказа-тельство, опирающееся на психологический детерминизм, который указывает на существование необходимой связи между человеческими действиями и мотивами, их определяющими, является гораздо более логичным и надежным, чем доказательство, исходящее из гипотезы свободной воли и вытекающей отсюда нравственной ответственности.

Как типический пример применения указанных критериев в их совокупности (нарушенное право — определяющие мотивы — антропологическая категория преступника) возьмем следующий факт: человек умер. Этот факт вследствие важности уничтоженного или нарушенного права вызывает живое участие общества и определяет соответственную реакцию с его стороны. Прежде всего возникает вопрос: умер ли этот человек вследствие болезни или же был убит? В первом случае его смерть не представляет интереса с точки зрения права, и социальная реакция не выходит из пределов лежащей вне права сферы чувств, общественного мнения, естественных экономических последствий. Во втором случае его смерть может иметь значение как для общественного порядка, так и для безопасности частных лиц, и тогда общество реагирует путем дальнейших расследований. Кто илгри каких обстоятельствах убил этого человека? Представляется ли эта смерть несчастным случаем, независимым от вмешательства другого человека, как, например, удар молнии, встреча с диким животным и т.д., или же это лишение жизни совершено другим человеком? В первом случае мы опять-таки остаемся в сфере ле-жащих вне права отношений, и здесь нам не нужны наши юридические исследования; во втором случае, наоборот, факт интересует нас и побуждает приступить к новым расследованиям, в которых наряду с деянием выступает на сцену лицо, его совер-шившее. Прежде всего нам нужно установить, были ли психические условия, в которых находился убийца, нормальны или же ненормальны? Другими словами, был ли он психически здоров или болен? Если он был психически болен, то этот факт, как я указал выше, сам по себе уже определяет оборонительную санкцию в форме меры исключения из общества. Но если он не был одержим клинической и общей формой помешательства, то какие мотивы побудили его совершить убийство? Прежде всего посмотрим, правомерны ли эти мотивы или они противоправны, общественны они или противообщественны? В первом случае опять-таки деяние теряет свой противоправный характер, и тогда его нужно отнести к числу несчастных случаев, но не преступлений: лишивший жизни исполнял веление закона или находился в состоянии необходимой обороны. Здесь мы имеем дело не с противоправным фактом, — здесь налицо уничтожение, но не нарушение права. Если же мотивы признаны противообщественными и если, следовательно, деяние обнаруживает противоправный или преступный характер, тогда следует установить степень противообщественности мотивов и затем основательно изучить преступника и определить ту антропологическую категорию, к которой он принадлежит; можно ли считать мотивы вполне противообщественными (месть, корыстолюбие и т.д.); является ли убийца прирожденным, неисправимым убийцей, если да, то бесполезно погружаться в детальное исследование его виновности или нравственной вменяемости, а нужно прибегнуть к мерам исключения из общества. Может быть, однако, мотивы не вполне противообщественны (неосторожность, оскорбленное чувство чести, оскорбленное чувство любви и т.д.); может быть, убийца относится только к числу опасных ветреников, случайных преступников или преступников по страсти, — тогда с помощью всех процессуальных средств нужно более точно выяснить свойство этого деяния и характер действующего лица; быть может, будет достаточно прибегнуть к мерам вознаграждения в случае простой неосторожности или подчинения охватившей честного человека сильной страсти (таков истинный тип преступника по страсти), или в то же время можно прибегнуть и к мерам репрессивным (убийство по случайному поводу).

69. В указанном порядке должны, по мнению позитивной школы, применяться критерии юридической ответственности в случае убийства (подобное же рассуждение применимо ко всякому другому преступлению), совершенного и выполненного до конца одним только лицом. Но существуют еще два рода случаев: с одной стороны, случаи неоконченного преступления (поку-шение или неудавшееся преступление), совершенного одним только лицом, а с другой — случаи преступления (оконченного, покушения, неудавшегося преступления), совершенного несколь-кими лицами.

В этих случаях к предыдущим критериям присоединяются еще новые; и тут нужно прийти к новым выводам относительно покушения и соучастия, отличным от теорий, которые лишний раз доказали всю неопределенность и доктринерство классической школы.

Рассмотрим теорию покушения. С тех пор как Кота§поз1 из общего числа преступных деяний выделил класс «неудавшихся преступлений», классики стали напрягать все свои силы, чтобы построить теорию о различии между покушением воспрепятство- ванным и оконченным или неудавшимся преступлением... и пришли в конце концов к заключению, что законодателям лучше всего не обращать никакого внимания на это различие. Так, Саггага, высказавший мысль (Рго§гатта, § 21), что «если законодатель, формулируя свои запреты, попирает научные заповеди, то он совершает злоупотребление властью, и закон его в таком случае несправедлив», в конце концов стал хвалить германского законодателя за то, что он в § 43 уголовного уложения «совершенно игнорирует неудавшееся преступление», то есть за то, что он «справедливо оставил научный принцип, отвлеченная истинность которого признана всеми», но который «на практике создает непреодолимые трудности и несправедливости». Здесь видно признание самой классической школы в том, что она блуждает в дебрях самого опасного византизма. Другой автор, Виссе1аН205, настоящий классик, пошел еще дальше: он счел необходимым не только на практике, но и в науке совершенно уничтожить теорию покушения; это Виссе1аН, обвинявший позитивную школу в «научном нигилизме»!

Что касается позитивной школы, то она, как известно, находит, что неудавшееся преступление и преступление оконченное заслуживают одинакового наказания. В неудавшемся преступлении виновный совершил все необходимое и все от него зависящее для выполнения преступления. Но если основание социальной обороны коренится во внешнем действии человека, ибо только такое действие нарушает юридический строй, так же, как только бред обнаруживает помешательство даже наследственного сумасшедшего, то характер социальной обороны определяется опасностью преступника; а ясно, что преступление, не удавшееся по чистой случайности, обнаруживает такую же опасность, как и оконченное преступление.

Однако часто бывает, что неокончание деяния зависит от менее энергичной или менее порочной деятельности виновного, и тогда оно может служить указанием на меньшую опасность пре-ступника и на меньшую возможность нападения с его стороны. С другой стороны, ежедневная жизнь и непосредственное чувство показывают, что впечатление от преступления бывает всегда слабее, если не причинено материального вреда; также и позитивная школа, установив первое общее правило равноценности неудавшегося и оконченного преступлений, решила вместе с ИогеШ, что «для того, чтобы покушение рассматривалось как преступление, необходимо, чтобы оно вызывало против преступника индивидуальную реакцию, предшествующую реакции социальной».

Но тем более никогда не нужно забывать, что покушение не должно рассматриваться в его отвлеченном отношении к правопорядку, как это делала классическая школа; его всегда нужно рассматривать как дополнительный критерий к критерию определяющих мотивов или к критерию антропологической категории преступника. В самом деле, очевидно, что покушение с негодными средствами, хотя бы покушение на убийство, имеет разное социальное и юридическое значение в зависимости от того, является ли оно результатом деятельности преступника умалишенного и прирожденного и вызвано противообщественными мотивами, или совершено убийцей случайным или преступником по страсти и вызвано мотивом, не столь противоправным.

Что же касается теории соучастия, то и в ней, как и всегда в теориях классической школы, мы встречаемся с византийскими абстрактными разграничениями между главными и второстепенными участниками и как всегда с нелепыми выводами. Так, например, подстрекатель признается ненаказуемым, если подстрекаемый не выполнит преступного поручения, или наказание подстрекателя уменьшается, если на подстрекаемого во время совершения им преступления действовали также и мотивы личного свойства (аг1. 63 итальянского уголовного уложения). Достаточно сказать, что в этом случае (как и в случае совокупности преступлений) позитивная школа основывается на следующем общем принципе: так как психические свойства менее опасных преступников (преступников случайных или преступников по стра-сти) постоянно (за исключением преступления толпы, совершаемого под влиянием страсти) заставляют их действовать отдельно и без сообщников и так как наиболее опасные преступники (преступники прирожденные и привычные) обнаруживают как раз обратную склонность, то соучастие само по себе уже должно считаться отягчающим вину обстоятельством (выражаясь языком классических теорий); во всяком случае в случаях соучастия нужно обращать внимание не только — как это делали до сих пор — на более или менее активную роль, которую играл каждый соучастник, но надо видеть в соучастии отличительный признак тех преступников, которые принадлежат к наиболее опасным категориям.

Ввиду того что этот провозглашенный мной принцип был разработан 5щИе1е строго научным методом, я здесь ограничусь только одним этим указанием, ибо в задачи настоящего сочинения не входит его всестороннее развитие206.

Если мы откажемся от уголовной дозиметрии, то различные степени осуществления преступления, различное участие соучастников и тому подобные обстоятельства будут иметь значение лишь как симптомы, на основании которых мы сможем назначить изоляцию на неопределенное время (с периодическим пе-ресмотром приговоров) для наиболее опасных преступников, или как критерии, помогающие определить в случаях менее тяжких вознаграждение за понесенные убытки.

70. Итак, я указал, что позитивная школа отвергла спорный и малообоснованный критерий нравственной ответственности, взятый в качестве основания права наказания или скорее права обороны, и не только заменила его другим, более позитивным, воз-вышающимся над субъективными умственными предрассудками и философскими предубеждениями, именно критерием социальной ответственности, но и нашла в этом критерии устойчивое основание (ибо это основание объективно, соответствует потребностям ежедневной жизни и основывается на фактах) для научной системы принципов уголовной социологии. Обороняясь от преступных посягательств, общество, с одной стороны, найдет в этих принципах необходимые для самосохранения средства, а с другой — встретит те пределы, которые ставит ему эта необходимость самосохранения, то есть в одно и то же время будут ограждены интересы самого общества и интересы отдельных лиц.

Только таким образом обновленная наука уголовного права, с одной стороны, может избегнуть известного византизма, все более и более затуманивающего понятие ответственности и обрекающего законодателей и судей на безвыходные и небезопасные трудности, а с другой — гарантирует отдельным лицам, как и всему обществу, выполнение истинного правосудия207.

Последнее возражение, которое обыкновенно приводят против новых идей, — возражение, критикой которого я закончу эту главу, состоит в том, что, как полагают, наш «дарвинистический механизм» лишит оборонительную функцию общества всякого элемента справедливости.

На это обвинение Саго/а1ош ответил, что в уголовном праве слово «справедливость» является неподходящим выражением. Но ответ этот представляется мне недостаточным.

Если под справедливостью наряду с Саггага и другими более или менее типичными криминалистами-классиками мы будем понимать миссию, возложенную на человека божеством или по крайней мере этико-религиозную миссию, при которой нужно взвешивать добро и зло и назначать за них пропорциональное воздаяние, тогда говорить о справедливости применительно к функции социальной обороны — значит не только употреблять неподходящие выражения, но и вводить понятие, совершено чуждое уголовному праву. Но если справедливость является для нас, как она была для римлян, ишсшцие зиит МЬиеге, то есть если она заключается в том, чтобы отыскать и применить подходящее и полезное для общества в данное время и в данном месте соотношение между опасным деянием и средством, способным предупредить его совершение этим лицом и другими лицами, тогда справедливость является существенным признаком оборонительной функции, но навсегда лишена всякого этико-религиозного характера.

Всякому кто станет утверждать, что отрицание свободы воли делает бесполезным и немыслимым всякий нравственный закон, можно возразить, что смерть, происшедшая от болезни, не делает ни бесполезными, ни невозможными законы терапии; и нормы морали продолжают существовать для тех, кто благодаря сво-ему физическому или психическому темпераменту может и должен приспособляться к ним, как и ко всяким другим жизненным законам209. Таким же образом, всякому кто стал бы утверждать, что с уничтожением критерия нравственной свободы о справедливости можно говорить только в насмешку, можно возразить, что под справедливостью, в том смысле, как мы говорим, то есть в смысле социальной справедливости, нужно понимать отношение человека к человеку, отдельной личности к обществу, и что это отношение не является чем-то вечным и абсолютным, но изменчиво и относительно и в то же время позитивно и гуманно. Действительно, нам представляется несправедливым, то есть опасным и не необходимым с социальной точки зрения, наказать, например, того, кто убил своего врага при необходимой обороне, или запереть в дом умалишенных случайного преступника, или под-вергнуть денежному наказанию умалишенного убийцу210.

Вот почему мы можем сказать, что согласно уголовной социологии судьи именно судят то лицо, которое учинило преступление; не в том смысле, что они намерены, превзойдя границы человеческой справедливости, точно измерить неуловимые степени нравственной ответственности и за определенное количество вины присудить такое же количество наказания, но в том позитивном смысле, что прежде всего они стараются установить все доказательства того, что именно данное лицо совершило преступление, а затем избирают наиболее подходящую к данному случаю меру социальной обороны и определяют размер, в каком эта мера должна быть применена к данному человеку, учинившему данное деяние, при определенных условиях социальной среды.

Итак, мы видим еще раз, как заблуждаются те, кто обвиняет нас в чрезмерном преклонении перед государством и принесении ему в жертву всех личных прав человека. Нет, после чрезмерного преобладания общественных прав в Средние века и чрезмерного преобладания личных прав, которое сменило его в XIX веке, мы стремимся установить в области уголовного права равновесие между правами личности, совершающей преступления, и правами общества честных людей.

Только первому, очень поверхностному впечатлению можно приписать предъявляемое позитивной школе обвинение в том, что она отрицает права отдельного человека... в том, что она «превращает преступника в орудие в руках общества», и утверждает, будто «человек существует для государства, а не государство для человека»211. Прежде всего, мы основываем ответственность человека на одной и вполне позитивной базе: на солидарности как в выгоде, так и в убытках, как в правах, так и в обязанностях между всеми членами ассоциации и тем социальным организмом, который они образуют. А с другой стороны, мы налагаем на коллективный организм значительные и постоянные обязательства, имея в виду благо отдельных лиц, придавая больше значения превенции, то есть оздоровлению социальной среды, чем насильственной и чересчур удобной репрессии, которую мы — тем не менее — всегда измеряем по правилам социальной справедливости. Вот, как я уже говорил, наш вывод: в то время как в Средние века в совершившем преступление видели исключительно преступника, а классическая школа — только человека, мы, желая стать ближе к свидетельствуемой опытом истине, будем видеть в нем преступного человека, и таким образом установим равновесие между бесспорными правами человека, которыми обладает и преступник, и между не менее бесспорными правами честного общества, существованию которого вредит преступник212.

Таким образом, как говорил профессор Ье Са11 в своей вступительной речи в Лионе о позитивной школе, «можно обладать более возвышенной идеей репрессивной юстиции, но нужно признать, что нет ничего более устойчивого в своих принципах и более плодотворного по своим результатам»213.

Итак, резюмируем свои положения: даже при отрицании свободы воли уголовное правосудие как оборонительная функция общества и уголовная наука имеют полное право на существование, но цель и средства их должны коренным образом измениться: это трИсИе признается в жизни ежедневно, когда к животным или детям применяют настоящие наказания с целью изменить их поведение и руководить ими в будущем, и, однако, все признают, что животные и дети лишены всякой нравственной свободы.

