<<
>>

II Цивилизация и преступление. — Отношение между деятельностью честной и преступной. — Антропологические, физические и социальные факторы преступности.Общие данные относительно периодического движения преступности в Европе.


31. Установив метод собирания и истолкования данных уголовной статистики, мы прежде чем подвергать его позитивному исследованию должны сделать еще одно важное замечание.
Один из первых вопросов, возникающих в самом начале13 при занятиях уголовной статистикой ввиду постоянного роста пре-ступности в цивилизованных странах Европы, — это связь цивилизации с преступностью, а также с сумасшествием и самоубийством.
Эволюция как в мире социальных явлений, так и в мире явлений биологических не представляет всегда абсолютного прогресса; всякий прогресс в одном направлении сопровождается регрессом в другом, хотя в конечном итоге все же получается непрерывное поступательное движение.
Вот почему о цивилизации, особенно же о ее патологических проявлениях конца XIX столетия — времени упадка буржуазного строя, можно сказать то же, что мы говорим о вырождении в области биологии.
Это значит, что подобно тому, как всякая прогрессивная эволюция сопровождается регрессивной эволюцией предшествовавших форм и функций, точно так же вырождение может сопровождаться прогрессивной эволюцией. Подобно тому, как гений является возвышенным продуктом биологического вырождения, которое сопровождается проявлениями низшего рода (импульсивностью, абулией, отсутствием уравновешенности, притуплённой чувствительностью и т.д.), точно так же и цивилизация наряду с самыми светлыми проявлениями прогресса человечества приносит и ядовитые плоды в виде специальных, ей свойственных форм преступности, самоубийства, сумасшествия и т.д.'4
Оставляя в стороне недоразумения, происходящие вследствие того, что придают различные значения слову «цивилизация», которое надо понимать просто в смысле эволюционного движения социальной жизни независимо от конечной цели этого движения, я полагаю, вместе с Меззейафа, что цивилизация, как и состояние варварства, имеет свойственную ей характерную преступность.
Итак, первоначальному положению сентиментального социализма, который приписывал происхождение преступности целиком буржуазному строю, я противопоставлял и противопоставляю (и в этом меня поддерживает теперь научный социализм) другое положение — что всякая фаза цивилизации имеет свою преступность, ей соответствующую. В период феодализма преступления носили преимущественно характер насилия и кровопролития; в буржуазном обществе они главным образом сводятся к разным видам обмана и кражи; будущий строй общества также будет иметь специальные формы преступности.
В истории преступности наблюдаются два явления: с одной стороны, цивилизация, как это заметил Тард, уничтожает одни виды преступности, ею же созданные, и создает на их место новые; с другой стороны, преступность претерпевает двойную морфологическую эволюцию, делающую ее характерным показателем каждого исторического периода, для каждой социальной группы.
С одной стороны (мы не станем говорить о росте преступности, созданной исключительно законодательством, преступности чисто условной), естественная преступность постепенно переходит от форм насилия к интеллектуальным формам обмана и хитрости. Эта замена носит на себе следы той эволюции, того смягчения нравов, которые все более удалят человека от его животного, дикого прошлого. Преступления против собственности, особенно в разнообразных формах непрямого воровства, становятся все многочисленнее по сравнению с кровавыми формами преступления. Последние также принимают все более интеллектуальные формы, и само убийство из насильственного превращается в убийство путем обмана.
Место грубо насильственного детоубийства, которое Толстой описывает во «Власти тьмы», где отец раздавливает своего ребенка доской в погребе, занимает тонко обдуманное детоубийство, изображенное Д'Аннунцио в его «Невинной жертве», где отец оставляет новорожденного в течение нескольких минут на холодном ветру рождественской ночи, благодаря чему тот умирает от пневмонии15.
В Италии мы видим, как разбой в течение последних лет перешел из формы кражи с применением оружия и взиманием выкупа, практиковавшихся в Средние века, в форму взимания постоянной платы — способ, практиковавшийся Тибурци и практикуемый Варсалоном, получающим с крупных землевладельцев за защиту их от мелких воров определенную сумму денег.
Что же касается распределения преступлений по классам общества, то мы видим, что переход преступности от насильственных форм к интеллектуальным имеет место более в высших классах и менее в низших; в высших классах формы преступления, жестокие и насильственные, чаще заменяются более изворотливыми и лукавыми. Это превращение наблюдается также в пределах одной и той же страны, в различных провинциях, стоящих на разных ступенях социальной эволюции, а также в странах, стоящих на низком уровне развития, каковы Испания, Италия, Греция, Венгрия, Россия и др., по сравнению с более передовыми странами северной Европы (при этом не следует забывать о скрытом влиянии расы и климата); то же мы наблюдаем, сравнивая менее передовые юго-западные штаты Северной Америки с более передовыми северо-восточными штатами16.
