<<
>>

IV Суд присяжных. — Достоинства и недостатки суда присяжных как учреждения политического. — Достоинства и недостатки суда присяжных как учреждения судебного. — Суд присяжных с психологической и социальной точек зрения. — Отмена суда присяжных за общие преступления; самые необходимые реформы.


80. Достаточно научных знаний — вот тот основной принцип, которым должна определяться главная реформа уголовной магистратуры и который одновременно наносит смертельный удар институту присяжных. Уничтожение суда присяжных для общих преступлений в связи с лучшим выбором судей и более надежными гарантиями их независимости составляет одну из главных реформ, провозглашенных позитивной школой во имя основы и конечных задач истинного уголовного правосудия.
В защиту присяжных приводят принцип свободы. Но в научном вопросе, как вопрос об уголовном правосудии, следует выставлять не демократический или аристократический идеал, а критерий научной подготовленности55.
Теодор Жуффруа, присутствуя на одной лекции Карминьяни против суда присяжных, воскликнул: «Вы спасаете логику, но убиваете свободу!»
81. Не входя в рассмотрение вопроса, возможна ли свобода вне логики, бесспорен факт, что суд присяжных благодаря сильному преобладанию своей политической стороны открывает дорогу декламации и односторонним целям и точкам зрения. Отсюда тот легкомысленный энтузиазм, с которым относятся к этому судебному институту, представляющемуся криминалисту-социологу с совершенно иной точки зрения.
В начале XVIII столетия, когда мысль ученых и юристов стремилась к учреждению независимого класса судебных деятелей, Французская революция, полная недоверия ко всякой аристократии, ко всем социальным кастам и исполненная энтузиазма к всемогуществу и всеведению народа, отвергла это стремление и учре-дила суд присяжных. В то время как в области политической она искала возврата к классической древности, в сфере судебной она с триумфом заимствовала из Англии этот институт, известный, по крайней мере в зачаточном виде, древним афинянам и римлянам и некоторым средневековым европейским народам; она видела в нем превосходное средство, чтобы народ, отправляя сам правосудие, имел возможность не бояться тирании56. Суд присяжных должен был утвердить суверенитет освобожденного народа, представлять собой совесть страны и заменить добрым народным сердцем и здравым народным смыслом педантичную доктрину людей, состарившихся в учении и кастовых привилегиях; при таком взгляде на него суд присяжных слишком согласовался с царившими тогда идеями, чтобы не стать всеобще признанным. Поразительный пример органической связи, существующей между социальными и политическими условиями, между философскими идеями и судебными порядками!
И если суд присяжных, перенесенный на континент, несмотря на предполагаемые улучшения его, на которых настаивал Бергасс в своем докладе, представленном Учредительному Собранию 14 августа 1789 г.57, превратился в нечто совершенно иное, чем то, что существовало тогда в Англии как по образу действия, так и по предметам своего ведения, все же он сохранил свой политический характер, достаточно заметный и обольстительный, чтобы обеспечить ему большой круг почитателей, несмотря на мало удовлетворительные опыты его практического применения, сопровождавшиеся разнообразными мерами, направленными к устранению его недостатков. Однако так как суд присяжных есть институт юридический, то нужно, по общему мнению, рассматривать его достоинства и недостатки не только с одной политической точки зрения, но также, и притом преимущественно, с точки зрения юридической, чтобы иметь возможность сделать вывод, что в нем преобладает: достоинства или недостатки.
Достоинства, приписываемые суду присяжных с политической точки зрения, значительно умаляются, если подумать о том, что даже при взгляде на него как на признание суверенитета народа (что может быть подвергнуто основательному сомнению)58, в общем его значение сводится к весьма немногому, принимая во внимание те ограничения круга лиц и полномочий, которые неизбежно должны ставиться этому институту на практике законами.
И прежде всего, что касается классовой защиты в уголовном правосудии, то мы видим, что последовательные реформы суда присяжных, особенно в Италии, все больше и больше исключают из списков присяжных народный элемент, людей, держащихся противоположных с буржуазией политических взглядов.