Именно благодаря этому постоянному и универсальному применению наказаний, то есть причиняющих страдание реакций против вредных преступных деяний, у человека, и даже до известной степени у животных, возникает идея ответственности. Эта идея, как замечает 5(иаг( МШШ и другие психологи215, есть не что иное, как ожидание наказания как последствия преступления, ожидание, которое вызывается в нас уже испытанным опытом, указывающим нам на причинную связь между первым и вторым фактами, между деянием и соответствующей ему реакцией. И эта идея, сказал бы Спенсер, затем передается по наследству и может показаться предшествующей всякому опыту, не только личному, но даже социальному.

ПРИМЕЧАНИЯ

Недавний и заслуживающий внимания пример этому помещен в сочинении ЗакШез (Ь'тЙ1У1ЙиаНза1к>п Йе 1а рете. Рапз, 1898), который принимает практические предложения позитивной школы криминалистов, но не обладает научным мужеством для того, чтобы отрешиться от метафизических принципов в вопросе об ответственности человека.

Таковы разъяснения МокзсИоП'а, одобренные на первом международном конгрессе уголовной антропологии (Ас1ез е1с. Рим, 1886. С. 320).

Уегыогп. Р5усЬо-рЬу51о1о§15сЬеп Рго11з1еп-5ШЙ1еп. 1епа, 1889; Вте1. Ьа У1е рЬус1щие йез 1тсго-ог§атзтез, в томе Ье Гё11сЫзте йапз Гатоиг. Рапз, 1891; ЗсИпеШег. Бег НепясЬе ШШе. Ье1р21§, 1880; Мет. Бег тепзсННсЬе \УШе. ВегНп, 1882; ЗккотШ. Бёуе1орретеп1 Йе 1а Уо1оп1ё сНег ГепГаШ, Йапз 1а Кеуие рНП., та1 1885; Мапоп. Ьез тоиуетеп1з Йе ГепГаШ, ргеппег рго§гёз Йе 1а Уо1оп1ё, йапз 1а Кеуие 8С1еп11Г., ]шп 1890; ВаШтп. Ье йёуе1орретеп1з теп1а1 сНег РепГап! е1 йапз 1а гасе. Рапз, 1897. Р. 339 е1 ЗШУ. И также сочинения по психологии ребенка Регег, Ргеуег и др.

Что касается физиопсихологического процесса всякого человеческого действия, то существует теория «идей—сил», развитая РоиШёе в Ь' ё\>о1иНотзте йез Шёез-/огсез (Рапз, 1890). Под этой теорией можно понимать или то, что раньше АгШ§о в своей Рзкко1о§'ш соте хскпга розИЫа (1870) назвал психофизиологической импульсивностью идей, — и в этом случае речь идет только о превращении сил, благодаря которому физическое движение вызывающее ощущение, переходит в мускульное движение, через посредство нервной системы, — или, как это и есть в теории РоиШ'ее, к этому позитивному и непреложному основанию прибавляется метафизический принцип; в этом случае теория становится плодом воображения, являясь одним из обычных эклектических компромиссов между прежним спиритуализмом и современной позитивной психологией {Таго&}. Ь'еуо1иг1ошзт6 тотзисо е 1е 1Йее-Гогге зесопйо РоиШёе, в Кеу. ГПоз. 8С1епиГ., дек. 1890). Действительно, рассматривая проблему о свободе воли и приступая к спору, который ведут защитники свободной воли и детерминисты, РоиШёе (Ьа НЬеПё е11е Йё1епгпш8те. 2-е изд. Рапз, 1884. Кн. II), как ЗкШат (Ье яиез1юш соп1етрогапее е 1а НЬеНа тога1е пе1Г огсНпе §юипсНсо. Болонья, 1889 (перепечатано из: 5ос1аН8шо е Бапушзто. Болонья, 1879)), и как все электики вообще, приходит к выводу, что свободы как самопроизвольной силы воли, без сомнения, не существует, но что она существует, однако, как идея, сила, которая стремится к собственной реализации, и что вследствие этого человек не свободен, но становится свободным. Это игра слов, туманные мысли, которыми могут удовольствоваться весьма многие лица, отступающие в области философии от точных и радикальных выводов; но мысли эти шатки и не заключают в себе ничего плодотворного.

Бесспорно, присущая человеку идея его нравственной свободы, как и всякая другая идея, например идея о присущем ему разуме, энергии, счастьи и т.д., оказывает действенное воздействие на его поведение как один из мотивов, которыми путем самовнушения определяются люди; и обратно, идея о несвободе нашей воли или о физиопсихологическом де-терминизме оказывает на психику человека известное воздействие; воздействие это не является — что бы о нем ни говорили — вредным и расслабляющим. Но нельзя допустить, чтобы идея, происшедшая из выше разъясненной психологической иллюзии, имела что-нибудь общее с независимостью человеческой воли от определяющих ее причин (а ведь именно в этом заключается ИЬегит агЬИпит, или нравственная свобода).

5ег§1. 8и11а паШга с1е1 Гепотеш рзкЫа, в ГАГСЫУ. Ка1. сН ап1горо1о§1а. X, 1; МапШег. Ьез рЬёпотепез то1еигз е11а Уо1оп1ё, в Кеуие заепИГ., 29 марта 1890.

Зрепсег. Ьез ргепиеге рппарез. Рапз, Р. А1сап, 1871. С. 226; Ва1/оиг 3{ешП. Ьа сопзегуаНоп Йе Гёпег§1е. 5-е изд. Рапз, Р. А1сап, 1887.

Некоторые авторы, например 5шт-Уепап1, Воиа'тещ, Бе/Ьоеи/, а позднее СоиаНИас (1_а НЬег1ё е1 1а Сопзегуа1юп йе Гёпег§1е. Рапз, 1898), сделали попытку согласовать существование свободной воли с законом сохранения энергии, но сам Ропзе^гЫе (ЫЬге агЬКге. Рапз, 1887. С. 298) признает наряду с Сгос1ег и РоиНГее, что такое согласование невозможно, если не иметь мужества принять его логический вывод, который заключается в признании случайности законов природы; это именно тот вывод, который поддерживал вместе с древними схоластиками ВоШгоих (Бе 1а соп- Нп§епсе йез кнз йе 1а паШге. Рапз, 1874; см. также: РоиНГее. Ьа гёасйоп соп1ге 1а заепсе; 1а рЫ1озорЫе йе 1а сопип§епсе, в Кеу. рНПоз., январь 1894; Иаипас. Роиг 1а рЬПозорЫе Йе 1а соп1т§епсе, в РАппёе рЫ1озор1^ие, 1895. Рапз, 1896. С. 77; РШоп. Ьез Ыз йе 1а паШге, в Кеу. рЬНоз., январь 1897).

Наоборот, современное научное мировоззрение высказалось за необходимость законов природы; ко всеобщему закону сохранения энергии в материи оно присоединяет закон сохранения жизни, по которому абсолютное количество существующей в мире протоплазмы остается неизменным.

Ргеуег. Ьа сопзегуаНоп йе 1а У1е. МаиМеу. Ьа рНузю1о§1е йе Гезргк. Рапз, 1879; Некеп. Ьа рЬузю1о§1е йе 1а уо1оп1ё. Рапз, 1874; ШЬо!. Ьез ша1аЙ1ез йе 1а уо1оп1ё. Рапз, 1888. Виск1е.^Ш51о'1те йе 1а с1УШза1юп еп Ап§1е1егге. Рапз, 1865; \Уа§пег. Б1е Сезе1гта881§кек т йеп зсЬетЬаг тИкйгНсЬеп тепзсННсЬеп Напй1ип§еп. НатЬигв, 1864.

МогзеШ (II та§пе11зто атта1е е §Н з1аи 1рпо1М, 1886) определенно говорит, что «гипнотизм в конце концов разрушил все предрассудки относительно свободы воли».

О волевых теориях в современной психологии см.: КШре. РЬПозорЫзсЬе 51иЙ1еп. V. 2, 1888-1889; УШа. Ьа рз1со1о81а соШешрогапса. Турин, 1899. С. 418 и след.

К1ЬО1. Ьез ша1аЙ1ез йе 1а уо1оп1ё. Рапз, Р. А1сап, 1883. С. 175.

Сго(е. Ьа саиза1кё е11а сопзегуаиоп Йе Гёпег§1е йапз 1е йотате йе Гас^уке

рЬуз1яие (Соп^гёз т1егп. йе рзусЬ. рЬуз. Рапз, 1890. Р. 106).

Рет. Теопса йе11' 1шри1аЫШа е пе§агюпе йе1 Шего агЬкпо. Флоренция, 1878

(и в том Езза18. 1900).

Ьа 1еопа йе1Г 1шри(аЬШ(а е 1а пе§агюпе йе1 1Ьего агЬкпо. Флоренция, 1878 (распродано). Ввиду полемических приемов некоторых противников, может быть, будет не бесполезно заявить здесь лишний раз, что из этой работы, написанной мной в 22 года, я теперь разделяю взгляды только первой части — об отрицании свободы воли (с этой целью я опубликовал ее снова под заглавием Ьа пе%а1юпе йе1 ЧЬего агЬИпо е<1 а1(п (1900)); но вторая часть (теория вменяемости) не отвечает более моему научному мировоззрению, которое под влиянием положительных наблюдений развилось и пополнилось. Это была лишь весьма несовершенная попытка построения теории; мой взгляд на нее верно выражен лишь в третьей главе настоящего сочинения.

Ке1агюпе т1шз1епа1е зи1 рго§еио Й1 сойюе репа1е. Кота, 1887. I, 163.

Могший. Ьа яиезИоп йе 1а НЪеЛё е{ йе 1а сопйиКе Ьитате. Рапз, 1897. С. 194; СисИе. Эе 1а розяЬШгё роиг Гёсо1е с1азз1Яие Й'огдатгег 1а гёргеззюп рёпа1е еп йеЬогз с!и НЪге агЬкге. ОгепоЫе, 1897; ЗакШез. ЬЧпйтйиаНзаНоп Йе 1а рете. Рапз, 1898.

Даже один из ярых спиритуалистов ВгипеНёге (Кеуие Йез Эеих Мопйез, 1 ноября 1891) поддерживает вместе с таким замаскированным спиритуалистом, как Тагйе, взгляд, что очень легко и помимо свободной воли обосновать ответственность перед законом; это было ему поставлено в упрек другим спиритуалистом-рутинером, РгоаГем (Ье спте е{ 1а рете. Рапз, 1894. С. 30).

ЗакШез. Ь'тЙ1У1ЙиаПза1юп йе 1а рете. Рапз, Е А1сап, 1898. С. 156.

Именно в этом смысле Аг<Н%о (Зосю1о81а, в его сочинениях, Падуя, 1886, IV, 35) говорит: «Свобода заключается в том, что координированные части социального организма могут функционировать согласно своей природе, в силу которой они способны функционировать».

С этим согласны, в числе других, следующие три писателя, хотя они и исходят из двух диаметрально противоположных точек зрения; это РюгеШ (Рег Н йе1егт1П1зто, в Шу. Й1 йшпзрг. Тгат, 1885. С. 1), 1ппато(ап (I пиоУ! 011220П11 Йе1 йтИо репа1е е ГапНса зсио1а ИаНапа, 1887. С. 196) и Ие Вае1з (Ыпе яиезйоп ЮисЬап!1е йгоК йе ритг, в Кеуие пео-зсЬо1аз11яие, февр. 1896).

Из всех попыток эклектического примирения я ограничусь упоминанием о попытке ]оуаи (Ьа НЪейё тога1е. Рапз, 1888), где он говорит, что свобода обозначает не свободную волю в спиритуалистическом смысле, а только лишь «способность самоопределения к добру». «Самоопределяться же к злу представляется мне невозможным и непостижимым » (с. VIII). Здесь повторяется старинная идея Сократа, что если человек творит зло, то это происходит исключительно в силу его невежества и заблуждения, так как он уверен, что творит добро; в этой мысли нет ничего научного за исключением того достоверного факта, что преступник действует, стремясь к собственному благополучию. Действительно, вспомним, что нам говорит уголовная психология: некоторые преступники, сумасшедшие (в случаях заболевания воли при нетронутом интеллекте), привычные или прирожденные, знают, что они совершают зло, но совершают его потому, что не чувствуют к нему никакого отвращения.

Об эклектическом понимании относительной свободы «как синтеза идеи свободы и необходимости» см.: ШуШе. Ье НЪге агЫ1ге. 2-е изд. Рапз, 1898; ТагапИпо. §ае§ю зиПа уо1оп1а. Неаполь, 1897.

Идея, недавно высказанная Уап СаШег (01е з1гаГгесЬШсЬе 2игесЬпип8- зГаЫйкеИ, в ЭеиисЬе .1ип81еп2екип8, 1897. №2).

Зрепсег. Езза18. Рапз, 1879, III, 272. В Вё!е Ииташе Золя, впервые выста-вивший в искусстве тип прирожденного преступника (вместо обычных типов душевнобольных преступников или преступников по страсти), также замечает, что каждый железнодорожный машинист старается узнать и узнает обыкновенно то, что можно было бы назвать «механическим темпераментом» локомотива (см. Вё(е Ииташе).

Этот позитивный взгляд на физиопсихический организм человека разрешает и другие социологические проблемы, например проблему восьмичасового рабочего дня. Если бы человек представлял собой неорганический механизм, то в 12 часов он бы производил вдвое больше работы, чем в 6 часов. Это верно относительно молотилки и локомотива, вообще всякой неорганической машины (хотя и неорганические машины нуждают-ся в отдыхе); к человеку же как к органической, то есть к физиопсихи- ческой, машине это неприменимо.

Рабочий, который работает 14 часов, не создает вдвое больше продуктов, чем тот, который работает 7 часов, так как на работу, которую он производит в последние 7 часов, влияет мускульная и нервная усталость; по этой же причине в последние 7 часов чаще повторяются несчастные случаи. Произведенные на некоторых крупных промышленных предприятиях опыты уменьшения рабочего дня показали, что восьмичасовой рабочий день (вследствие меньшей утомленности рабочих и того психического воздействия, которое оказывает на рабочих уменьшение рабочего дня) не уменьшает количества труда (не говоря уже о качестве) настолько, чтобы это плохо отражалось на прибыли капиталиста. См.: Рет. 8ос1аНзгро е зЫепга розШуа. 2-е изд., 1900.

Рпт. СпшшаШё е1 гёргеззюп. ВгихеНез, 1886. Р. 39; 8с1епсе рёпа1е е1 Йгок рзИиГ. ВгихеНез, 1899. Р. 162.

Это же говорит и РоиШеё (Ьа заепсе зос1а1е соШетрогаше. Рапз, 1880. С. 305), хотя он и эклектик. Вот почему бесполезны работы некоторых других электиков, например, АНтепа; последний, опубликовав в 1899 г. три больших тома о «границах и условиях вменяемости», останавливается еще на исследовании тех традиционных обстоятельств, которые способны влиять и определять ответственность человека и которые перечислили еще наши деды в своих работах по уголовному праву, совершенно игнорируя новые данные физиопсихологии, психопатологии и уголовной социологии о причинах человеческих поступков.