С другой стороны, параллельно этому морфологическому смягчению, которое само по себе не может еще служить признаком действительного укрепления нравственности, наблюдается также переход преступности от острого, спорадического состояния к состоянию хроническому, эпидемическому.
Поверхностные наблюдатели говорили о преступности конца века\ но это выражение ничего не определяет, так как арифме-тическое разделение времени совершенно произвольно. Макс Нордау говорит о преступности конца расы, но правильнее было бы говорить вместе с Сигеле о преступности конца класса. В самом деле, нам приходится наблюдать сейчас явления, ука-зывающие на социальное вырождение буржуазного класса, подобные тем явлениям, которыми в конце XVIII столетия сопровождалось вырождение господствовавшего тогда класса и которые заставили Вольтера сказать, что у него «сильное желание ходить на четвереньках»17.
Действительно, нам каждый день приходится констатировать, что преступность в различных интеллектуальных или скрытых формах не ограничивается рамками той «разлагающейся среды», о которой недавно говорил Тард, но что она, наоборот, распространяется во всех классах общества, даже в самых культурных. Это следовало бы твердо усвоить тем лицам, которые для подкрепления своих более или менее явных реакционных мнений кидают по адресу народного образования обвинение в том, что оно по мере своего распространения увеличивает число преступных обманов.
Даже Рюмелин18 признал, что интеллектуальная культура может только способствовать поднятию нравственности в широких массах не только благодаря своему косвенному влиянию, как это утверждалось начиная с Сократа и кончая Боклем, не только потому что невежество является опасным источником разврата, но, добавлю, и вследствие своего прямого влияния, так как образование уничтожает или уменьшает в среде случайных преступников ту непредусмотрительность, которая является у них наиболее сильной побудительной причиной к преступлению.
А так как средний уровень преступности зависит от большей или меньшей тягости условий существования, то ни утопическим возвратом к господству религиозных верований, ни варварским предложением ограничить народное образование нельзя было бы уничтожить эпидемии преступности второй половины XIX столетия.
Средством против последней может быть только улучшение условий человеческого существования, которого можно достигнуть лишь более удовлетворительной организацией экономической жизни общества.
С тех пор как в начале прошлого столетия был брошен в массы лозунг «обогащайтесь», нравственная болезнь, ктезомания (мания богатства), которая заставляет считать деньги высшей целью жизни и непременным условием счастья, не перестает развиваться. Ценность всякого человека определяется не столько тем, что он есть, сколько тем, что он имеет; человечеством словно овладел бес обогащения. Ктезомания же неизбежно приводит к клептомании (мания воровства, прямого или косвенного).
Религиозный идеал под давлением научных истин рушился, и после осуществления патриотического идеала в душах современного поколения образовалась пустота; оно переживает теперь полярную ночь, и под леденящим дуновением скептицизма свободно развиваются все безнравственные и преступные наклонности.
Лишь великий идеал новых поколений возвещает конец этой ночи, а вследствие этого и конец эпидемии преступности.
Когда наступит новый период цивилизации, который заменит период буржуазной цивилизации подобно тому, как последняя заменила цивилизацию феодальную, тогда каждому человеку будут обеспечены условия существования при умеренном труде; благодаря этому нравственность вырастет и укрепится, так как безнравственность развивается там, где борьба за существование слишком тяжела (вследствие изнуряющего труда) или слишком легка (вследствие привычки к безделью и паразитизму). Труд, урегулированный и вознаграждаемый самим обществом, будет энергичным предохранителем против преступления и пороков, которые перестанут быть эпидемическими и ограничатся отдельными случаями резко патологического характера. Новая цивилизация заставит всякое человеческое существо, исключая немощных и детей, заниматься каким-либо продуктивным трудом — физическим или умственным (обособленность одного от другого будет постепенно уменьшаться); она обеспечит всякому за его труд существование, достойное человека, а не жизнь раба или вьючного животного.
Но эта зависимость между цивилизацией и преступностью выходит в настоящее время за пределы статистических исследований, так как последние не идут дальше XIX века и отражают все один и тот же цикл буржуазной цивилизации, благодаря чему сравнение между двумя различными цивилизациями становится невозможным. Самое большее, что мы в состоянии сделать, — это отметить на основании ежегодных данных уголовной статистики периоды кризисов и затишья, которые отражаются на интенсивности и распространенности преступлений. Именно этим мы вскоре и займемся, когда начнем изучать общий ход развития преступности в главнейших странах Европы.