Так что в настоящее время в Италии, как и в других странах, суд присяжных представляет собой в действительности скорее не верховную власть народа, а верховную судебную власть буржуазии.
Кроме того, как замечает Эллеро, существенная черта, отли-чающая присяжного от профессионального судьи, состоит главным образом в том, что присяжный обязан своей властью исключительно тому, что он гражданин, а не уполномочию со стороны какого-нибудь государя или избранию. Следовательно, кто бы ни принадлежал к числу граждан, раз он обладает гражданскими и политическими правами, то по достижении известного возраста он должен, согласно духу института, отправлять без ограничений правосудие по всем делам гражданским и уголовным, тяжким и легким и участвовать не только в конечных постановлениях, но также и в подготовительной работе по вопросам факта и права. А между тем очевидна невозможность отправления в наши дни, — как бы мы ни верили во всеведение народа, — уголовного правосудия народом, собранным в комиции, как это было в Древнем мире; более или менее признается во всех странах, что при попытке организовать такое отправление правосудия мы пришли бы только к абсурду. Поэтому стали ограничивать всевозможными оговорками сам принцип, на котором покоится институт присяжных. Таким образом, как учреждение политическое этот суд может существовать на практике и быть реформирован только при помощи постоянных искажений его основной идеи.
Эрио Сала59 прекрасно говорит по этому поводу, что постоянно впадают в абсурд, вверяя другие обязанности магистратам, которых признали негодными для роли, предоставленной присяжным и подчиняя в других случаях этим самым дискредитированным магистратам граждан, привлеченных к суду. Да и присяжные, в свою очередь, дискредитированы, как замечает Пессина60, постоянным надзором профессионального судьи, которому они сданы в опеку.
Следует прибавить также, что с практической точки зрения на континенте суд присяжных еще того менее осуществляет верхов-ную власть народа, так как ему не дозволено выражать, как в Англии, ни пожеланий, ни порицаний, ни вносить добавочных изменений в обвинение61.
А когда повторяют вместе с Жуффруа, что суд присяжных является авангардом свободы, то вот что мы можем ответить на это: если правительство тиранично, то суды присяжных не спасают свободы, как это было в период от Генриха VIII до Иакова II в Англии, когда «суд присяжных, в то время как власти были развращены, а судьи низки и запуганы, не мог оказать большой поддержки свободе» (Миттермайер, Ор. сИ.)\ или же, если прави-тельство либерально, тогда и магистраты тоже независимы, в особенности если они обставлены требуемыми нами гарантиями62. Разве не показывает нам история прошлого, что суды присяжных учреждались деспотическими правительствами; так было в Верхней Италии при Наполеоне I в 1815 г., в Неаполе при одном из Бурбонов в 1820 г., в Венецианской Ломбардии при господстве Австрии в 1849 г. Россия теперь не допускает суда присяжных по политическим преступлениям, но допускает его по общим преступлениям, а современная Италия, в виде политической реакции, изъяла из ведомства суда присяжных значительное число общих преступлений (незаконным образом, посредством декрета о согласовании и применении уголовного уложения!) и полити- ко-социальных дел (исключительными законами 1894 и 1898 гг.). Таким образом, суд присяжных как учреждение либеральное и политическое или совсем не появлялся на свет, или остается бессильным, когда в нем действительно чувствуется нужда, или же остается бесполезным, когда его даруют без труда и превозносят до небес.
82. С другой стороны, укажем, что в Англии на суд присяжных смотрят прежде всего как на учреждение юридическое, и с этой именно точки зрения особенно важно его рассмотреть.
Суду присяжных приписывают два главных достоинства.
Во-первых, он называется судом нравственным, что соответствует, быть может, аедиНаз древних.