Ргт. 8с1епсе рёпа1е е1 йгоП розШГ. ВгихеНез, 1899. № 275. Р. 166.

КоИп. Ьа репа сН шоПе, 1871. Р. 35, 56.

1Ый.

Шу181а репа1е, май 1882.

Саго/а1о. I репсоН зоааП сН а1сипе 1еопе дшгкИсЬе, в АгсЬ. сН рзюЬ. езЫепге репаН, III, 4.

Но1Цеп(1ог$. Баз Могй ипй Тоёезз1гаГе. ВегНп, 1875. С. 225.

ВапИш. Ьа гескНуа е Я теЮёо зрёптеп1а1е, в Ятз1а сагсегапа, 1883. С. 462.

Вопёпап. Ргсуе! с1е 101 зиг 1ез агсопзШпсез 1гёз анёпиатез, представленный французскому сенату 4 апреля 1885; Ви11. 8ос. Рпзопз, 1885. С. 95; Сгапс1регге1. Ьез с1гсопз1апсез 1гёз аиёпиаШез. 1Ыс1., 1886. С. 508; Вег(Неаи. КёГоппез ргаНяиез. Рапз, 1886. С. 49 (который оспаривает предложение); Ни§иез. Ьа соиг сГа581зез е11е поиуеаи сойе сГтз1г. спт., в Ргапсе ]исПаа1ге, 1887. №7; ЬеМг. Эе 1а Ггёяиепсе сЗез асяшЦетеп(з е( с!и рго]е1 Йе Ы виг 1ез агсопз1апсез 1гёз аПёпиаШез. 1ЫЙ., 1887. С. 65 и 1888. С. 46 (тоже оспари-вающий проект).

Ваш. Ь'езргК е1 1е согрз. Рапз, Р. А1сап, 1878. Р. 226.

II сНпИо (Н рипшге соте Гипгюпе зос1а1е, в ГАгсЫу Й1 рзюЬ. е заепге репаН, 1882. III, Газе. I. Итак, Натоп не прав, утверждая (Вё1ептпгпзте е{ гезропзаЫШё. Рапз, 1898. С. XI), что никто из последователей и приверженцев школы ЬотЬгозо по вопросу об ответственности и наказуемости не дошел до крайних логических выводов из своей доктрины.

На самом же деле, высказанное им положение, что из детерминизма вытекает отсутствие нравственной ответственности и что, следовательно, ни одно существо не может быть (нравственно) ответственным, было развито мной в главе III второго издания 1892 г., оставшейся до сих пор, как и вся книга, без изменения в своих основных чертах.

Регп. Ь'огшскНо. Турин, 1895. Введение.

КаЪЪепо. Ое1 гаррогИ Гга 1а Ыо1о§1а е 1а зос1о1о81а, в Ктз(а сН Шоз. зЫеШШса, март 1883.

Ьауекуе. Ьез Гогтез рптШуез йе 1а ргорпё1ё. Рапз, 1888; ЬеЮигпеаи. Ь'ёу01и110П йе 1а ргорпё1ё. Рапз, 1889.

ВгеНт. Ьа ука йевМ аттаН, ит. пер. Турин, 1872-1875. Т. 1. С. 29, 46; Езртаз. Ьез зоаёгёз атта1ез. 2-е изд. Рапз, Р. А1сап, 1878. С. 450. Факты показывают, насколько неправильно априористическое утверждение Ье(оигпеаи (Еуо1и1юп ^гкНяие. Рапз, 1891. С. 13), что пчелы и муравьи обладают «исключительной привязанностью к группе, гарантирующей от всякого противообщественного посягательства»; поэтому у этих насекомых совершенно отсутствует «юридический инстинкт, который для них представляется излишним». А между тем дальше Ье1оитеаи противоречит сам себе: он вообще утверждает, что «животные лишены юридического инстинкта», потому что, говорит он, для наличия этого инстинкта необходимо, чтобы чувство обороны перешло в чувство мести; в то же время в дальнейшем изложении он приводит случаи мести у животных.

ЬиЬЬоск. Ьез 1етрз ргёЫз1опяиез е( Ропдте йе 1а стНкаиоп. Рапз, Р. А1сап; Ье(оимеаи. Ьа зосю1о81е. Рапз, 1880. Р. 444 и след.; Ыет. Ь'ёуо1и1юп ,|ипЙ1яие йапз Й1Уегзез гасез Ьитатез. Рапз, 1891. Гл. I, § VI.

Ри^Иа. Еу01и210пе зЮпса е зшепИПса Йе1 йтНо е йе11а ргосейига репа1е. Мессина, 1882. С. 30—31; 2оссо Коза. Ь'е1а ргазЮпса Йе1 йтНо репа1е а Кота. Катанья, 1883. С. 9 и след.

Оатт. Ьа зсеИа т гарроЛо со1 зессо. Турин, 1872. С. 472.

Зрепсег. Рппарез йе зосю1од1е. Рапз, 1883. III, с. 659 и след. (фр. пер. Рапз, Р. А1сап).

Иагкт. Ь'опдте йеИ'иото, пер. Ьеззопа. Турин, 1873. С. 73; Зрепсег. Ье Ьаз1 йе11а тога1е. Милан, 1881. С. 141.

йатт. Ь'опдте с!е1Г иото, пер. Ьеззопа. Турин, 1873. С. 73; Зрепсег. Ье Ьаз1 йе11а тога1е. Милан, 1881. С. 141.

Интересные исторические данные см.: СИеггу. ЬесШгез оп 1Ье СГО\У1Ь оГ спгтпа1 1а\у т апс1еп1 СоттипШез. Ьопйоп, 1890; 8сио1а розШуа, 31 июля 1891. С. 276.

Фактические доказательства см.: Зрепсег. РппЫрез йе 80сю10§1е. Рапз, 1883. Т. III, ч. V, гл. XIII; Ьез тзИШНопв ргоГеззюпеНез е{1ПЙиз1пе11е8. Рапз, 1898. Гл. VII. Из криминалистов см.: ЕИего. ЭеНе оп§т зЮпсЬе Йе1 йтКо сН ритге, в ОризсоН спттаН. Болонья, 1874; КоИп. Ье рКазез йи йгоК рёпа1, в Кеуие т1егпа1юпа1е, 1882, I.

О пережитке этого первобытного состояния, при котором еще не дифференцировались судебные органы и функции, см.: Ои Тзопфеи. ГОг§ап12а210пе репа1е йе11а СЫпа, в 8сио1а розШуа, январь 1899; Эе 1а гезропзаЪПиё йез аиЮгкёз 1оса1ез еп саз йе йёН18 сопитнз раг 1еигз айтт181гё8 (в протоколах конгресса уголовной антропологии. Брюссель, 1893. С. 385). См. по этому поводу: ЗШптеЧ. Е1Ьпо1о818сЬе 8шй1еп гиг егз1еп ЕпМ- ске1ипе йег 81гаГе. Ье1р218, 1894. Он устанавливает здесь «непроизвольный» характер наказания.

См. также: Но1тез. Ье йгоИ соштип ап81о-атёпсат, пер. ЬатЪег- 1еп§Ы. МПап, 1890 (гл. I: Рогтез рптШуез йе 1а гезропзаЫШё); эта книга особенно интересна тем, что указывает на глубокое, существенное различие между правосознанием латинских народов и правосознанием анг-лосаксов. В то время как мы, представители латинского племени, полагаем, что общие принципы права могуть быть объяснены лишь как позднейшие и производные формы римскаго права, англосаксы, несмотря на то что и они находились под влиянием последнего, обладают совершенно другим правосознанием. Почти ежедневно об этом свидетельствует их своеобразный образ мысли по вопросу о возмещении убытков; это возмещение убытков у них непременно следует за каждым оскорбительным действием, что у нас может только вызвать улыбку. Там мы встречаем процессы о возмещении убытков, возбуждаемые некоторыми девицами из-за того, что их поцеловал помимо их воли какой-нибудь перезрелый Дон-Жуан.

Интересно отметить, что общие теории позитивной школы крими-налистов близки к правосознанию англосаксов. Посмотрите, например, на более строгое возмещение убытков, причиненных преступлением; мы смотрим на него скорее как на социальную функцию, чем как на частный интерес.

То же самое можно сказать и о теории ответственности, основанной на естественном чувстве мести; из этой теории мы устраняем всякий критерий, лишенный объективного значения и не соответствующий необхо-димым условиям человеческого существования.

Сказанное относится и к теории диффамации; позитивная школа находит, что диффамация не должна быть наказуема, если она вызвана со-циальными мотивами, и должна подлежать наказанию в том случае, если

она вызывается мотивами противообщественными (ненависть, корыстолюбие, месть). Именно такое выделение социальных мотивов принято в английском праве {/ог (Ие риЬПс Ьепе/Н).

То же можно сказать и о теории естественного преступления, которая в зародыше своем содержится в различии, проводимом англосаксонским уголовным правом между «общими преступлениями» (та1а т зе) и «преступлениями против статутов» (та1а ргоМЬНа) (К Но1те$. Р. 76, 79, 98).

Это различие существовало уже в римском уголовном праве, положительный дух которого настолько же был далек от метафизических абстракций классической школы криминалистов, насколько, наоборот, при-ближался к доктринам англосаксонского права (новый аргумент в пользу того, что современные англичане действительно напоминают римлян прежних времен) и в то же время к доктринам позитивной школы.

По поводу религиозных основ наказания см.: 81етте11. Е1Ьпо1о818сЬе 8шсНеп гиг еге1еп Еп1\У1ске1ип§ с!ег 81гаГе. 1894, разз1т.; Мат. Ьа геИдюп е{1ез ондтез с1и йгоИ рёпа1, в Кеуие с1е ГЫзЮке Йез геНвюпз, 1897, 1 и 2.

КгаереИп. Ьа со1ра е 1а репа, в К1У18(а сН П1оз. зс1еп1. Топпо, 1883. Т. II. С. 527.

Известно, что многие наиболее видные криминалисты вследствие более положительного склада ума основывали право наказания на идее «общественной пользы», «непосредственной обороны», «косвенной обороны», «длящейся обороны», «самосохранения», «политической необходимости» и т.п. Но существенная разница между этими теориями и теорией пози-тивной школы заключается в том, что Вессапа, ВеМкат, Потайном, Сот(е, МагИп, 5ски11е, ТМегсеИп, Сагт^пат и др. всегда сохраняли в своих системах идею ответственности или нравственной виновности человека как критерий и условие, стоящее выше идеи социальной необходимости; мы же, как это скоро будет мной указано, совершенно исключаем эту идею из юридической и социальной области.

Поэтому Сеуег (Огипйпзз ги Уог1езип8еп йЬег йеиСзсНез 81гаГгесМ. Мюнхен, 1884. С. 19) признал, что новая школа более логична, чем утилитарные классические теории, ибо она исходит из отрицания нравственной вины, тогда как те ее допускают.

См. также: Мопззоп. Спте апс1 Не саизез. Ьопйоп, 1891. Гл. VIII (Ьа рипШоп Йи Спте); Ыет. ТЬеогу оГ сптшаШу, в .1оигпа1 оГ теп1а1 8с1епсе, апрель 1889.

Если даже современные криминалисты-классики начинают уделять идее общественной пользы все большее место, то все же идея эта всегда остается у них на втором плане; во всяком случае она подчиняется у них этическому критерию виновности человека.

Ьопа. Ьа 1еопа есопотюа йе11а сопзИишопе роН(юа. Топпо, 1886. С. 141; Со§пеШ. Ье Гогте рптШуе пе1Геуо1игюпе есопотюа. Топпо, 1881; Батоге!. ТгапзГогпште е1 зоЫаНзте, в Кеуие 8ос1аНз1е, февраль 1885 (§ V. Ьа 1о1 Йе гёйгеззтп аррагеп1е).

Я тоже занимался исследованием этого закона в йгуото е 5осШо%'ш (Зсио1а розШуа, 1893, № 16), в ОтЫсПо (Топпо, 1895. С. 240) и более специально в ЗоааИзто е Заеща розШуа (Кота, 1894. С. 97 и след., и 2-е изд., Ра1егто, 1900). См. также мой ответ Саго/а1о (О13согй1е розШу1з1е зи1 зо зоНзто. Ра1егто, 1896) и приложения к французскому переводу моего сочинения ЗоИзто е заепга розШуа (Рапз, 1897. С. 212). Эту идею поддерживали, подтверждая ее многими примерами, Ие 1а Сгаз- зепе (Бе 1а Гогте дгарЫяие с1е ГёуоШНоп, в Кеу. Ыегп. с1е зосюЬ, сент. 1895), Кгат (Ьа 101 с1е 1а гёГгозресИоп гёуо1и1юппа1ге, в Аппа1ез 1пз1. Ш1егп. Йе зос1о1., 1896, II, 315) и 2егЬо%По (Ье геЮиг аи раззё, в Оеуетг зоЫаЬ, сент. 1896). йе Огее/ (в Ье (гапзГоггтзте зос1а1. Рапз, Р. А1сап, 1895. С. 473) делает несколько оговорок; но мне кажется, что это происходит потому, что он понял эту идею в смысле чистого и полного возврата, а не в смысле возврата кажущегося, сопровождаемого существенным прогрессом. {йетоог. Маззаг! е( Уапйегуе1йе, Ь'ёуо1и1юп гёдгезз^е. Рапз, Р. А1сап, 1897). ТагАе. Ьа рЬПозорЫе рёпа1е. Ьуоп, 1890. С. 497. Говоря о конгрессе уго-ловной антропологии в Женеве, Тагёе думал, что правильно истолковал мою мысль, утверждая, будто бы я предсказываю, что чувство ненависти по отношение к преступникам исчезнет с течением времени так же, как исчезло подобное чувство по отношению к сумасшедшим (Кеуие рёпК., дек. 1896. С. 1242).

Уже, как указал Саиск1ег (Бе 1а рете е1 ёе 1а ГопсИоп Йи йгоИ рёпа1 аи рот1 Йе уие зосю1од1яие, в АгсК. ап1Ьг. спт., сент. 1893. С. 46), намечается постоянный рост чувства жалости к преступникам и параллельно с этим смягчение форм общественной реакции против них; это объясняется, быть может, тем, что, как говорит Оршанский (Ьез сптте1з гиззез, в ГАгсН. рзюН., 1878. XIX, с. 1): «...Инстинктивная ненависть к преступнику является чувством, свойственным человеку, стоящему на низкой ступени развития». Но тем более очевидно, что мысль моя основана на научных данных, исходя из которых мы должны рассматривать преступление (особенно в его атавистических формах) как одну из форм человеческой патологии, а не как результат злой воли; то же самое происходит при сумасшествии. Таким образом, если правильно утверждение Тагйе'а, что человечество ненавидит преступления постольку, поскольку они определяются злой волей, то, конечно, если мы признаем, что преступление есть результат не этой воли, а болезни, то ненависть эта теряет свой смысл. В этом же смысле высказываются: 1е1з%егта (Ьез сагас1ёгез йи сптте1 пё зоп1 Й'опдте ра(Ьо1о§1яие, в Ас1ез йи Соп§гёз Ап1Ьг. спт. ВгихеНез, 1893. С. 34), СаЬаё'е (Эе 1а гезропзаЫШё спттеНе. Рапз, 1893. С. 37), Уаг^Иа (01е АЪзсЬаЯипв Йег 81гаГкпесЫзсЬаП. Сгаг, 1896—1897, 2 т. разз1т).