32. Но кроме общей проблемы об отношениях между цивилизацией и преступностью (разрешить которую самостоятельно статистика бессильна, так как ею исследованы пока только сравнительно короткие периоды; решение этой проблемы целиком принадлежит исторической социологии) существует еще один вопрос, более принадлежащий к области статистики и связанный с этой проблемой; его нам и предстоит рассмотреть.
Я имею в виду указать, как следует истолковывать статистические цифры, указывающие численное возрастание преступности в наше время, и каково их социологическое значение.
Мысль, что увеличение числа преступлений в последовательные периоды должно быть отнесено не столько на счет усиления индивидуалистических стремлений и энергии отдельных лиц, сколько на счет растущего числа случайностей и внешних стимулов, чему способствуют все увеличивающаяся запутанность юридических отношений и все растущее число предметов движимой собственности, — эта мысль уже давно высказывалась многими исследователями уголовной статистики. В виде примера напомню, что в 1828 г. по поводу речи Пиля, утверждавшего в палате общин, что чем более прогрессирует цивилизация, тем более падает уважение к частной собственности, Ьисаз заметил, что «прогресс цивилизации увеличивает число полезных предметов и что, естественно, пробудившемуся корыстолюбию представляется поэтому большее число случаев присвоить, откуда увеличивается соблазн. Растущая цивилизация увеличивает число предметов, которые можно украсть, поэтому число преступлений должно увеличиваться. Это происходит не потому, что становится легче красть, а потому, что является большее число предметов, которые можно украсть. Кроме того, прогресс цивилизации, который, в сущности, есть не что иное, как прогресс индивидуальной свободы, допускает более частое злоупотребление ею именно вследствие того, что он расширяет пользование ею; поэтому, чтобы здраво оценить нравственное значение человеческой свободы и цивилизации, необходимо судить о распространении злоупотребления по сравнению с распространенностью пользования»19. В новейшее время Иеллинек в Германии, Месседалья в Италии и некоторые другие высказывали ту же мысль20.
На основании этих соображений я в моих 8(исН зиПа спттаИ(а т Ргапс'ш (1881) рассматривал численное увеличение'Преступлений и проступков не только в связи с изменениями законодательства, — которые влекут возрастание статистических данных, устанавливая новые виды преступлений, — и не только в связи с ростом народонаселения, а также и в связи с увеличением числа чинов судебной полиции, благодаря которому, с одной стороны, растет число открытых преступлений, а с другой — дается более частая возможность совершать некоторые преступления, каковы, например, восстание и сопротивление власти; наконец, я принял также во внимание накопление богатств и расширение обмена. Последние имеют неоспоримое и неоспариваемое значение для более полного объяснения и более точного истолкования статистических данных. Но в последнее время Полетти слишком преувеличил их значение21. На основании моих 8(исИ зиИа спттаШа т Ргапс'ш он констатировал, что с 1826 по 1878 г. преступность во Франции поднялась со 100 до 254, между тем как в тот же период ввоз увеличился со 100 до 700, вывоз приблизительно на столько же, а бюджет государства — со 100 до 300. Это еще не все: он установил еще, всё на основании моей работы, увеличение обмена движимых и недвижимых имуществ, увеличение числа благотворительных учреждений, обществ взаимопомощи, рост земледелия, потребления хлеба; он нашел, что этот прогрессивный рост указывает на то, что «общественная деятельность Франции» за этот период времени (1826—1878) возросла на столько же, на сколько возросло поступление государственных доходов (со 100 до 300). Наконец из этого сравнения он сделал вывод, что «преступность во Франции в те-чение этого времени, с 1826 по 1878 год, не только не увеличилась, но, в сущности, уменьшилась».
Но это мнение Полетти не точно с научной точки зрения, если оставить в стороне ядро истины, заключающееся в первоначальной идее, формулированной задолго до него: во-первых, математическая формулировка этой идеи невозможна, во-вторых, вследствие этого выводы из нее явно чрезмерны и произвольны.