Закон, говорят, обладает всегда известной суровостью и в некоторых отношениях бессилием, так как должен служить будущему, основываясь на прошлом. Встречаются факты и обстоятельства, не предвиденные законодателем, к которым судье было бы весьма затруднительно применять те же постановления положительного права. В человеческом обществе происходит неустанный прогресс, за которым не могут поспеть уголовные законы, даже подвергаясь частой переработке, как у баварцев, которые менее чем в столетие три раза изменили свое уголовное уложение, или как во Франции, где целая серия специальных законов направлена к улучшению старого наполеоновского кодекса. Как бы ни было велико предвидение и знание будущего у законодателя, бесконечное разнообразие человеческой природы никогда не может быть заключено в рамки более или менее казуистичных статей уголовного уложения. Суд присяжных должен служить средством против этого большого затруднения. Сам народ, который бесконтрольно судит, может исправить своими вердиктами несовершенство законов; как верховный судья, он может смягчать зиттит Умл широкими и даже противными писаным законам толкованиями.
Вторым юридическим достоинством суда присяжных является возможность следовать в своих решениях «внутреннему убеждению», «внушениям чувства», «голосу совести», «девственному инстинкту», предпочтительно перед искусственными и измышленными критериями профессиональных судей.
Я не отрицаю действенности этих характерных черт суда присяжных, но, откровенно говоря, я не думаю, чтобы это были столь редкие заслуги: быть может, даже было бы более благоразумно бояться и отвергнуть их.
Политической и юридической аксиомой для нас является разделение властей в государстве; оно есть не что иное, как случай применения универсального закона разделения труда. Признаем же необходимой постоянную реформу уголовных законов, более прогрессивных и более изменчивых по своей природе, чем законы гражданские, но не допустим, чтобы эта задача решалась судебным установлением. Несмотря на то, что некоторые соображения говорят за это вмешательство власти судебной в контроль и исправление законов, мы полагаем все-таки, что теперь уже доказано, что высшей гарантией свободы был и всегда будет писаный закон. Да будет достаточно для нас воспоминания о Сократе и Фокионе, присужденных к смерти судом гелиастов, который, именно «пользуясь и злоупотребляя своей несвязанностью законами, превращался в законодательную гидру и выдумывал, повинуясь внушениям своего гнева, преступления и наказания»63.
Что же касается индивидуализации применения постановлений законодательства, то я уже говорил по поводу права усмотрения судьи, что мы его можем допустить в процессе и в судебной организации, систематически проникнутой позитивной методой, когда судья действительно будет обладать научной подготовкой и необходимой независимостью, чтобы судить в обвиняемом че-ловека, а не преступление. Но когда такая судебная власть предоставляется народному суду, который не удовлетворяет ни одному из этих условий, и притом при процессе, проникнутом идеями, совершенно противоположными нашим, то власть эта не может быть не чем иным, как противоречием и опасностью.
Напротив, мы убеждены, что эта циан-суверенная власть, с которой присяжные произносят свои вердикты, составляет один из самых главных недостатков суда присяжных. Можно добавить, что эта власть, благодаря которой суд присяжных может делать из закона мертвую букву, имеет результатом уменьшение усердия людей, по инициативе которых производятся законодательные реформы, которые, однако, гораздо менее случайны, чем эти произвольные и эмпирические юридические средства. А что же затем сказать о законодательстве, которое начинает с того, что поощряет нарушение законов? Гражданин, отправляя обязанности присяжного или видя действующим суд присяжных, понимает, что можно доходить до устранения законов, и все более и более теряет чувство неприкосновенности общественных предписаний. Оружие — обоюдоострое: «лучше искать средства исправить за-кон, чем дать средство к ниспровержению закона»64.
Кроме того, мы не можем убедить себя в том, что система «внутреннего убеждения», какой она представляется в суде присяжных, скорее есть достоинство, а не недостаток.
Что система законных доказательств более недопустима, это теперь неопровержимая истина. Признаем же, что единственным источником достоверности для каждого судьи будет служить нравственная уверенность, почерпнутая им из всех доказательств, собранных и подвергнутых обсуждению на суде. Несомненно, что если бы уголовный суд имел своей обязанностью заявлять, является ли совершенное деяние добрым или злым, то для него было бы достаточно индивидуальной совести, имеющей своим предметом это нравственное суждение. Но так как уголовный суд судит о достоверности или недостоверности, ложности или справедливости известной совокупности фактов, то мы думаем, что его задача выходит за пределы компетенции внутреннего чувства и подлежит всецело суждению испытующего разума. Вообще нам кажется мало логичным, чтобы гражданин оказывался лишенным прав и чтобы общество благодаря недостаткам юридической обороны подвергалось опасности повторения преступных покушений, причем ни гражданин, ни общество не могли бы спрашивать у судьи оснований его решения.