Разумеется, эта функция обороны или предупреждения преступлений должна быть ограничена известными условиями и известными нормами; это я покажу в последующем изложении и, таким образом, дам ответ тем криминалистам, которые бросают нам удобное для них, но мало обоснованное обвинение в том, что мы приносим в жертву «тиранической власти жалкого общественного интереса» все те гарантии, которые теперь охраняют преступника.

Один из новейших эклектиков, ЗакШез (1пй1у1ЙиаНзаиоп йе 1а рете. Рапз, 1898. С. 7), говорит следующее: «Сущность уголовного права — это политика социальной обороны; таков его объект. Но политика социальной обороны должна быть приноровлена к врожденным требованиям идеи справедливости, — вот что следует прибавить к формуле итальянской школы».

Саггага. Ргодгатша, § 611, 815 и т.д.; РаНе зрес1а1е, введение к т. I, с. 27; ОризсоН, I, 261, II, 12 и т.д. И то же повторяют вкратце криминалисты- классики.

Кота^поз/. Оепез1 Йе1 йтПо репа1е, § 49.

Ра§апо. РппЫри Йе1 сосНсе репа1е, § 1 и т.д.; Саггага. Ргодгатта, § 587.

Ва§еНо1. Ьо1з зЫепИПяиез Йи йёуе1орретеп1 йез паНопз. Рапз, Р. А1сап, 1875. С. 85.

3!ерИеп. Сепега1 У1е\у оГ 1Ье сптта1 Ьа\у оГ Еп§1апй. Ьопйоп, 1863. С. 99.

ЕИего. ОризсоН спттаН. Болонья, 1875. С. 132.

Котавпоз!. Оепез1 Йе1 йтПо репа1е, § 337.

Таким образом, исчезает без конца приводимое двусмысленное возражение, «что не может существовать необходимой обороны против будущих нападений, что такая оборона существует лишь против наличного нападения» (Ргоа!. Вё1ептптзте е1 рёпаЫё, в АгсЬ. й'амгор. сптт., июль 1890. С. 379). Многие другие утверждали это и раньше него, в их числе Ог1о1ап (Е1ёшетз йе йгок рёпа1, I, § 180).

СаоШ. II йтНо репа1е, в Кеу. репа1е, 1876. С. 283. И все же современная классическая итальянская школа, истощив свои силы в анализе преступления как абстрактной сущности, потеряла много времени и много изоб-ретательности на расследование того, является ли основанием права наказания «защита права» (Саггага), или «сохранение правопорядка» (То1оте1), или «юридическое восстановление» (Рента).

Этот византизм достигает своей вершины в знаменитой гегелиан- ской формуле: «преступление отрицает право, а наказание отрицает преступление»; отсюда «наказание восстанавливает право», потому что «отрицание отрицания есть утверждение».

Зрепсег. Эе Ьаз! йе11а шога1е. Милан, 1881. С. 45; НеппеЫсц. Ье§оп й'оиуегШге аи соиге Йе йгоИ па1иге1. ВгихеИез, 1896.

Агйще. Ьа шога1е Йе1 розШу1з(1, 1879. С. 550; Вогйкг (Ьа у1е йез 8ос1ё1ёз. Рапз, 1887. С. 25) говорит менее точно, что «общественная среда управляется чувством общественности, подобно тому как химическая среда — сродством».

Приведенное мной выше соображение о равенстве или сходстве даже физическом, как необходимом условии для установления юридических отношений, впоследствии было воспроизведено Тардом в его эклектической теории ответственности, в основе которой лежит личное тождество и социальное сходство; разбором этой теории я займусь впоследствии в § V.

(ТЬе рппс1р1ез оГ зосю1оду. Ые\у-Уогк, 1896, и фр. пер. Рапз, 1897) уверяет, что специфическим признаком общества и основной связью между его элементами является «сознание рода».

ЬиЬЬоск. Ьез опдтез йе 1а стИзаНоп, 1875. С. 609.

Зрепсег ^изНсе, 1891) начинает перечисление человеческих прав с «права физической неприкосновенности» (гл. IX), с «права свободного передвижения» (гл. X), с «права пользоваться естественными средствами» (гл. XI) и т.д.

31ет. 01е УЫкзтЛЬзсЬаГЫеЬге, Вена II АиП., 1878, пер. ЬашЬуЛепйЫ. Верона, 1879, § 6.

Цит. по: СаНе. Ьа уйа йе1 йтКо пе! зио1 гаррогИ со11а уКа зос1а1е, 1880. С. 307, и 2-е изд., 1891.

8репсег ^изНсе, 1891. С. 46 и прим. А) заявляет, что не знал определения Канта, похожего на его определение. Но Спенсер не вспоминает определение права, данное ЛМ'ем, которое еще больше похоже на его.

В этом заключается то, что ЗМскег называет «физиологией права» (Вена, 1884); физиология эта сводится к ощущению возможности действия — ощущению, которым человек обязан власти воли над мускулами и опыту, указывающему ему, что и другие люди обладают такой же властью и, следовательно, такой же возможностью действовать.

С/г. Кош1етк!. Ьез опдтез йи йеУ01Г, в Кеу. т1ег. йе зос1а1, февраль 1894.

5ег%1. Оп§те е 818пШсагюпе Ыо1о§юа йе! Гепотет рзюЫс!. Милан, 1885.

1кепп%, Бег 7\уеск 1Ш КесМ. 2-е изд. Ье1р21§, 1884.

Мет. Ьа 1о«а рег П йтНо. Милан, 1875.

Вековая борьба буржуазии (третьего сословия) против господствующих классов (аристократии и духовенства) определялась новыми потребностями и интересами в зависимости от нарождения мануфактурной промышленности и открытия Америки; затем, в наше время борьба пролетариата за свои права, то есть за дарование прав человека всем членам общества, определяется новыми потребностями и интересами соответственно широко развитой капиталистической промышленности, характеризующей царство буржуазии. Вот яркие примеры таких переходов, сначала эволютивного, потом инволютивного характера — от потребностей и интересов, к правам, затем — к привилегиям.

Б'А^иаппо (Сепев! ей еуокшопе йе1 сНгШо сш1е, 1890. С. 99 и след.) спра-ведливо говорит, что правовое сознание возникает в народе самостоятельно, как чувство, сопровождающее взаимное ограничение одновременно развиваемых деятельностей. Но он не прав, на мой взгляд, опровергая по этому поводу английскую теорию (5л МШ. Ь'иШИапзше. Гл. V. (Рапз, Р. А1сап); Ват. Ьез ЕтоНопз е1 1а уо1оп1е. Гл. XV, с. 1 (Рапз, Р. А1сап);

Зрепсег. РппЫре йе р8усЬо1о81е, II, с. 625 (Рапе, Р. А1сап); .1из11се, 1891. С. 152—155), состоящую в том, что юридическая санкция вырастает от подтверждения санкций законов общественной властью, ибо существование этой власти неоспоримо содействует генезису правосознания у каждого индивида. Таким путем лишь можно объяснить все увеличивающееся преобладание психологического элемента над физическим в принуждении, которое является специфическим признаком права (См.: Ыеикатр. Бае 2\уапё8П10П1ет 1т КесМ, в .1агЪ. т1егп. Уегет. уег81еюЬ. К.еюЬ8\у„ 1899, IV, Гавс. 1).

По мнению же философов-метафизиков, наоборот, человек рождается с врожденным нравственным чувством, благодаря которому раньше и независимо от всякого социального опыта он обладает сознанием того, что считается справедливым или несправедливым с точки зрения вечных и абсолютных норм нравственного закона. В этом утверждении есть доля истины; она состоит в наследственном предрасположении каждого человека угадывать и понимать нравственные и правовые нормы благодаря опыту предыдущих поколений; это предрасположение облегчает воспитание детей в первые годы их жизни; но признание существования абсолютных и вечных норм права и нравственности, сознание которых будто бы врождено человеку, нужно считать неправильным и химерическим (наука навсегда отказалась от этого после победоносной критики Ьоск'а, направленной против врожденных идей). Как говорил Разса1, переход через один меридиан может перевернуть все нормы справедливости; отцеубийство считается величайшим преступлением в Европе; наоборот, оно является священным долгом жителей Суматры и других диких народов (по вопросу о критике врожденных идей см.: Ьауюза. Ьа ШозоПа вшепИПса Йе1 йтМо т 1п§Ы11егга. Топпо, 1897. Ч. I, с. 313 и след.).

81 Саггага (Ргодгатта, § 612) говорит: «Не общество создает право наказания — необходимость наказывать нарушителей права создает гражданское общество». Даже не касаясь того, что такой взгляд приводит к неожиданному возвращению к вполне искусственной теории общественного договора, странно и то, что: 1) право существовало раньше гражданского общества; если общество еще не существовало, где и в каком виде находилось гражданское право? 1п теп1е йе/, может быть, но не среди людей; 2) что гражданское общество образовалось для того, чтобы наказывать нарушителей права. Человеческое общество образовалось прежде всего потому, что человек подобно другим животным не может жить одиноко; оно образовалось по другим причинам и для других целей, гораздо более возвышенных и плодотворных, чем «наказание нарушителей права»; как будто человеческое общество представляет собой «общество взаимного страхования от преступлений» подобно обществам страхования от пожара и града. Это еще больше утверждает меня во мнении, что Саггага, обладая великим и выдающимся умом в качестве теоретического и прак-тического аналитика преступлений (как юридических сущностей), не был столь же хорошим юристом, психологом и социологом.

Уассаго. Оепе81 е Гшшопе йе11е 1е§81 репаН. Кота, 1889. С. 101; Ьопа. Ьез Ъазез ёсопогтяиез йе 1а сопзШшюп 80С1а1е. Рапе, 1893. С. 114 и след.; 81ет. 01е Оезе11зсЬаГ1з1еЬге. С. 56—73; Мет. Оедегшаг* ипй 2икипП йег КесЬ18 ипй 81аа1\У188еп8сЬаП, II, 4 и III; 1Непп§. Бег 2\уеск 1т КесЫ. Гл. 8, § 2; СитрЪтсх, Сгипйпзз йег Зосю1о81е. \У1еп, 1885. С. 189 и след., и в франц. пер.: Ргёс13 йе 80сю1081е. Рапз, 1896. С. 309 и след., где он говорит, что истинным принципом, даже душой всякого права является поддержание неравенства.

8ос1аНзто е зшепга розШуа. Кота, 1894, и 2-е изд. Ра1еппо, 1900. Впрочем, что касается меня, то я считался с ними с самого начала, именно в делении факторов преступности на антропологические, физические и социальные, и затем в биосоциологической классификации преступников.

В социологии всегда существуют такие факты, которые в один прекрасный день раскрывают чрезвычайно ярко недостатки и дух известных учреждений. Так, процесс Дрейфуса обнаружил подобно увеличительному стеклу недостатки и дух военного правосудия (порабощенного милитаризмом и клерикализмом), которое в данном процессе разошлось с гражданским: правосудием, что и проявилось в работах французского кассационного суда. Юридические ошибки и злоупотребления военного правосудия существовали всегда и до сих пор еще представляют ежедневное явление; но все же необходим был большой шум, вызванный процессом Дрейфуса, чтобы обнаружить их с такой ясностью. ЗошНзто е зшепга розШуа. Кота, 1894, и 2-е изд. Ра1егто, 1900; 8осю1оё1е е1 ЗоааНзте, в Аппа1е8 1пз1. ш(ет. 8ос1а1. Рапз, 1895, I, 157. ОеНпяиепИ ей опезИ, в 8сио1а розШуа, июнь 1896; ТетрегатепЮ е сп- ттаН1а (гарр. аи Соп§гё8 аШЬгор. спт. йе Сепеуе), в Ас1ез е1с. Оепёуе, 1897. С. 86, и в 8сио1а розШуа, август 1896; Ьа ]и81юе рёпа1е, гезитё Йи соиге Йе 80С1а1. спт. а ВгихеНез, 1898. По поводу этого резюме см.: Сгирр'и Ьез 1Йёе8 йе М. Е. Регп зиг 1а ]и8{1се рёпа1е, в Кеуие Ыеие, 3 дек. 1898; ШсНага'' в Аппёе 80сю10§1яие. Рапз, 1898, I, с. 435 и Рапз, 1899, II, с. 413; Ыет. в Кеуие рЬПозорЫяие, дек. 1898; йе Ошгоз, в Кеу. §ёп. Йе 1ё§181. у ]ип8ргайепга, янв. 1899.

Термины «атавистическая преступность» и «эволютивная преступность» я употребляю не в том смысле, который придавали им 5щИе1е и Реггего, которыми эти термины впервые употреблялись (II топйо сптта1е КаНапо, I. Милан, 1893, и II. Милан, 1895); преступностью атавистической они называли насильственную и материальную преступность, эволютивной — совершаемую посредством обмана и интеллектуальную. Один из самых характерных примеров составляет разбой: в самом деле, его можно отнести или к эволютивной преступности (в том случае, когда мотивы этого преступления — политические или социальные; примером может служить бессмертный тип Карла Моора, нарисованный Шиллером в «Разбойниках») или к преступности атавистической в самых ужасных

ее формах (случаи, в которых мотивами служат месть, жестокость, жадность). Разбой может ограничиться легкими формами насилия или обмана (угрожающие письма, похищение без нанесения ран и т.д.), но может вылиться и в самые жестокие формы (истязания, каннибализм и т.д.). Его могут совершать преступники по страсти и преступники случайные (классический тип бандитов, которые скрываются после убийства, вызванного ревностью или обидой); его же могут совершать также преступники привычные и преступники прирожденные. Этим объясняется то обаяние, которым пользовались предводители разбойничьей шайки у первобытных народов.

То же самое можно сказать об отношении между гражданским правом и интересами господствующих классов; этим вопросом вслед за Менгером (II йш((о ст1е е И рго1е(апа1о, 1889, итал. пер., 1894) занималось много писателей. Зрепсег (Ьа СшзИ21а, § 106) тоже признает это, говоря, что «история неопровержимо доказала, что власть имущие извлекают из этой власти свою выгоду».

Эта марксистская доктрина об интересах и привилегиях господствующих классов дает возможность определить причины и эксцессы репрессии по отношению к политическим и социальным преступлениям подобно тому, как теория ЬотЬгозо о «мизонеизме» определяет общественное и инди-видуальное происхождение политического преступления.