Математическая формулировка или даже вообще точная формулировка сравнения преступности и экономической жизни невозможна по той простой причине, что если и возможно более или менее точно установить первую из сравниваемых величин путем подсчета обнаруженных и подвергшихся судебному разбирательству преступлений, то вторую из них нельзя даже приблизительно выразить числовой величиной, так как она представляет слишком запутанное и сложное явление. И поэтому, как я это говорил уже и раньше22, можно сделать лишь совершенно произвольное и неточное сравнение между процентным отношением преступности и некоторых форм экономической деятельности. В самом деле, какое отношение существует между увеличением на 154% преступности и ростом коммерческой деятельности на 600%? Самое большее, как говорит Тард23, может быть установлено соотношение между числом краж и числом случаев купли- продажи или найма.
Поэтому сделанное Полетти практическое применение этой идеи к преступности во Франции и Италии произвольно и грешит преувеличением. Оно произвольно, потому что ничто не доказывает, что известный процент увеличения или уменьшения (даже допустив возможность сравнения) может иметь одинаковое зна-чение как в вопросах о преступности, так и при изучении торговли, налогов или потребления. Как же можно говорить, что так как «общественная деятельность Франции» (в особенности так плохо исследованная), увеличилась за 50 лет на 200%, а преступность увеличилась лишь на 154%, то отсюда вытекает «решительное уменьшение преступности» во Франции.
Здесь еще раз подтверждается биосоциологический закон, уже упомянутый в предыдущей главе, закон, согласно которому наи-более важные жизненные элементы подвержены меньшим изменениям, но эти изменения имеют большее значение. Вот почему я думаю, что с социальной точки зрения увеличение преступности на 10% (особенно, если это касается убийств и разбоя) имеет больше значения, чем возрастание на 30% вывоза хлеба или бюджетных поступлений.
Иначе можно было бы сказать, замечает Тард, что, принимая во внимание более тесное соприкосновение, большие соблазны жизни в больших городах, так сильно развившейся, огромное увеличение числа зарегистрированных прелюбодеяний не представляет ничего неожиданного и даже указывает на то, что женщины стали нравственнее. Конечно, оборот теперь увеличился, но и риск быть обворованным, обманутым или стать жертвой мошенничества стал также больше, чем это было 50 лет назад.
Если же от объективного критерия, каким является преступление, мы перейдем к субъективному критерию — к преступнику, я мог бы указать на то, что, например, во Франции обвиняемых в проступках, подсудных исправительному суду, в 1826—30 гг. было 152 на 100 тыс. жителей, а в 1875—80 гг. их стало 174; это говорит, что рост преступности имеет не только абсолютный и числовой характер, но что он также пропорционален росту населения.
33. Позитивная школа принимает основную идею Полетти, заимствованную им у других, то есть признает необходимость иметь в виду двойной критерий: рост населения, с одной стороны, и усиление бдительности надзора за преступниками — с другой. Эта школа открыла, далее, новое поле для плодотворных исследований, дав классификацию факторов преступности. Я действительно имел случай в моих исследованиях преступности во Франции (1881) распределить по трем естественным группам все разнообразные причины преступлений, которые до этого упоминались лишь отрывочно и без всякой системы, без указания их значения как причин, что, например, сделано у Бентама в двух главах его сочинения27, в сочинениях по уголовной статистике и в произведении Ломброзо. Морселли по поводу другого патологического социального явления — самоубийства также пытался провести такую классификацию, и она вышла у него довольно удачной, хотя и недостаточно еще стройной25.
Я, стоя на той точке зрения, что честные и бесчестные поступки людей всегда являются продуктом их психической и физиологической организации и той физической и социальной атмосферы, в которой человек родился и живет, установил следующие три категории факторов преступления: антропо-логические, или индивидуальные, факторы, факторы физические и факторы социальные.
Антропологические факторы, присущие личности преступника, являются первым коэффициентом преступности; а так как преступника, как и всякого другого человека, можно рассматривать либо как отдельную особь со сторон физиологической или психической, либо наконец как члена общества, вступающего с себе подобными в разнообразные отношения, то антропологические факторы преступности можно разделить на три разряда.
К первому разряду — органическому строению преступника — относятся все органические аномалии черепа, мозга, внутренностей, рефлекторной деятельности и чувствительности — вообще все физические свойства, каковы особенности лица, татуировки, указывавшиеся в многочисленных сочинениях по уголовной антропологии и наконец собранные и дополненные в блестящем труде Ломброзо; не может быть сомнения, что уже сделанные наблюдения будут значительно пополнены многочисленными новыми открытиями.
Ко второму разряду — к строению психики преступника — относятся все аномалии интеллекта и чувств, особенно же общественного чувства, и все особенности литературы и жаргона преступников. По всем этим вопросам собрано уже достаточно сведений, и они будут еще все более увеличиваться после того, как подвинется далее изучение физических особенностей преступников, потому что нравственный темперамент преступника играет очень важную роль в генезисе преступления.