Действительно, если мы отвергаем суд присяжных и его инстинктивные решения, то не потому только, что он судит слепо, но также и, может быть, главным образом потому, что он не несет никакой ответственности.
Мы вместе с Каррара полагаем, что если законодатель довольствуется одними совершенно сухими да и нет, то скорее вредно, чем полезно заменять присяжных профессиональным судьей; но мы полагаем также вместе с Карминьяни, что вердикту присяжных, которых он называл судом кади, следует предпочитать ответ судебного магистрата, подчиненного контролю. Не говоря уже о необходимости для уголовного правосудия, согласного с нашими требованиями, предоставить судье по произнесении его приговора возможность следить за последствиями этого приговора для осужденного, не говоря уже об этом, положение, что каждый деятель, облеченный общественной властью, должен быть ответствен, теперь является одной из столь очевидных аксиом свободы, что бесполезно далее останавливаться на нем. Если же суд присяжных является представителем и частью народа, верховная власть которого не может иметь над собой никакой другой власти, то из этого следует, что по самой его природе на него не может быть апелляции; суд этот не может быть ответственным, но это следствие исторического и юридического генезиса суда присяжных должно рассматриваться как опасное и абсурдное.
Итак, достоинства, которые в наше время приписывают суду присяжных, очень спорны; но нам остается еще указать на основной недостаток этого института.
Действительно, нельзя понять, каким образом 12 присяжных, взятых случайно, могут представлять собой народную совесть, которая очень часто протестует и возмущается их вердиктами. Но допустив даже это, не менее непонятно, каким образом суд присяжных, несмотря на то что законы изменили его существенные и характерные черты столькими ограничениями, продолжает опираться на то, что один уже тот факт, что он является частью народа, дает ему право произносить приговоры. А так как весь народ в современных государствах не может собираться в коми- ции, суд присяжных основывается на той идее, что лишь жребий должен решать, кому будет принадлежать осуществление этой гражданской прерогативы. Это двойное основание суда присяжных стоит в полном противоречии с общим правилом жизни общественной и частной, требующим, чтобы несение обязанностей после тщательного выбора вверялось людям способным; таково же требование неизбежного закона разделения труда. Это правило иногда нарушается на практике, но ни одно учреждение не может принципиально отвергать его. Это значило бы насмехаться над человеческим разумом и полагаться на случайности в самых важных социальных потребностях. Вещь поистине изумительная! Тогда как в самых ничтожных мелочах повседневной жизни прибегают к услугам различных специалистов, в деле столь важном как суд, не боятся отступать от этого элементарного правила благоразумия и поступают совершенно так же, как если бы человек, желающий починить свои часы, обращался к столяру. А суд присяжных возводит в принцип не только неподготовленность лиц, но еще и случайность действий. Действительно, вполне естественно, что нельзя первому встречному предписать метод и план исполнения временной функции, к которой он призван по основаниям, не имеющим ничего общего с его способностями. Поэтому не только в составе присяжных, но и в свойственной им деятельности господствует случай.
Невозможно, чтобы подобные недостатки не были замечены теми, кто вводил суд присяжных; поэтому они прибегли к различным средствам, чтобы смягчить последствия этих недостатков.
Так, что касается личных способностей, то была установлена целая тьма ограничений, из которых одни основываются на по-требностях человеческой природы, другие же продиктованы необходимостью по возможности избежать слишком явных абсурдов и часто произвольны; третьи, наконец, продиктованы желанием устранить известные социальные классы (рабочих и женщин) от отправления уголовного правосудия. Отсюда проистекает система разрядов, списков и выемки жребия присяжными — все, что изменялось различными законами, не изменившими, однако, всей их практической абсурдности. Действительно, эти косвенные средства в лучшем случае дают лишь гарантию общей и презюмированной способности к делу, а не доказанной или почти доказанной специальной пригодности к выполнению данных обязанностей; это «ничтожные средства, не разрешающие радикально вопроса». Даже последний итальянский закон 1874 г., который, как это наблюдается вообще в Европе, приближается со своими категориями к системе Пизанелли, требовавшего удосто-верения в способностях, не внес никакого существенного изменения, так как согласно ему достаточно ценза и одного лишь ценза для того, чтобы быть присяжным. В этом-то именно и заключается глубокий недостаток суда присяжных — в нем сильно преобладает элемент, наименее обладающий необходимыми для постановки приговоров познаниями.