Итак, одна теория дополняет другую, и обе они вместе дают полное представление о действительности.

Наоборот, личный или коллективный эгоизм, сопровождаемый иногда симулированным, но по большей части искренним страхом, часто приводит к тому, что оборонительная реакция переходит необходимые границы; поэтому мы видим, что эволютивная преступность наказывается строже преступности атавистической не только исключительными зако-нами, но и общими кодексами.

Аналогично следует решить вопрос о социальной функции религии.

КШс! (5ос1а1 еуо1и1юп. Ьопйоп, 1895) открыто заявляет, что обязанность религии — умирять и подавлять индивидуальные деятельности раз-ных лиц, враждебно сталкивающиеся с общественными интересами (интересами господствующих классов). Среди прочих авторов Ьопа ответил ему (Ьа (Ьёопе косЫовдие йе М. Клйй, в Кеу. т1егп. йе зос1а1., июль 1899), что такой взгляд на религию унижает ее и низводит до роли союзницы жандарма (то есть уголовного правосудия, поскольку последнее служит господству какого-нибудь класса) и что такая функция прекратит свое существование, как только более прогрессивная экономическая организация уничтожит антагонизм социальных классов.

См.: Рет. Ыпо зр1гШз(а йе1 йтКо репа1е, в АгсЬ. Й1 рзюЬ., VIII, с. 148, и в томе ЗШйи зиПа спгшпаШа е1 а11п за^- Восса, Топпо, 1901.

Ас1ез йи 2-те Соп^гёз спт. Рапз, 1890. С. 360.

Чаще всего говорят об ответственности юридической или об ответственности по закону, когда общественная реакция против отдельного деяния не принимает формы наказания, а ограничивается ответственностью гражданской, политической, административной и т.д.

РаиШап. Апа1узе йез >1иоу1 опггопМ е1с., в Кеуие рЬПозорЫяие, по1. 1881. С. 533.

Саггага. Рго§гатта, общая часть, поел, изд., 1886, I, 42.

Ргапск. РЬПозорЫе йи йгоИ рёпа1. Рапз, Р. А1сап, 1880. С. 18.

агагШп. Би йгок Йе ришг. Рапе, 1871. С. 33 и 174.

Сиуаи (СгШяие Йе Пйёе йе запсМоп, в Кеуие рЬПозорЫяше, март 1883, и Езяшззе Й'ипе тога1е запз оНН^аиоп ш запс(юп. Рапз, Р. А1сап, 1885. Кн. III) различает следующие формы санкции: санкция естественная — нравственная — социальная — внутренняя — религиозная — санкция любви или братства. И он приходит к простому выводу, что санкция является идеей, всецело присущей человеку; впрочем, он добавляет, что санкция не должна больше представлять собой наказание за совершенное зло, что она должна стать наградой за добро, словом, она должна изменить свой характер наказания и стать приятной. Эта последняя мысЛь, которую высказал и РоиШёе, представляется мне неудачной, так как одно из двух: или он ее понимает в относительном смысле и она означает тогда то, что с развитием цивилизации братские отношения конкурируют с репрессией, — и в этом случае эта мысль представляется превосходной, но — увы! — не новой, или он ее понимает в абсолютном смысле, — тогда эта мысль предполагает не более не менее как полное исчезновение зла на земном шаре.

Но1тез. II йш((о сотипе ап^о-атепсапо. Милан, 1891. С. 140.

Надо заметить вместе с 1т.ои1е{ (Ьа скё тойегпе. Рапз, 1894, I, III, гл. VII), что разные формы санкций существуют совместно и часто нераздельно. Таким образом, каждому преступлению соответствуют санкции порядка физического, биологического и социального: часто можно встретить санкцию, имеющую значение вознаграждающей и в то же время или даже скорее побуждающей.

Известно также, что БигскНе'м (01У1З10П йи (гауаП зос1а1. Рапз, Р. А1сап, 1893. С. 23, 24, 72 и т.д., и Кё^ез йе 1а шёШойе зосЫовдие. Рапз, Р. А1сап, 1895. Гл. I, с. 150), принимая и развивая этот натуралистический взгляд на санкцию, утверждал, что специальным характером социальных фактов является принуждение в той или другой форме.

См. также: БогаЛо. РгоЫетаз ]ипЙ1Соз соп1етрогапеоз. Мадрид, 1897. С. 1.

«Древнее право, — говорит ЬиЬЬоск, — долго пренебрегало значением умысла (то есть злой воли); и сейчас еще, в то время как наши уголовные законы придают ему такое большое значение, многие, даже самые образованные люди, как доказывает Ват, считают заблуждение ума нравственным пятном» (ЬиЬЬоск. Ьез оп§тез йе 1а с1уШза1юп, 1875. С. 696).

1Иепп§, описывая эволюцию идеи ответственности в римском праве, говорит, что древнейшее римское право основу ответственности усматривало в объективных условиях противозаконного деяния, а не в субъек-тивных условиях; не в вине действующаго лица (Баз ЗсЬиИтотеп* 1т гбгтзсЬеп КесЬ1. СЛеззеп, 1876). Таким образом, как я уже говорил, только под влиянием религиозно-нравственных идей и, как то же говорит КгаереНп (Ьа со1ра е 1а репа, в Шу. сН й1оз. зс1еп1., II, 524 и 529), под влиянием более сильного страха, который внушал виновный, позднее прибавили субъективный критерий вины к первому, совершенно объективному критерию причиненного вреда. Этот субъективный критерий мы понимаем не как нравственную свободу или нравственную вину преступника, для нас он является личным характером преступника, взятым отдельно от объективных условий деяния и условий того общества, в котором совершено это деяние. Об этом см. § VII.

См. § 1310 австрийского гражданского кодекса, который дает судьям право присуждать к возмещению убытков даже независимо от виновности лица, причинившего убыток.

реггао 01Ге1(о репа1 рог1и§иез, VII, 126. См. также: Ап%Ыт. II 1еп1аИуо пе1 йеПШ со1роз1; Мет. Со1ра, пзагЫтепК) е репа, в 8сио1а розШуа, окт. 1897 и авг. 1899; и его сочинение о йеНШ со1рой, 1900.

СаЬЬа (1п1огпо ас! а1сиш рш ^епегаП ргоЫегт <1е11а зс1еп2а зоЫа1е. сер. II, 1881, IV) оспаривал взгляд на общество как на организм, утверждая, что эта аналогия — не более как метафора. После него много других сторонников прежних взглядов или эклектиков, колеблющихся между новым и старым, повторяли, что социология злоупотребляет «метафорическим» сходством между животным и общественным организмами и что, в сущности, кроме этой метафоры между ними очень мало общего. Но, на самом деле, что такое наука, как не целый ряд метафорических или внешних сходств? Познать факт — значит сравнить его с другими и отметить черты сходства и различия. А так как, с другой стороны, человек может познать только внешний вид вещей, их феномен, и никогда не может постигнуть субстанции, сущности, ноумена, то ясно, что все уста-новленные наукой сходства могут быть только метафорическими, внешними. Только исходя, сознательно или бессознательно, из прежнего взгляда — что человек может познать сущность вещей, — поверхностные противники социологии могут воображать, что они колеблют ее основы, ставя ей в упрек то, что непреложно. Но существует одно явление, которое уже само по себе говорит против них, а именно: с того момента как в социальных науках стали «злоупотреблять метафорами», горизонт этих наук почти совершенно неожиданно расширился и просветлел. Вот где кроется лучшая защита новой науки. Лучшая демонстрация движения всегда состояла в самом процессе движения.

Позднее взгляд на общество как на организм встретился с более живыми и с более многочисленными возражениями со стороны социологов; но эти возражения (как справедливо заметил Новиков) стремятся допустить или отвергнуть взгляд на общество как на организм, скорее исходя из внешних соображений, чем из глубоких оснований. Так, напри-мер, один из первых сторонников и популяризаторов взгляда на общество как на организм — Спенсер — затем указал более различий между общественным организмом и организмом животным, потому что его индивидуализм восставал против полнейшего подчинения частей (то есть отдельных лиц) целому (то есть обществу). Таким же образом многие отказались рассматривать общество как организм из боязни, что отсюда выведут социалистические положения, в том смысле, что в общественном организме, как и в организме животном, труд и блага должны быть распределены равномерно между отдельными элементами (клетками или отдельными людьми), его составляющими, чтобы не было как гипертрофированных (излишек богатства), так и атрофированных (нищета) клеток. Другие наоборот оспаривают этот взгляд, исходя из противоположных соображений: по их мнению, благодаря этому взгляду можно заключить, что подобно тому, как органы животного организма подчиняются «деспотизму» мозга, в обществе отдельные лица должны подчиняться деспотизму правительства или государства. Третьи, наконец, неохотно замечают, что взгляд на общество как на организм стремится уменьшить значение религиозных или психологических факторов вообще, и поэтому оспаривают его под влиянием спиритуализма, лежащаго в основе их доктрин, на первый взгдяд позитивных.

Не имея возможности привести здесь все аргументы за и против взгляда на общество как на организм, я лишь снова подтверждаю свою мысль, заявляя, что если на самом деле некоторые, например 8сНаеД1е (81пШига е ука с!е1 согро зос1а1е, в ВШНоГеса с!е1Г Есопогшз1а), и зашли слишком далеко в своей аналогии между структурой общественного организма и организма животного, проводя параллель, например, между телеграфной сетью и нервной системой, то, с другой стороны, основное воззрение на общество как на естественный организм нужно признать положительным и непреложным, если под этим понимать ту идею, что человеческие общества (как и общества животных) являются естественными образованиями, а не произвольным вымыслом человеческой пси-хики; последняя, наоборот, есть результат первых; что, следовательно, все социальные явления суть явления природы, то есть необходимо определяются физико-химическими условиями теллурической среды и физио- психическими условиями отдельных организмов; результатом этой комбинации является образование общественной среды. И в то же время никогда не следует забывать, что все эти условия физического, биологического, психологического и социального характера находятся в постоянном взаимодействии.

108 Ва§еШ. Ьо13 зшепШщиез с!и с1ёуе1орретеп1 (Зез паНопз. Рапз, Р. А1сап, 1879; 51агске. Ьез кмз (Зе Гёуо1и1юп роПНяие, в Аппа1ез Йе Г1пз1к. т(егп. Йе зосю1. Рапз, 1898, IV, 341; Уассаго. Ье Ьаз1 с!е1 сПпНо е <Зе11о 81аЮ. Турин, 1893.

Мапоп. Ьа зоНйагкё тога1е. 6-е изд. Рапе, Р. А1сап, 1897; 1юи1е(. Ьа скё тойегпе. Рапе, Р. А1сап, 1894; йе ЯоЬеПу. Ье рзусЫзте зос1а1. Рапз, Р. А1сап, 1897; ВаЫтп. 8ос1а1 апй е1Ыса1 1п1егрге[а1юпз оГ теп1а1 йеуе1ортеп{. №\у- Уогк, 1898 и фр. пер. Рапз, 1899.

Против иллюзии чрезмерного индивидуализма (эгоизм), который наблюдается чаще среди артистов, но под влиянием которого могут быть созданы и политические доктрины, восстает Мах Ыогёаи (Бедепегагюпе. Рапз, Р. А1сап, 1895. Т. II; Рет. I йеНпяиепИ пе1 аПе. Генуя, 1896. Гл. VIII).

С/. Реггего (Ье рго§гёз тога1, в Кеуие рЬПоз., дек. 1894) доказывает, что нравственный прогресс состоит в конечном итоге во все возрастающем отвращении к причинению страданий живым существам.

Приводя почти аналогичную точку зрения, Бето§ие (Бе 1а зоиГГгапсе е1 <1е зоп 1три1а1юп зиг 1а рете, в Кеу. репё1., февр. 1899) по поводу французского закона 1892 г., который требует, чтобы зачитывалось время предварительного заключения, утверждает, что судья, вынося приговор, с одной стороны, должен учесть все страдания, перенесенные преступником, а с другой стороны, должен устранить из наказания все те страдания, которые не могут исправить осужденного.

Саггага. Рго§гатта, поел, изд., § 86.

«В науках философских и юридических слова меняли свой смысл при переходе от одной ступени цивилизации к другой, вплоть до нашего времени; каждое слово имеет свою историю» (ЫксоИт. (}иез1юш сИ сНпЦо. Неаполь, I, 160). См. также: Агёщд. Ьа тога1е Йе1 рокШущИ. Милан 1879. С. 417.

До сих пор говорят еще: пароходы направили паруса в Америку; здесь употребляют выражение, соответствующее прежней фазе морской жизни, которое осталось до сих пор без изменения; также говорят о наказании преступлений в то время, как от них нам нужно только обороняться. Значение слова «наказание» изменялось во всех фазах его эволюции; этого не замечают те, кто, как, например, Натоп (Ое1еггшшзте е1 гезропзаЫШе. Рапз, 1898, 234), обвиняют нас в противоречии, так как мы все еще говорим о наказании, как о средсгве социальной обороны против преступлений, не зависящих от нравственной свободы преступника.

Сиуаи. Ьа тога1е ап§1а1зе соп1етрогате. Рапз, Р. А1сап, 1879. С. 346.

Ииоуа АпЮЬ^а. 1 июня 1832. С. 581 и след.

Вот что писал в начале XIX века врач НетгоЛ". «Безумие есть потеря нравственной свободы; она никогда не зависит от физической причины; это не есть болезнь тела, но болезнь духа — грех. Человек, который всю свою жизнь верит в Бога и в сердце своем носит образ Его, не должен бояться потерять навек свой рассудок (цит. по: Л/йоЛ Ь'ЬёгёсШё рзусЬоЬ^ие. 2-е изд. Рапз, 1882. С. 140).

Вот почему «обращение с сумасшедшими в Средние века сводилось большей частью к наказанию и к заключеням; более того, нередко их пытали и даже казнили» (ЬеШевёог/. Тга11а1о <3е11е та1аШе теп1аП. Топпо, 1878. С. 10; Маис1$1еу. Ьа гезропзаЫШа пе11е та1аШе теп(аН, 1875, введение). Из криминалистов Лмя (ТгаНаЮ сН йш((о репа1е, I, гл. IX) писал в начале XIX века: «Известное число преступлений, особенно самых жестоких и страшных, являются в момент своего совершения результатом настоящей мономании. Но это мгновенное затмение разума вменяется человеку в вину как результат всей его жизни, целой свободной жизни... Поэтому мы не возмущались и не удивлялись, присутствуя при том, как человеческое правосудие казнит очевидно душевнобольных отцеубийц и убийц; это наказание их представляется нам полезным, но оно еще более справедливо, чем полезно». А1УШ. Ь'апНсо озрейа1е йе| раггь, 1881.

БиЬиизоп. Бе ГёуоНШоп йез ретез еп та^ёге йе гезропзаЫШе, в АгсН. й'апЛг. спт., 15 марта 1887. См. также: СаёаЬё. Бе 1а гезропзаЫШе спттеИе. Рапе, 1893. Гл. II (Оос1ппе йе ПггезропзаЫШё, зез уапаИопз, зез рго§гёз).