К третьему разряду антропологических факторов — к личным свойствам преступника — относятся кроме биологических признаков расы, возраста и пола также биосоциальные особенности, каковы гражданское состояние, профессия, жилище, принадлежность к тому или иному общественному классу, образование и воспитание, которые до сих пор изучались почти исключительно теми, кто занимается уголовной статистикой.
Затем следует серия физических, или космотеллурических, факторов преступности; это все причины, принадлежащие к физической среде, причины очень влиятельные, как это доказывает уголовная статистика, и способные вызвать различные виды преступной деятельности; таковы климат, свойства почвы, смена дня и ночи, времена года, средняя температура, атмосферные явления, состояние земледелия.
Наконец остается еще упомянуть о социальных факторах преступности, относящихся к социальной среде, в которой живет преступник; таковы различная густота населения, общественное мнение и религиозные воззрения, состояние семьи, система воспитания, промышленное производство, алкоголизм, экономическая и политическая организация, организация администрации, юстиции и судебной полиции, наконец вообще система уголов-ного и гражданского законодательства. Сюда относится вообще множество скрытых причин, которые переплетаются и комбинируются самым разнообразным образом и влияют на все функции общественной жизни, причем они по большей части совершенно ускользают от внимания теоретиков и практиков, криминалистов и законодателей.
Такая классификация факторов преступности, принятая большинством криминалистов, антропологов и социологов, кажется мне не только более полной и стройной, чем классификации Морселли и Бентама, но и более точной, чем те классификации, которые были предложены позднейшими исследователями преступности. Я не стану говорить о классификации Лакассаня, в основе тождественной с моей, ранее опубликованной; в ней он указывает факторы физико-химические, биологические, или индивидуальные, и социальные факторы преступности. Но Ри§На26 утверждает, что наша классификация во всех подробностях списана с классификации Бовио, помещенной в его критическом очерке уголовного права; а Колаянни позднее заявил, что классификация Бовио полнее27.
В сгШсо Бовио утверждал, что уголовному праву присуще
внутреннее противоречие, обусловливаемое невозможностью установить абсолютную соразмерность между преступлением и наказанием — явлениями совершенно различными по своей природе; на эту невозможность еще раньше указывали Соп/огИ, Т1$$о{ и ЕИего. Оппортунизм других криминалистов-классиков, стремившихся решить эту проблему эмпирически, ничуть не ослабляет этого противоречия, являющегося продуктом метафи-зических приемов.
Затем Бовио утверждал, что уголовная юстиция находится в обратном отношении к юстиции гражданской; эту идею еще раньше развивал РИап$еп в своем труде Заеща с1е11а 1е&51сцшпе, особенно в заключении книги III, где говорится об уголовных законах. Филанджиери принадлежит и красноречивая фраза: «Когда гражданина не защищает меч правосудия, он прибегает к кинжалу убийцы». В 1861 г. .У. Мате в своем классическом сочинении о законодательстве первобытных народов указал как на общую им черту на сравнительно более широкую у них область уголовного законодательства28. Это еще не все: бе СапйоИа в 1830 г. и 2'тсопе в 1872 г. указали с точки зрения статистики на превентивное влияния гражданской юстиции на преступность29.
Во всяком случае несомненен факт, что историческая эволюция преступления выражается в постепенной замене уголовных законов гражданскими для защиты личных и публичных прав.
Что же касается соединенного влияния на преступность природы, истории и общества в связи с «личным фактором» — влияния, которое, по мнению Колаянни, следовало бы положить в основу классификации факторов преступности, что дало бы классификацию более полную, чем моя, — то я думаю, что подобный взгляд не только не верен, но и прикрывает ложную, устарелую метафизическую идею, которая имеет мало общего с моей классификацией факторов преступности. В самом деле, что такое история и как она влияет на преступность? История не существует сама по себе; она проявляется или как биологическое условие в виде наследственных наклонностей индивида, как физиологических, так и психических, или как социальная среда в виде обычаев, общественного мнения, семейного уклада, эконо-мического, политического строя и т.д. Итак, история может оказать влияние на генезис преступления, проявляясь или в виде природы (антропологические и физические факторы), или в виде общественной среды (факторы социальные); как нечто же само по себе существующее, она является лишь в виде ряда симметрически построенных силлогизмов.
Когда же нам говорят о «личном факторе», то есть об индивидуальной воле, при содействии которой природа, история и общество создают преступность, то очевидно, что таким образом проблема остается в рамках старой метафизики и что здесь по- прежнему все сводится к вопросу о нравственной свободе, только более или менее урезанной.