Но пропорция лиц более или менее образованных, входящих в состав присяжных, мало занимает нас по двум соображениям, указываемым современной социологией. Соединение известного количества лиц вообще интеллигентных не является ручательством того, что все собрание будет обладать соответствующими способностями, так как в психологической области соединение личностей никогда не дает, как это, по-видимому, должно было бы быть, целого, равного по силе каждому из этих лиц. Группируя личности разумные, легко можно составить собрание, которое не будет разумным, также как в химии соединение двух газов может дать жидкое тело65. Нежелательные элементы, остающиеся незаметными у лиц, взятых в отдельности, соединяются одни с другими и в силу сродства и психологического брожения одерживают верх. Древние предчувствовали это, когда говорили: 5епа1огех Ьот запаШз аШет та1а Ъе$Иа (сенаторы — люди хорошие, сенат же — злое животное). Народ чувствует это, когда говорит об известных социальных группах, что члены их, взятые порознь, благородные люди, но вместе являются негодяями. И это явление чаще имеет место у присяжных, в собраниях, в комиссиях, представляющих собой случайные и неорганизованные сборища, чем среди судей и экспертов; надо принять во внимание еще, что в первом случае имеется разнородность психических элементов (идей, интересов, склонностей, привычек), а во втором случае эта разнородность гораздо меньше66.
Это еще не все; состав присяжных, образованный из лиц с предполагаемыми умственными способностями, никогда не будет удовлетворительно отправлять судебные функции, так как принужден следовать приемам низшей формы умственного развития. Если рассматривать процесс развития человеческого ума у индивида и в обществе, то мы заметим в нем три различные стадии, именуемые здравым смыслом, рассудительностью и знанием; умственные процессы в каждой стадии развития весьма различны не по их сущности, а по методам психологической работы и подчиняются, в свою очередь, общему закону развития, постепенно переходя от простого к сложному. Кроме того, и без долгих психологических рассуждений ясно, что суд присяжных может руководиться только одним здравым смыслом, реже рассудком, то есть либо бессознательной привычкой думать известным образом, либо природной прозорливостью, возвышающейся немного над народными предрассудками. Но знание, это высшее руководство, ему чуждо — оно не может существовать при случайном и неорганическом соединении общих и чрезвычайно разнообразных способностей; наоборот, оно возможно у однородного и постоянного состава судей. Прекрасно говорит Пессина, что группы, какими бы высокими качествами ни обладали образующие их лица, — исключение составляют юристы, — всегда обнаруживают обыденный житейский образ мыслей и не имеют той могучей критики, которой достигает ум, постоянно сосредоточенный на оценке юридических доказательств.
Что касается капризности действий, то думали исправить это отчасти, отделяя вопросы факта от вопросов права, повторяя положение Монтескье, что народному суду следует предоставить только вопросы факта. Но даже оставляя в стороне замечание, сделанное Нуе СЫпек?1, что участие присяжных в суде вносит разделение и двойственность в судебную задачу, которая наоборот должна бы быть нераздельной, как силлогизм, к которому она сводится, надо признать, что канцлер Камбасерез был прав, говоря в Государственном совете, что различие между фактом и правом химерично. Не только в уголовном процессе, отвечающем требованиям позитивной школы, в котором будут необходимы помимо юридических знаний знания антропологии и уголовной статистики, но и в современном процессе присяжные занимаются рассмотрением преступления, то есть, как замечает Биндинг68, юридическим фактом, а не простым материальным фактом, судья же занимается наказанием; факт и право в уголовном процессе нераздельны, как лицо и изнанка в материи, как форма и содержание; они неотделимы даже и тогда, когда прилагаются все старания избегать по возможности юридических терминов, как это было в некоторых законодательных актах в Италии.