ВОТ характерный пример абсолютной несостоятельности и неопределен-ности классической теории нравственной ответственности в тех случаях, когда ей приходится рассматривать вопрос о разграничении сумасшедших и преступников.

В случае частичного помешательства МШегтагег (Бе аНепа(юшЬиз тепйз. Не1Йе1Ьег8, 1825; Моп, в ЗспШ §егтатс1, II, 125) установил сле-дующее юридическое правило, вполне совершенное с точки зрения логической симметрии: если деяние, совершенное мономаном, соответствует его бреду, он не отвечает за него; но если такого соответствия установить нельзя, мономан должен нести наказание. Он берет в виде примера человека, который вообразил, что у него стеклянные ноги. Представим себе, что такой человек убивает другого, грозящего ударить палкой по его ногам; его нельзя считать ответственным, говорит МШегтагег, но если такой человек украдет бумажник, его нужно наказать, как и всякого вора, потому что его деяние не имеет ничего общего с его бредом и, следова-тельно, его нужно считать нравственно и юридически ответственным. Саггага (Рго§гатта, § 249) целиком принимает эту теорию.

Однако психиатрия отвергла учение о мономаниях. Что же делать тогда уголовному праву? Естественно, оно должно было приспособиться к новейшим данным психиатрии и изменить эту теорию, логичную по форме, но наивную по содержанию и лишенную научной основы; и действительно, МШегтагег, говоря о втором издании «Рго%гатта» Саггага, заявил, что вследствие успехов психиатрии он отказывается от своей юридической теории.

Хорошо! Но Саггага, однако, продолжал придерживаться этой теории «в ее практическом и юридическом значении»; он выступил на ее защиту в последнем издании Ргоуатта, выпущенном в 1886 г. Разбирая приведенный Впегге ёе Вомтоп( случай, когда один человек вообразил, что его кровь отравлена, потому что он мыл руки в сосуде, в котором находилась оксидированная монета, он говорит: «Если кто-нибудь натер бы руки несчастного медью и последний убил бы его, я бы его оправдал; но все же я

не вывел бы отсюда заключения, что он вполне сумасшедший; если бы он совершил насилие над женщиной, я бы осудил его (§ 249, пр. 2). Но кто может быть уверен в том, что в таинственном явлении систематизированного бреда (или, как говорят теперь, рагапога) насилие или воровство не ассоциируются с идеей отравленной крови? Сумасшедший может вообразить, например, что, совершая насилие над женщиной, он оздоровляет свою кровь. Разве редко наблюдается у преступников, даже непомешанных, тот предрассудок, что, например, изнасилование или бесстыдные действия с маленькими девочками избавят их от венерических или сифилитических заболеваний? Или, например, сумасшедший может украсть с целью купить лекарство, которое он считает необходимым для оздоровления своей крови.

Таковы данные психиатрического наблюдения, резко отличающиеся от силлогистических умозаключений отвлеченных теорий криминали-стов. И тем не менее теория Саггага принята СНаиуеаи и НеПе (ТЬёопе с)и сойе рёпа1, § 841; Рената. Е1етеп11, поел, изд., 1882. С. 219—220; Сапопко. Бе1 геа!о е <1е11а репа, 1872. С. 149). Не приводя цитат других итальянских криминалистов, я укажу лишь на Вгива (БоНппа §>епега1е йе1 геа!о, 1884. С. 220), который, повторяя Саггага, все еще придерживается этой теории и восклицает: «Этот взгляд может не понравиться врачам; но все же до сих пор он лучше всего гармонирует с общественным мне-нием!»

Однако даже некоторые классики отказались от этой наивной теории (см., например: Вегпег. Тга1аНо <И сНпКо, итал. пер., 1887, §79), и тем не менее она нашла себе законодательное признание в уголовном кодексе Канады. Параграф 11 этого кодекса гласит: «Лицо, страдающее частичным (!) психическим расстройством, но в остальном обладающее здоровым разумом, не может быть признано душевнобольными и на этом основании оправдано: оправдание возможно лишь в том случае, если под влиянием этого частичного психического расстройства обвиняемый поверит в существование такого явления, действительное существование которого оправдывает и мотивирует его деяние».

Возражения, с которыми современные криминалисты-классики вы-ступили против позитивной теории социальной ответственности всех преступников, включая и сумасшедших, — теории, основанной на новейших данных психиатрии и уголовной антропологии, очень напоминает нам возражения Саггага против аналогичного нового взгляда психиатрии на специальные случаи мономаний; а эта ошибка в достаточной мере поучительна.

119 Однако подобно тому, как мы разграничили атавистическую и эволютив- ную преступность, мы должны провести границу и между лицами, не-нормальность которых инволютивна, и теми, ненормальность которых эволютивна; первые не представляют никакой ценности для общественной жизни; вторые же нередко способствуют прогрессу благодаря своим психическим свойствам, как-то: моноидеизм, филонеизм, жажда жертвовать собой, фанатизм и т.д.; эти психологические свойства дают им возможность стать выше «условной лжи» и умственных предрассудков.

Рет. Ьа геНаЬШ(а(юп (Зев апоппаих, в Кеуие (Зек геуиез, 15 февр. 1899.

Нужно ли повторять здесь, что употребляемое мной выражение «социальная ответственность», то есть ответственность личности перед обществом (от которой нельзя отделить ответственности общества перед личностью за социальные факторы преступности), вполне тождественно, даже по содержанию, с формулой «социальная реакция», которой его хотел заменить Натоп (Оё1ептишзте е1 гезропзаЬПИё. Рапз, 1898, поел, глава).

См.: РоиШёе. Ьез (гапзГогтаНопз ГиШгез <3е 1а тога1е, в Кеуие «Зез Беих МотЗез, 15 авг. 1888. Поэтому я не думаю, чтобы наука под влиянием умственных навыков и психических пережитков должна была бы удержать в концепции ответственности «практический» элемент, связанный с современным взглядом на происхождение преступления, чтобы она должна была поступать так, как, например, поступает Рохх.оИп1 (ЫЫю§г. моей Лизисе рёпа1е, в СЗшпзрг. ИаЬ, 1889, IV, 351), который, всецело приняв «те-оретически» мой взгляд о необходимости отказаться от всякой попытки воздающей справедливости, все же заявляет, что «на практике нельзя отказаться от наказания как от воздаяния за совершенное зло ввиду влияния другого элемента — общественного мнения». Но разве задача науки не состоит как раз в том, чтобы восставать против «общественного мнения», если последнее не соответствует данным положительного наблюдения? См.: Аг(Н§6. СозЫепга уессЫе е 1<3еа пиоуе. — Етртзто е зЫепга, в его Ореге. Т. IV, 1885. С. 423 и 431.

В своем сочинении Ьа (еопса Ле11'1три1аЬШ1а е 1а пе§агюпе ёе1 ПЬего агЫ(по я указывал на социальную ответственность, но не развивал в то время этой идеи, не приводил ее в гармонию со своей системой, которая была еще слишком несовершенна, так как не была вполне свободна от обычной теории и предрассудков, и только теперь, претерпев эволюцию а ройепоп, определяется точнее и совершенствуется. Я могу с удовольствием заявить, что наиболее полное социологическое развитие принципа ответственности и идеи права и справедливости с точки зрения позитивной философии дает мой дорогой учитель КоЬег1о АгсИ^б (Ьа тога1е <3е1 рокКткй е 1а 8осю1о1а, Ореге. Т. III и IV), который и в этом вопросе обнаруживает глубокий ум. До него всего яснее и, пожалуй, всего систематичнее и полнее определил ответственность сумасшедших и преступников перед обществом за совершенные ими деяния БаИу в 1863 г. в своей знаменитой речи перед медико-психологическим обществом в Париже; он делает в ней следующее заключение: «...Человек является нравственно ответственным за свои деяния не более чем за болезни, с которыми он появляется на свет или которые он получает в течение жизни» (йаИу. СопзкЗёга1юпз зиг 1ез сптте1з е! 1ез аНёпёз спгшпе1з, в Аппа1ез тёсИсо-рзусЬок^чиез, 1863; Мет. 8иг 1а ргё[епс!ие 1ггезропзаЫШё <3ез а1сооНяиез сптте1з, в Ви11. <3е 1а 8ос. сЗ'апИт <3е Рапз, 1880. С. 264; Мет. Ьа гезропзаЪПкё тога1е е( зос1а1е, в Аппа1ез тёс1. рзусЬо!., янв. 1882).

«Одним словом, нравственное оправдание наказания основывается на идеальной свободе, составляющей принцип права; социальное же оправдание наказания основывается на признании — путем договора — этого идеала всем обществом». Так выражается один из самых проницатель- ныхъ философов — РоиШёе', эти слова свидетельствуют о его склонности к эклектизму, который всегда отнимает у мысли ее силу и вредит оригинальности, плодотворной всегда, даже тогда, когда она не вполне соответствует истине.

Но1тех. II с1ш((о сотипе ап81о-атепсапо. Милан, 1870. Урок III, с. 110.

Я применил ЭТОТ общий принцип к случаям оказания помощи самоубийце и к случаям смерти, причиненной человеку с его согласия, в ОткШю- ЗШсШо, IV изд. Турин, 1895.

Кота§по51 (Сепез: йе1 ёшМо репа1е): «-Уголовная ответственность немыслима без нравственной вменяемости. Но всегда ли эта ответственность будет пропорциональна такой вменяемости? Привычка приписывать человеческим действиям характер заслуги или вины, руководствуясь указаниями внутренней морали, часто приводит к замене ответственностью по голосу совести ответственности ради общественной безопасности. Но со-гласуется ли такая замена с духом права и политики?.. Этот пример (который состоит в том, что доверитель отвечает за злоупотребления своего уполномоченного не перед судом совести, а перед судом общества) покажет всякому, как резко нравственная ответственность отличается от ответственности политической, которая является единственно возможной для лиц, стоящих на страже общественной безопасности» (§ 527 и 600). Сама по себе нравственная вменяемость указывает, в каких случаях может и должно последовать наказание, но она не указывает, как и в какой степени оно может и должно применяться (§ 1333).

Ра§апо. I рппЫрп йе1 сосНс1 репа1е, § 1.

Я думаю, что к этим теориям нельзя отнести теорию 5Шо у Сог1е$ (Ьа Сп818 йе1 йегесЬо репа1е. Майпй, 1891. Гл. I), в которой он принимает позитивный принцип социальной обороны в качестве основания индивидуальной ответственности и наказуемости, но все-таки делает оговорки в пользу свободной воли.

Значит, это не эклектическая теория, ибо 8Шо, принимая и очень красноречиво развивая выводы позитивной школы, сохраняет, однако, в виде какого-то нароста свободную волю, органически ничем не связанную с его остальными взглядами. Здесь можно усмотреть более или менее сознательную уступку все еще господствующему в Испании спиритуализму, подобно тому как «непознаваемое» Спенсера указывает на уступку деистическому спиритуализму, господствующему до сих пор в Англии.

То же можно сказать о профессоре католического университета в Лу- вене йе Вае1в (Ше яиез(юп 1оисНап11ес1гоЦ йе ришг, в Кеуие пёо-8сНо1аз11яие, февраль 1897), который признает данные уголовной антропологии, но пытается согласовать их с свободной волей, как он ясно заявил на конгрессе уголовной антропологии в Женеве (Ас!ез, 1897. С. 310).

роиШёе. Ьа зспепсе, зос1а1е соп[етрогате. Рапз, 1880; Мет. Ьа ПЬеПё е[ 1е Йё1егт1шзте. 2-е изд. Рапз, 1884; ЗкШат. Ье яиез1юш соШетрогапее е 1а НЬеПй тога1е. Болонья, 1878 и 1889; \УаШгтп-Са\>а%пап. ЬМс1ёа1е йе1 йшНо, 1883.

Регп. АИап1е ап1горо1о81со-51а11зНсо; Эе ГОтюсНо. Турин, 1895. С. 139 и след. и с. 478.

Ьёуу 5гий/(ЬЧйёе йе гезропзаЫШё. Рапз, 1884. С. 105); Могший {Ьа яиезИоп Йе 1а ПЬеПё е1 1а сопйике Ьитате. Рапз, 1897. С. 200) говорит: «Основание ответственности лежит в самом существе. Каждый ответствен за то, что он из себя представляет, потому что человек сам определяет свою сущность».

«Таким образом, в свободном (?) человеке наряду с свободной волей существует и другое основание ответственности».

«Инстинкт (входящий в состав инстинкта сохранения жизни) создал сложную систему социальных наказаний и наград, а создание этой покрови-тельственной системы, в свою очередь, укрепило этот инстинкт. Люди скоро признали, что, оскорбляя других, они вызывают с их стороны более или менее сильную репрессию: таким образом, установилась естественная и разумная ассоциация (уже отмеченная английскими психологами) между данным поведением и соответствующим ему наказанием».

В Кете рИИозорЩие (апрель 1885) ОеШоеи/ приводит любопытный пример подобной ассоциации у животных. Дело шло о маленькой собачке; каждый раз, как она пачкала рабочий кабинет Ое1Ьоеи/а, он уносил ее в уголок двора, заставлял становиться на задние лапки и бил ее. Такая система воспитания исправила ее. Но однажды, по прошествии не-которого времени, собачка снова запачкала ковер; тогда она сама, добровольно, отправилась в знакомый ей уголок двора, стала там на задние лапки и ждала, приняв комичную позу, выражавшую искреннее раскаяние, наказания со стороны хозяина. Котапев также приводит аналогичные факты (Сиуаи. Езяшззе й'ипе тога1е запз оЬП§а1юп ш запс1юп. Рапз, 1885. С. 167).

ЭТОТ характерный психологический факт может вызвать улыбку и показаться бессмысленным анекдотом человеку, лишенному научного чутья; он аналогичен примеру, заимствованному мной у АгсНф (в Ие^а^юпе ёе1 НЬего агЫ1по, с. 417). Одну собаку, которая надоедала своему хозяину в столовой, несколько раз били в то время, когда в столовую приносили скатерть, чтобы накрывать на стол. В конце концов собака, даже когда ее и не били, поспешно убегала из столовой, как только замечала, что туда приносят скатерть, чтобы накрывать на стол; таким образом, благодаря естественной психической ассоциации она освобождала от своего присутствия своего изобретательного хозяина. ВгеНт (Ьа щ(а ёеф аттаИ, 1872, I, 214, 354) тоже приводит в пример леопарда, который входил в свою клетку только в том случае, если его поливали холодной водой; «в конце концов достаточно было показать ему трубу для поливания, как он входил, хотя и с большим отвращением». Сравните здесь

мои наблюдения по психологии наказания; представление о наказании оказывает очень сильное влияние, когда оно связано с конкретным предчувствием ожидаемого страдания, и его влияние очень слабо при наличности лишь отвлеченной мысли об отдаленном страдании (см. мое ОтШю, 1895. С. 20 и 251 и след.).