В общем, мы постоянно наталкиваемся на тот анимизм, о котором мы уже говорили и во имя которого Тард, например, критикуя мою классификацию факторов преступности, заявляет, что «применение данных органических сил, проявление в действии способностей, которые составляют личный фактор и могут быть в известной мере направляемы, зависит, когда дело идет о преступности или добродетели, от личности, наделенной сознанием и волей; она может направить их на дурное или на хорошее»30. Этим, повторяю, указывается или на участие физико-психической организации индивида, то есть антропологических факторов, в генезисе преступления; тогда их незачем отделять от других факторов, составляющих личность преступника и, несомненно, определяющихся естественными законами причинности, как и факторы физической и социальной среды; или же (а это именно и подразумевают наши критики) в данном случае дело идет о свободе воли, которую только вводят контрабандным путем, и тогда мы об этом поговорим в следующей главе.
Итак, обвинение, что классификация факторов преступности, предложенная мной, заимствована у Бовио или что она должна быть дополнена «историей» и «личным фактором», совершенно несправедливо. Это настолько очевидно, что Колаянни сам был вынужден сейчас же признать, что «влияние истории и личного фактора лишь с трудом может быть непосредственно выяснено... а поэтому при изучении факторов преступления следует ограничиться главным образом физико-химическими, антропологическими и социальными факторами».
Вот почему Колаянни в первом томе своего сочинения, после критики данных уголовной антропологии, при помощи рискованных силлогизмов и совершенно неизвинительных ошибок фактического характера закончил тем, что признал правильными два самых важных вывода из всех добытых на оснований этих данных, — вывод относительно атавизма и классификацию преступ-ников; то же мы видим и во втором томе, где он начинает с того, что признает неполной мою классификацию факторов преступности, а кончает тем, что «ограничивает свое исследование» исключительно теми факторами, которые приняты в моей классификации.
Наконец, я упомяну еще в кратких словах о замечании на мою классификацию, сделанном в числе других йе АгатЬиги; он упрекает меня в том, что у меня «смешано второстепенное с главным, причины совершенно случайные — с теми, которые имеют действительно первостепенное значение»31. Это одно из тех устарелых подразделений традиционной философии, которое лишено всякого серьезного значения. Все условия, необходимые для возникновения какого-нибудь феномена, являются естественными причинами этого феномена, и нет различия в существе, а есть лишь различие в степени между главным и второстепенным, между случайным и имеющим определяющее значение. Сердце — важнейший орган, вены имеют второстепенное значение, но и то и другое совершенно необходимо для организма животного; точно так же ни одно явление не может иметь места, если не произойдет того случайного факта, который вызывает это явление, хотя налицо могут быть все другие причины, могущие вызвать его: капля воды — явление случайное, но без нее сосуд не может быть переполнен.
Я считаю нужным высказаться в заключение по поводу двух возражений, сделанных недавно Тардом.
Физические факторы, говорит он, не должны составлять отдельной группы, так как они действуют, превращаясь или в «антропологические, или в социальные факторы». Климат или время года сами по себе не могут увеличить или уменьшить размеры преступности; их действие ограничивается вступлением в число очень сложных причин, изменяющих органические или социальные условия, содействие которых необходимо для возникновения деликта. А еще дальше он говорит: «Чем более сложен организм, тем менее он подчинен физико-химическим воздействиям, и несмотря на то что он именно от них заимствует всю накопившуюся в нем энергию, он присваивает ее себе и стремится направить эту энергию свободно для достижения своих целей... Поэтому я предлагаю исключить физические факторы и распределить их между группами биологических и социальных факторов»32.
Я отложу до следующей главы вопрос о пресловутой свободе всякого высокоорганизованного организма направлять по своей воле ту физико-химическую энергию, на которой основана его жизнь; я ограничусь здесь замечанием, что раз это так, то и социальные факторы действуют также лишь через посредство био-логического состояния преступника. В самом деле, нужда, нравы, обычаи, политический строй и т.д. сами по себе столь же бессильны, как бессилен, например, климат, если их влияние не пройдет через определенный человеческий организм, который реагирует на него либо честным, либо преступным поведением.