Ых1(. 01е ЗСгаГгесЬШсЬе 2игесЬпип§зГаЫ§кеи, в 2еНжк./. §ез. 81гаГт, 1896. С. 70. Речь, произнесенная на интернациональном конгрессе психологии в Мюнхене, август 1896.

ЗакШез. Ь'тс1тс1иаП5а(юп йе 1а рете. Рапз, Р. А1сап, 1698; РотхрИт. Вазез рага ипа Сеопа розШуа с1е 1а гезропзаЫШас! репа1, в КеУ1з1а §еп. с1е 1е§1з1. у.|ипзрг., июнь 1899, и в 1п опоге Л Ргапсезсо Саггага, 1899.

Уап-Вип. С^иезНош сПтрМаЫШа, в ИУ. репа1е, апр. 1898. С. 339.

См. в этом же смысле: ЭгШ. Ьез ГопёетепСз йе 1а гезропзаЫШё рёпаНе, в Ас1ез ди Соп§гёз агиЬг. спт. Сепёуе, 1897. С. 67.

В Аппёе ЗосЫо&дие. Рапз, Р. А1сап, 1899, II, 364.

ЗсЫпь Мога1е е1 с1ё1ептишзте, в Кеуие рЬПоз., янв. 1895.

СаЬеШ. Ьа пиоуа зсио1а сН сПпИо репа1е т 1(аНа, в Ыиоуа Ап1о1о§1а, 16 авг. 1885; см. ЬотЬгозо, Регп, Оаго/а1о, РюгеШ в Ро1етюа т сНГеза с1е11а зсио1а сптта1е розШуа, 1885. С. 85 и др.

Может быть, эта неправильность послужила поводом для Ри^Иа (8шсН сгШс1 сН сНпПо сптша1е, 1885. С. 83), одного из первых сторонников по-зитивной школы, неопределенно утверждать, что принципом вменяемости и ответственности является «разумная определяемость» или «психическая свобода» (отличная от свободной воли).

Ветег. ТгаИа1о сН сНпПо репа1е, ит. пер., 1887, § 76. Это как раз противоречит взгляду 2ирре((а (Согзо сН сНпИо репа1е сотрагаЮ. 1871, II, 233), который считает существенным элементом преступления «свободу совершающего его», причем эта свобода предполагает и свободу разума.

ЫзЦ. ЬеЬгЬисЬ йез йеМзсЬеп 81гаГгесЫз. 4-е изд. ВегНп, 1891. С. 160.

Кк'тзскгоЛ. ОоИппа с1е1Г триСагюпе с1е1 йеНШ, в 8спН1 §егташс1 Л сПпНо сптта1е. Неаполь 1846, I, 16; Ыет. Ь'еззепга е 1а ришгюпе сЫ <ЗеИШ со1роз1. 1Ыс1., I, 85. См. также по поводу обмана и мошенничества: Ргапск. Уогз1е11ип§ ипй \УП1е т с1ег тойегпеп Оо1из1еЬге, в 2екзсЬг. Г. §ез. 81гаГгесЫз\у. 1890, X, 2.

РокШ. Ьа регзопа §шпсНса пе11а заепга <1е1 сНпИо репа1е, 1886.

См. об этом основном психологическом характере преступника мое ОтюсНо, с. 528 и след.

СопИ феИа 1три1аЬШ1а, в ТгаИаЮ Л сНпИо репа1е с1е1 Со§1ю1о, 1890, Газе. 65, с. 19) говорит: «Мы считаем всякого живущего в обществе и находящегося в нормальных психических и интеллектуальных условиях человека ответственным за противозаконное деяние, которое он замышляет и совершает».

УШа (Бе 1а 1три1аЫ1кай, в КеУ1з1а йе ап1гор. спт., февр. 1889. С. 82): «...В уголовном праве, чтобы вменить деяние, достаточно установить, что оно совершено сознательно и было обдумано совершившим его субъектом, который знал, что делал». Ьаигеп( (Ьез ЬаЬкиёз йез рпзопз йе Рапз. Ьуоп, 1890. С. 600): «Чтобы быть ответственным, преступник не обязан понимать, что такое зло: совершенно достаточно, если он настолько разумен, что понимает различие между дозволенным и запрещенным законами своей страны».

Только подобный анализ психологического элемента преступления может создать научную доктрину об умысле.

Таким образом, Сагдоп (РгтуеГ йе сойе рёпа1 гиззе, в Кеуие рёпк., 1896. С. 710), утверждавший, что «в уголовном праве нужно еще создать теорию умысла», был прав, если он думал о классической школе; он заблуждался, если имел в виду позитивную школу.

ИиЬитоп. ТЬёопе йе 1а гезропзаЫШё, в АгсЫуез й'апСгор. спт., 15 янв. 1888.

ВессаНа. Ое1 йеНИ1 е йе11е репе, § 2.

Ас1ез йи^-е Соп§гёз й'аШгор. спт. Рапз, 1890. С. 360.

Ваиег. ТепШЫуо Й1 ида геШПсаЫопе Йе11а Сеопа йе11а соахюпе рз1сЬо1о§1са,

в Зсгки §егтап1С1 Моп, 1846, II, 9.

Великий криминалист МссоНт следующим образом обрисовал воображаемый тип сумасшедшего, которого имеют в виду, говоря о сумасшедших преступниках, профаны в психиатрии, криминалисты и некриминалисты: «Безумие, о котором говорит закон, внолне затемняет и уничтожает воспоминание прежних ощущений, так что при нем уничтожается и всякое понимание естественных отношений между вещами; настоящие впечатления оно обращает скорее в органические реакции, нежели в ощущения; наконец, оно совершенно отнимает у человека способность сознавать, чувствовать и быть таким, каким он всегда был; или же, если оно оставляет некоторый отблеск этой способности, то ослабляет и разрывает связь между идеями, вследствие чего человек не может больше понимать и узнавать самого себя». См. также: Ма'юф. СопсеИо зс1епШ1со е уо1§аге йе11а ра221а, 1883.

Вот почему английский лорд, о котором говорит Маис1з1еу, выходя из дома умалишенных, который он только что посетил, спросил, где собст-венно сумасшедшие. В общественном мнении (дальше которого не идут даже многие криминалисты) сумасшедший представляется существом, совершенно не похожим на остальных людей (таким же обычно считают и прирожденного преступника). Вот почему, встречая в судах, домах умалишенных и тюрьмах сумасшедших и преступников, очень похожих на нормальных людей, и замечая, что в большинстве случаев их аномалии не так резко выражены, как если бы у них было две головы или три глаза, более или менее образованные профаны окутывают теории позитивной школы тем мраком, наполняют их теми ошибками, которые существуют только в их собственном воображении.

Зассогх.!- ЬЧйеа йе11а репа пе1 ра221 сптшаН, в К1У сагс., 1898.

йе МаПоз. Ьа ра221а, ит. пер., 1890. С. 127. См. также: Веагй, Е1ш1, 8е%и'т, /еме11, Мзоот. ТЬе шога1 гезропзаЬПку оГ (Ье тзапе, в ЫоггЬ Атепсап Кеу1е\у, янв. 1882; Мегс/ег. 8апку апй тзапку. Ьопйоп, 1890. Гл. IV; 1е1§егзта. Ь'оп§те ра1Ьо1. йез сагас1. йи сптте1пе, в Ас1ез йи соп§г. амЬг. спт. ВгихеНез, 1893. С. 33.

Идея устрашимости в качестве основания вменяемости, как я уже говорил, мелькала в теориях Сагт'^пат (управление человеческими действиями), у РеиегЬасН (психологическое принуждение) и особенно у Кота%пой (§ 340 и 461 в ОепезО.

На эту идею в том смысле, какой ей придал БиЬшззоп, указывает мельком и Ро!еМ (Ое1 зеп11теп1о еСс., 1882. С. 57). До йиЬшззоп'а и его последователей на эту идею указывали Ват (Ье согрз е( Гезргк. Рапз, 1889. С. 333), Р/рето (Ьа пиоуа зсио1а сптта1е т ПаНа. Кота, 1886. С. 93). Ьёуу ВгиЫ (1йёе йе гезропзаЫШё. Рапз, 1884. С. 43, 50, 198), говоривший следующее: «Чтобы считать человека ответственным, закон ставит следующие требования: он должен понимать значение тех наказаний, которы-ми угрожает закон за известные деяния, и воздерживаться от последних при воспоминании об этих наказаниях. Безответственным является тот, кто подобно сумасшедшему не способен к такому пониманию, или тот, кто подвержен болезненным импульсам, которым не может противостоять. Это вполне ясное и точное различие».

Но действительность говорит обратное; приведенная характеристика применима лишь к буйнопомешанным, или к идиотам, или же к страдающим болезнью воли. Но за исключением этих случаев — чрезвычайно редких, даже среди сумасшедших, — все остальные сумасшедшие, напротив, способны понимать последствия, которые влекут за собой их поступки; следовательно, только благодаря невежеству можно сделать следующее возражение: «Разве боязнь наказания может удержать сума-сшедшего?» (РгоаI. Оё1еггтшзте е(; рёпаНгё, в АгсЬ. ап1Ьг. спт., июль 1891. С. 377, и Ье спте е1 1а рете. Рапз, 1874. С. 387).

См., например, цитату из Ьо!з с1е Мапои, приведенную йигскНе'т'ом (01У13ЮП йи 1гауаП зос1а1. Рапз, Р. А1сап, 1893. С. 151): «Чтобы помочь королям выполнять их функции, Господь с самого начала создал наказание... Наказание управляет родом человеческим, наказание охраняет его; наказание бодрствует, пока люди спят; наказание — это справедливость».

Ьаща. Ропйатеп1о гагюпа1е е Пш йе11а репа, в Рого репа1е, авг. 1899. С. 192. Это параграф из его Тга((а(о сП сПгШо репа!е. Ч. 1, 1895. С. 500 и след.

Сиске. Ь'ауетг йе ПпЫгтйаЫоп, в Кеу. рёпк., июнь 1894. С. 386.

Малолетние преступники (в I (1884) и II (1888)). Психофизические типы в их соотношении с преступностью и ее разновидностями (М., 1890). Изложение по: ЬотЬгозо е( Магго. 8и§Н иШгт з(исН Й1 ап1горо1о§1а сптта1е т Еигора, в КтзСа сагсегапа, 1885. С. 397; Егепске!, в АгсЬ. й'аШгор. спт., 15 янв. 1891.

РокШ. Ьа регзопа §шпйюа пе11а зс1епга Йе1 йшМо репа1е, 1886. С. 145-146.

См. мои Роктка т (И/еза <1е11а зсио!а спттак розШуа, 1886. С. 117 и след.

Теопса йе11' 1трШаЫ1ка е пе§агюпе йе1 НЬего агЬкпо, 1878. С. 477—478. Ьа зсио1а розШуа, 31 авг. 1891.

АГСЫУЮ Й1 рзюЫа1па, 1880, I, 444, и ШОУ1 ОпггомЬ 1-е изд. С. 52.

эту постепенную эволюцию моей научной мысли в области криминологии, доходящую до логических и радикальных выводов из наблюдения над фактами, я люблю сопоставлять с другой постепенной эволюцией в области социологии, которая возникла у меня, когда я (в 1892—1893 гг., после первого издания настоящей работы) начал основательное изучение Марксовой доктрины и пришел к радикальному выводу, что социология должна или стать социалистической, или прекратить свое существование.

Вследствие своего политического значения и эта эволюция моей мысли, всегда прогрессивная, а не реакционная, как у некоторых моих критиков или противников (как Оаго/а1о, Со1а]ат и т.д.), вызвала оживлен-ные споры и возражения. Но эволюция эта опять-таки доказывает, что мое научное мышление не следует внезапным внушениям, но развивается последовательно, параллельно изучению фактов.

Таким же образом (еще новое доказательство) в 1897 г., когда я подвергнул новому исследованию уголовно-социологические доктрины с точки зрения марксистской социологии, я дополнил путем постепенной эволюции мою мысль об уголовном правосудии; я стал усматривать в этом правосудии орудие классовой обороны (а не только обороны социальной), как я объяснил в своем сочинении Уи5?/се рёпа!е (ВгихеНез, 1898) и как я более систематично изложил в четвертом итальянском издании (в № 53) и во втором французском издании (тоже в № 53).

>67 Ьа зсио1а розШуа сН сНпПо сптта1е, 1883. С. 35.

168 Асеез йи 2-е Соп§гёз сГагиЬгор. спт. Рапз, 1890. С. 357.

"б' Ро!еШ. Ьа регзопа §шпсНса, 1886. С. 145.

"о Ыет. Ь'агюпе погта1е, 1889. С. 93.

|7' Ыз1(. Б1е з1гаГгесЫНсЬе 2игесЬпип§зГаЫ§кек., в 2е(зсЬ, Г. §ез. §1гаГпу., 1896, XVII, 75—76. Ц$& снова настаивает, и еще более упорно, на этой невозможности после критики Фойницкого (АсСез йи сопдгёз аШЬгор. спт. & Сепёуе, 1897. С. 305), где я тотчас же отметил, что эта «нормальная определяемость» Листа является воспроизведением идеи РокШ, которую я также подвергнул, критике в третьем издании настоящей работы (1892). См.: ЫзЯ. Ие з1гаГг. 2игес1тип§зГ., в 2екзсЬ. Гиг §ез. ЗСгаГпу., 1898, XVIII, 229).

172 Тагёе. Ьа спттаШё сотрагёе. Рапз, Р. А1сап, 1886. С. 144 и след., и 2-е изд., Рапз, 1890. С. 143 и след.; Ьез апаепз е11ез поиуеаих Гопйетеп1з Йе 1а гезропзаЪПКё тога1е, в АгсЫуез й'аШЬг. спт. и Ас1ез йи II Соп§гёз й'атЬг. спт. Рапз, 1890. С. 92 и 346; Ьа рЬНозорЫе рёпа1е. Ьуоп, 1890. Гл. III и IV; ЬМйёе йе си1раЫШё, в Кеуие Йез Эеих Мопйез, 15 июня 1891.

ТиссагеШ. Тагйе е 1а гезропзаЬПка репа1е, в АпотаЬ, окт,— дек. 1889; Тагёе. ЬеИега а1 ргоГеззог 2иссаге1Н, в Алота1о, март 1890.

Тагёе. Ьез 1о1з йе ПтКа(юп. Рапз, 1890, подвергнутое критике ПогеШ (8сио1а розШуа, 15 авг. 1891). См. мою статью Ьа (еопса зосю/о&са с1е1 Тагёе (8сио1а розШуа, сент. 1895) по поводу ценности социологических законов Тарда; он сохраняет прежнюю спиритуалистическую копцепцию, по которой социальные факты определяются фактами психическими; в действительности же дело обстоит как раз обратно, так как сама психическая деятельность прежде всего является продуктом общества.

Вте{ (Ьа гезропзаЫШё тога1е, в Кеу. реш1., сент. 1888), заметив, что под словом «свобода» наука не может понимать свободную волю, а лишь деятельность, сообразную с характером индивида (физическая свобода), указал, что как раз в этом заключается верность теории Тарда. Тем не менее он закончил одобрением теории ответственности, выставленной итальянской позитивной школой.

8щИе!е. В1Ыю§гарЫе йе 1а РЬПозорЫе рёпа1е йе Тагйе, в Агйь йе рзусЬ., 1890, XI, 567.

Отвечая на приведенные мной возражения, Тард (Рго йото теа, в Езза15 е1 тё1ап§ез 8осю1о§1яие8, 1893. С. 152) объясняет, что, по его мнению, для ответственности необходима наличность двух условий.

Бесполезно было бы прибавлять, что его ответы не переубедили меня и что, следовательно, я все еще придерживаюсь своих возражений против его теории; впрочем, последняя не снискала себе сторонников, в то время как моя теория социальной ответственности принята всеми, кто отверг — хотя бы отчасти — традиционный взгляд на преступление и наказание.

Ропзе^те. Ь'Ьотоёёпёкё тога1е, в Кеу. рЫ1., июль 1890.

ВаИ. Бе 1а гезропзаЫШё рагИеНе йез аНёпёз. Рапз, 1886.

ЮЬо1. Ьез та1аЙ1ез йе 1а регзоппаШё. Рапз, Р. А1сап, 1885. С. 77.

Ас1ез йи 2-е Соп^гёз й'агкЬгор. спт. Рапз, 1890. С. 371.

1Ый. С. 353.

Эта ссылка автора неверна. Теория личного состояния преступности принадлежит проф. Фойницкому и развивается им с начала 70-х годов XIX столетия. См. его статью «Влияние времен на преступность» (Судебный журнал, 1872) — Примеч. ред.

<84 РоизГогозки>. СпгтппаШё еС 1три(аЫШе. Юрьев, 1889. С. 10.

185 Сиуаи. СгШяие Йе ЬМйёе йе запсИоп, в Кеуие рЫ1., март 1883. МоШоп. Ье йеУ01г йе ришг. Рапз, 1887. С. 12.

187 Однако один из классиков, ВтШп& (01е Ыогтеп ипй Шге ЫеЪег1гетп§. Ье1р21§, 1872, I, 166, и 2-е изд. 1890), находит, что между денежным вознаграждением и наказанием нет существенного различия; с другой стороны, пользуясь только другими методами и исходя из других соображе-ний, чем позитивная школа, он не видит существенного различия и между понятиями гражданского правонарушения и правонарушения уголовного. См. также: ВтШп§. Сгапёпзз та Уог1езип§еп йЬег ёаз §етете ёеШзсЬе §1гаГгесЫ, 1879.

С тех пор как итальянская позитивная школа стала настаивать на со-циальной функции возмещения причиненных убытков, этот вопрос начал серьезно изучать в духе позитивистов Международный союз уголовного права и вопрос этот был поставлен на пенитенциарных конгрессах в Париже (1895) и Брюсселе (1900).

Теперь (благодаря /оззегапс0 во Франции распространяется «объективная» теория гражданской ответственности; она исходит из той же вы-ставленной мной в моей теории уголовной ответственности идеи, что эта ответственность совершенно не зависит от вины, чем признается общее основание гражданской и уголовной ответственности.

См..: 8акШез. Езза1 зиг ипе (Ьёопе оЬуесЦуе ёе 1а гезропзаЬПКё. Рапз, 1897; Ри^Пезе. Ое11а гезропзаЫШа (с1УПе), в ШУ. СИ §шпзрг., авг. 1899; АпцЫМ. Со1ра, пзагатегио е репа, в 8сио1а розШуа, 1899. ВОТ почему позитивная школа отвергает принципиальное различие между проступками и нарушениями, которое принято всеми классиками, за весьма немногими исключениями (см. между прочими: РИотиз1 Оие1/1. Епс1с1оресИа §шпсНса. 3-е изд., 1885). Как проступки, так и нарушения суть противообщественные деяния, по отношению к которым необходимо или кажется необходимым применение уголовной санкции; различие между ними только в степени. Поэтому неправильно утверждают, что преступление есть умышленное нарушение права, в то время как нарушение всего лишь угрожает праву и скорее представляется непредумышленным нарушением тех запретов, которые должны охранять права и интересы; существуют преступления, не отмеченные преступным умыслом и не причиняющие вреда; существуют и злонамеренные, умышленные нарушения, влекущие в высшей степени серьезный вред.

Вышеизложенное настолько справедливо, что итальянский уголовный кодекс относит целый ряд истинных проступков к числу нарушений, а по австрийскому уголовному уложению многие деяния, смотря по обстоятельствам, считаются то преступлениями, то нарушениями. Юристы в своей ежедневной практике встречают большие трудности, желая установить точное разграничение между проступками и нарушениями; это даже не всегда возможно, ибо в действительности не существует такой демаркационной линии.

См.: Рет. Ьа созИеКа уо1оп(апе(а пе11е сотгауепхюш, в 01Гезе репаН е зШсН сН ёшпзргийепга, 1900. С. 402; 81орра1о. Ое1Г с1етеп(о зеЫуо пе11е соп1гауепгюш. 1895; см. также: ВегепМ. Ьа зио1еК1У11а Йе1 геаЮ, 1899 (выписка), приравнивающего нарушениям непредумышленные преступления. ВОУ'Ю. 8১ю сгШсо йе1 ёшИо репа1е, 1877, II, § 4. По вопросу об обратной эволюции гражданского и уголовного правосудия см.: йигскИет. Бе 1а СНУ1ЗЮП ЙИ 1гаУаП зос1а1. Рапз, 1894. С. 142 и след.

190 Наблюдение, приведенное мной в конце № 18, § II, гл. I.

¦я йе СапйоНе. 8иг 1а зШшЫяие Йез йё1Кз, в В1Ыю(Ь. ишуег. с1е Сепёуе, 1830.

'92 2тсопе. Ое1Г аитепЮ Йе1 геа(1, 1872.

'93 РгапсЫ. II рго§еио ОюНШ рег П 1ауого с1е1 сопйеппаи а1Г арег1о, е И сНпПо репа1е, в 8сио1а розШуа, янв.—февр. 1903.

ЕИего. Бе11а ргеуепгюпе Йе1 спгтт, в ОризсоН спттаН, 1874.

ТигаИ. 8и11е сгШсЬе а11а пиоуа зсио1а Ал1горо1о§1са сптта1е, в АгсЬ. Л рз1сЬ. ее., II, 3.

Собственно говоря, различие между интересом и правом само по себе очень относительно, по словам йе Рако (01зсогпо йе1 3 §епиаю, 1884. С. 23), между ними находится лишь «неопределенная граница, которую очень легко перейти».

Здесь говорится об очень резких случаях, где существует глубокое различие между простым интересом и настоящим правом в собственном смысле, ибо последнее опирается на законную санкцию, первое же на нее не опирается; но, конечно, это не мешает тому, чтобы в промежуточных случаях различие оставалось весьма относительным.

См. также: Рогго. СН оЬЬП§Ы 1е§аП е1 1е 1ого загшош, в Мопкоге сЫ ТпЬипаН, 1893.

Саго/а1о. ип егкепо розШуо с1е11а репаШа, 1880. Эта идея уже высказана им в статье 81исИ гесепИ <1е11а репаШй (опубликованной в 1878 г. в Сюгпа1е пароШапо сН ШозоПа е 1еИеге) сейчас же после второго издания 1/ото с!еИпдиеп(е Ломброзо и моей Теопса с1е1Г трШаЫШа.

Шапскетапске. Без рпшпрез йе 1а гезропзаЬПКё рёпа1е, в Ра1а1з ВгихеПез, 1889. С. 216.

Сагпеуак (Ь'агЪкпо Йе1 §шйюе пеП аррНсагюпе Йе11а репа, в ШУ. репк., авг. 1898. С. 130) говорит, что рассматривать преступление в качестве одного из симптомов, на основании которого судят преступника, а не как единственный объект уголовного суда — значит наказывать человека не за то, что он совершил, а за то, что он способен совершить; и его это шокирует, как будто бы это уже не встречается в современном правосудии.

У нас критерий опасности преступника проводится более систематично; подобно этому при душевной болезни больного лечат не только от прежнего или настоящаго бреда, но также и от возможного его воз-врата.

Впрочем, вся критическая изобретательность Сагпеуак сводятся к утверждению, что этот антропологический критерий (опасность преступника) судье следовало бы принять во внимание, но во всяком случае... с эклектическими осторожностью и умеренностью.

Почти то же самое говорит Уассаго (Рз1Со1о§1а е ргосей. репа1е, в Ап1о1о§1а §шпсНса, авг. 1896).

Этот взгляд напоминает тезис тех писателей, которые полагают, что уголовную антропологию можно было бы сделать спиритуалистической, как говорят аббат ёе Вае1$ (Ас1ез йи соп§. ап1Ьг. спт. Сепёуе, 1897) и АпАгаёе (АпСгоро1о§1а ептта! е зртШаНз1а. Майпй, 1899).

Так, например, даже в наше время Уоп Вип ((Зиез1юш сЛтрШаЪЛНа, в Я1У181а репа1е, апр. 1898. С. 338) снова выдвигает против этой теории возражение количественною характера, заключающееся в том, что «самый ничтожный мотив может стать очень тяжким с момента, когда он вызвал тяжкое деяние», но он не обратил внимания на мое различие мотивов по качеству.

Ма%п. Ыиоуа 1еопа §епега1е Йе11а спгшпаШа, 1891. С. 288.

Таким образом, понятно, что сущность различных проявлений мотивов социальных и антисоциальных, законных и незаконных, нравственных и безнравственных, извращенных или нет, позорящих или нет, низких или нет, юридических или антиюридических, хотя они и могут рассматриваться с различных общих точек зрения, заключается в согласии или несогласии с условиями общественного существования (индивидов или общества в его целом), как последнее представляется общественному сознанию данного времени и места.

АгсЫую сН РЗЮЬ. Е «ПЕПХЕ РЕПАН, 1836, VII, 234.

Оогас1о МоШего. Ьа ап1горо1о§1а сшпта1 т ПаНа. МайгЫ, 1890. С. 32 и след.

р'югеШ-2егЬофо. Ьа 1е§1Шта сПГеза. 2-е изд., 1894.

Виссе1аИ. 1пШ:и2ют сН сНпКо е ргосейига репа1е, 1884, § 366—383.

2°б См.: ЗщНек. Ьа 1еопса розШуа Йе11а сотрНска, 2-е изд., 1894; Ьа ГоНа йеНгщиегие. 2-е изд., 1895; Саго/а1о. Сптто1о§1а. 2-е изд., 1891. С. 301 и след.; А11оп&. Ьа Сатогга, 1890; Ьа таШа, 1887.

207 Это же недавно повторил эклектик ЗаШИез (ЬЧпсИу^иаНзаНоп с1е 1а рете. Рапз, 1898. С. 7).

го» Саго/а1о. ип сгКепо розШУо сН репаШа, 1880. С. 52.

209 ЗсМаНагеИа. I ргезиррозИ с1е11 сНпио заепЫПсо. Ра1егто, 1883. С. 82.

2Ю О том, как понимает позитивная школа социальную справедливость см.: СагеШ. Сшпеп тогЬиз, в АГСЫУ. сН рз1сЬ., 1887.

2н Ро1еШ. Ьа регзопа §шпсПса пеИа зшепга с1е1 йтПо репа1е, 1886. Гл. X; Богато МоШего. Ь'ап1горо1о§1а сптта1т ПаНа. Майпй, 1890. С. 43.

Регп. Ба Сезаге Вессапа а Ргапсезсо Саггага. Вступительная лекция в университете в Пизе, в АгсН. ешпсНсо, 1890, XXIV, Газе. 6 (частью перепечатанная в N. Ап(о1о§1а, 16 сент. 1899).

Ье Са11. Ье йгок йе ришг й'аргёз 1а зЫепсе розШуе. Ьуоп, 1885. С. 19.

2И ЗЫаПМШ. Ьа рЬНозорЫе йе Наппкоп. Рапз, 1869. Гл. XXVI, с. 559, 568.

215 Ват. Ьез ётойопз е11а уо1ои1ё. Рапз, 1885. Гл. XV; Сиуап. Ьа тога1е ап§1а1зе Соп1етрогате. Рапз, Р. А1сап, 1879. С. 335; Зрепсег. Ье Ьаз1 Йе11а тога1е, 1881. С. 138 и след.; М'тг1о$. Ешйез зиг 1а сптта1кё, в РЫ1. розк., сент,- дек. 1880.

<< | >>
Источник: Ферри Э. . Уголовная социология . Сост. и предисл. В.С. ОБНИНСКОГО. — М.: ИНФРА-М,2005. — VIII, 658 с. — (Библиотека криминолога).. 2005

Еще по теме VII Свойства деяния и действующего лица, общественные условия. Нарушенное право. Определяющие мотивы. Антропологические категории преступников. Практический пример. — Покушение и соучастие. — Классический византизм и правосудие по взглядам позитивистов.:

  1. V Банкротство классических систем наказания и позитивная система репрессивной социальной обороны. — Основные принципы системы обороны. — I. Заключение на неопределенное время с периодическим пересмотром приговоров. — II. Возмещение ущерба как функция государства. — Применение оборонительных мер сообразно с категориями преступников в противоположность классическому единству наказания. — Общие черты различных заведений для заключения преступников.
  2. III Естественная классификация преступников. — Преце-денты. — Преступники привычные и случайные. — Пять основных категорий: преступники помешанные, прирожденные, привычные, случайные, по страсти. — Их различия. — Относительные количества их. — Другие классификации. — Выводы.
  3. VI Душевнобольные преступники и приюты для них. — Прирожденные преступники, смертная казнь, ссылка, заключение на неопределенное время. — Система одиночного заключения как одно из заблуждений XIX века. — Работы на воздухе в земледельческих колониях. — Привычные преступники. — Случайные преступники и злоупотребление краткосрочным лишением свободы. — Преступники по страсти, их относительная безнаказанность.
  4. 6.3. Примеры практической реализации метода анализа утверждений Пример из зарубежной практики
  5. VII.2 Свойства
  6. 12.2. ПРОБЛЕМА ОБЩЕСТВЕННОГО КОНТРОЛЯ В РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКЕ И СПЕЦИФИКА ОБЩЕСТВЕННОГО СЕКТОРА В УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
  7. II Главные возражения против антропологических данных. — Метод исследования. — Научные предположения. — Разногласие данных. — Признаки преступности, даже у честных людей. — Историческая и антропологическая изменчивость понятия преступления. Его определение. — Преступный тип. — Происхождение и природа преступности.
  8. 64. Взгляды А. Гамильтонаи федералистов на государство и право
  9. Ответственность заявителя и (или) юридического лица за неправомерные действия
  10. Общественный строй англосаксов (VII—VIII вв.).
  11. Классические примеры неудачной структуры
  12. Образ действий и подходов, определяющих стратегию компании
  13. Пример описания отрясли Ретроспективный взгляд