Я не стану останавливаться на другом возражении Тарда, в котором он отрицает влияние климата, потому что если в нашем полушарии жаркое время года вызывает рост посягательств на личность, то в стране креолов, наоборот, последние возрастают в прохладное время года, как это доказано Корром. Этот факт может на самом деле только лишний раз подтвердить влияние климата и времен года на преступность — влияние, которое выражается разно в зависимости от различия организмов, вращающихся в различной среде, но от этого не становится менее действенным. В самом деле, согласно наблюдениям Корра жаркое время года в наших странах играет роль возбуждающего стимула, так как оно отличается сравнительной умеренностью; в тропических странах оно наоборот понижает деятельность, так как там жара невыносима. Вот почему в умеренном поясе посягательства на личность, находящиеся в сравнительно большей зависимости от температурных условий, становятся более многочисленными в жаркое время года, между тем как под тропиками их число увеличивается наоборот в менее жаркое время года33.
Итак, возражения Тарда или лишены оснований и не заклю-чают в себе ничего прочного, что можно сказать относительно последнего его возражения, или же, если выводы из них довести до их логического конца, они привели бы к отрицанию его же собственных идей; пришлось бы отказаться не только от физи-ческих, но и от социальных факторов, потому что ни те, ни другие не действуют сами по себе, а оказывают на преступность лишь косвенное влияние через посредство организма индивида34.
Итак, мы считаем установленным, что единственной класси-фикацией, отвечающей в одинаковой мере и действительным фактам, и потребностям науки, является деление факторов преступности на антропологические, физические и социальные.
По поводу этой классификации необходимо сделать два замечания относительно общей связи движения преступности с теми практическими результатами, которых необходимо добиться в деле защиты общества от преступления.
Первое замечание — это то, что раз «существует неожиданно открывшаяся связь между различными силами природы, которые прежде считались независимыми друг от друга»35, то невозможно получить правильное представление о генезисе как отдельного преступления, так и преступности в ее целом, если не рассматривать каждого из этих факторов и изолированно, и всех вместе; ибо если эти факторы и могут быть рассмотрены изолированно в интересах научного исследования, то все же в природе они действуют всегда вместе в виде неразрывного конгломерата, так что для генезиса преступления все они более или менее необходимы.
Этого простого замечания достаточно, чтобы обнаружить всю неточность двух, хотя и противоположных, но одинаково одно-сторонних взглядов на преступление: взгляда классической школы, которая видит в преступлении лишь проявление свободной воли человека, и взгляда сентиментального социализма, который видит в нем продукт исключительно социальной среды; из пос-леднего взгляда вытекает, что «буржуазное общество» виновато во всех совершаемых теперь злодеяниях, между тем как по первому воззрению всему виной математическая точка — индивидуальная свободная воля36.
Второе замечание следующее: хотя все указанные мной три разряда факторов постоянно совместно обусловливают преступления, однако все же их влияние не одинаково, не столько в абсо-лютном смысле, сколько в смысле преобладания одного из них над другим у различных категорий преступников. В самом деле, на вопрос, какие из факторов преступности всегда влиятельнее — антропологические, физические или социальные, следовало бы ответить, что он неразрешим, так как поставлен неправильно. Это все равно как если бы кто спросил, что играет более важную роль в жизни млекопитающего — сердце или атмосфера; факт тот, что результат будет одинаков при отсутствии того или другого37. Но если мы сделаем наблюдения над различными категориями преступников, мы сможем сказать, что физические факторы влияют на всех преступников почти одинаково; антропологические факторы преобладают в преступной деятельности преступников прирожденных, помешанных или по страсти, социальные же факторы влияют особенно заметно на случайных преступников и на преступников по привычке, как я это объяснил более подробно в первой главе (§ 18).
В этом и заключается, как я уже говорил, позитивный взгляд на проблему статистики относительно движения преступности, которую я отчетливо поставил в 51исН зиНа спт'таИШ 1п Ргапс'ш (1881).
Наблюдая движение преступности в течение определенного числа лет в той или другой стране и замечая определенный ритм в возрастании и уменьшении преступности, нам и в голову не придет поставить колебания в зависимость от аналогичных постоянных изменений физических и антропологических факторов. В самом деле абсолютные цифры преступности далеко не обнаруживают того постоянства, которое, благодаря Кетле, было сильно преувеличено; наоборот, пропорциональные числа, касающиеся антропологических факторов, как-то: возраста, пола, гражданского состояния и т.д. — в соотношении с движением преступности обнаруживают очень незначительные изменения, даже если мы будем пользоваться данными, относящимися к длинным периодам времени. Что же касается физических факторов, то хотя мы и можем, как мной указано в другом месте, объяснить резкие колебания, претерпеваемые некоторыми из них в определенные моменты, то все же можно сказать с уверенностью, что ни климат, ни характер почвы, ни атмосферные явления, ни смена времен года, ни средняя годовая температура не могли в течение последнего полустолетия подвергнуться таким значительным переменам, которые могли бы быть поставлены в соотношение с упорным увеличением преступности, с все растущим потоком преступлений, наблюдаемым, как я покажу ниже, в некоторых странах Европы.
Итак, этот упорный рост преступности мы можем приписать только социальным факторам, этим «иным причинам», как их называет Тард, «которые можно было бы искоренить более или менее легко, но на которые не обращают достаточно внимания»; и приписать их этим факторам мы должны на основании не только тех соображений, которые я привел выше. Прежде всего те изменения, которые уже отмечены и которые можно было бы еще отметить в степени влияния некоторых антропологических фак-торов, как, например, различная доля влияния, принадлежащая возрасту и полу, большая или меньшая свобода проявления антисоциальных наклонностей, как прирожденных, так и вытекающих из душевного расстройства, — сами зависят от социальных факторов, например от учреждений, относящихся к призрению беспризорных детей, от участия детей в промышленное производстве, от участия женщин во внедомашней жизни и коммерции, от предупредительных и карательных мер, принимаемых для того, чтобы изолировать опасных лиц, и т.д. Эти изменения, таким образом, являются косвенным результатом социальных факторов. Во-вторых, эти социальные факторы играют преобладающую роль в случайной преступности и в преступности по привычке, а эти виды преступности наиболее многочисленны. Отсюда ясно, что социальные факторы играют первенствующую роль в росте и уменьшении преступности за долгий промежуток времени. Это настолько верно, что, как мы скоро увидим, в то время как наиболее тяжкие посягательства, особенно те преступления против личности, которые совершаются по преимуществу прирожденными или помешанными преступниками, поражают нас своей правильной ритмичностью, с очень ничтожными отклонениями в ту или другую сторону, общее движение преступности определяется теми менее тяжкими, но очень многочисленными преступлениями против собственности, личности, общественного спокойствия, которые имеют скорее случайный характер, похожи на микробов преступного мира и стоят в более тесной зависимости от социальной среды.
Итак, рост и уменьшение преступности зависят главным образом от социальных факторов, то есть от факторов, которые легче других могут быть изменены и исправлены по воле законо-дателя; здесь с очевидностью раскрывается полезность позитивной школы, которая, опираясь на статистические данные, осветила эту практическую сторону проблемы преступности38.
<< | >>
Источник: Ферри Э. . Уголовная социология . Сост. и предисл. В.С. ОБНИНСКОГО. — М.: ИНФРА-М,2005. — VIII, 658 с. — (Библиотека криминолога).. 2005

Еще по теме II Цивилизация и преступление. — Отношение между деятельностью честной и преступной. — Антропологические, физические и социальные факторы преступности.Общие данные относительно периодического движения преступности в Европе.:

  1. II Главные возражения против антропологических данных. — Метод исследования. — Научные предположения. — Разногласие данных. — Признаки преступности, даже у честных людей. — Историческая и антропологическая изменчивость понятия преступления. Его определение. — Преступный тип. — Происхождение и природа преступности.
  2. Естественная история преступного человека и общие данные по этому вопросу.
  3. IV Возражения. — Наказание (следующее за фактом) не может быть отождествляемо с обороной (предшествующей факту). — Социальная оборона не является обороной юридической. Действительное происхождение права в его индивидуальной и социальной форме. — Социальная оборона и классовая оборона в уголовном правосудии. Преступность атавистическая и преступность эволютивная
  4. VI Эклектические теории ответственности. — Относительная свобода воли (ограниченная свобода — идеальная свобода — практическая свобода — противодействующий мотив — индивидуальный фактор). — Свобода разума. — Волеопределяемость. — Устрашимость. — Нормальность. — Индивидуальное тождество и социальное сходство. — Состояние преступности. — Заключение.Две конечных проблемы: а) форма социальной санкции; б) критерий социальной санкции. — Меры превентивные, меры вознаграждения, меры репрессивные, меры и
  5. Начало преступной деятельности
  6. § 2. Социальная дезорганизация, отклоняющееся поведение и преступность
  7. Преступность.
  8. Г Л А В А IX ДЕВИАНТНОЕ ПОВЕДЕНИЕ МОЛОДЕЖИ, ПРЕСТУПНОСТЬ И СОЦИАЛЬНАЯ ПРАКТИКА
  9. Наркотики и преступность
  10. Наркотики и преступность
  11. Причины роста преступности несовершеннолетних.
  12. § 3. Криминологические теории преступности
  13. Преступность