Но если даже допустить возможность такого различия, то логика и опыт будут против того, кто за Беккариа повторяет, что «для оценки фактов обыкновенный разум предпочтительнее ученого; здравый смысл лучше самых высоких умственных способностей и обыденное образование лучше научного»69. Пессина вполне прав, замечая, что работа судьи над фактом, составляющим предмет судебного разбирательства, состоит не в одном только непосредственном восприятии его, для чего было бы достаточно простой рассудительности, но что эта трудная работа заключается в критическом воспроизведении70. Надо настойчиво указывать на органические и природные различия между правом гражданским и уголовным; в гражданских тяжбах факт имеет второстепенное значение, весь вопрос идет о применении закона к факту, который может признаваться обеими сторонами. В прениях же на суде уголовном, напротив, главная трудность заключается в установлении и оценке фактов. Для этой оценки, основанной на доказательствах, низшая форма ума, здравый смысл и рассудительность недостаточны — необходима помощь критического разума, изучения и науки; таким образом, можно вместе с Эллеро сказать, что в уголовном процессе суждение о факте труднее суждения о праве (Ор. зИ., с. 371). И ежедневная практика дала столько ярких доказательств этой неспособности присяжных к критике того, что относится к судимому факту, что я считаю бесполезным дальше останавливаться на этом.
83. Но для большей убедительности напомню еще о некоторых неудобствах суда присяжных, имеющих место не при каких-либо исключительных обстоятельствах (что может быть и с лучшим учреждением), а в силу законов психологии и социологии и неустранимых поэтому никакими процессуальными средствами.
Наука не знает фактов, а только — законы; здравый смысл и рассудительность — как раз наоборот; живое впечатление от на-стоящего факта является их единственным предметом, они не стремятся к познанию внутренней связи, подчиняющей факты общему закону. Отсюда проистекает неизбежная склонность присяжных основываться на отдельных фактах, руководиться плохо понятым чувством сострадания, если, как это чаще всего бывает в Италии, прошло слишком много времени с момента совершения преступления, или же более или менее скрытым чувством мести, если классовые интересы или слишком краткий срок не успели охладить первое впечатление от преступления. Отсюда получается страстное и близорукое правосудие, которое в глазах народа заслуживает весьма мало уважения. Это господство чувства над разумом, составляющее главную черту суда присяжных, наглядно проявляется в направлении, принимаемом публичными прениями. В них не требуется глубокого философского или юридического изучения предмета, — к чему бы они годились? Что касается критики доказательств и логики, то можно обойтись и без них; но что безусловно и крайне необходимо, так это ораторское обаяние. Поэтому наука, не только уголовная, но и медицинская и антропологическая, мало пригодна в современном уголовном суде, так как в нем надо приноровлять самые сложные научные проблемы к уровню народного здравого смысла с уверенностью, что один только случай и внешние обстоятельства решат нужные вопросы. Это стеснение знания нераздельно с существованием суда присяжных, как это показывает трудность поставить в лучшие условия согласно общему желанию экспертизу в уголовном процессе; но уголовные суды не только малогостеприимны по отношению к науке, они даже извращают науку, злоупотребляя известными ее выводами, от которых наука теперь почти обязана отказаться, так как они совершенно изуродованы судом присяжных. Таким путем дискредитируются успехи науки и возникает то недоверие, с которым их встречают, тогда как они могли бы осветить мрак, окутывающий уголовное правосудие.
Второе неудобство, присущее суду присяжных, заключается в невозможности такой организации, чтобы вердикт верно выражал сумму индивидуальных убеждений. Присяжный в итальянском судопроизводстве в перерыве между прениями открыт внешним влияниям и, кроме того, даже в Англии подчинен влиянию совещательной комнаты, безразлично, требует ли закон единогласного решения присяжных или довольствуется большинством голосов. И это до такой степени верно, что уже готовы были предложить публичность совещания присяжных71.
Теперь, даже без массы фактов и цифр, которые могли бы послужить красноречивым подтверждением нашего мнения, очевидно, что неудобства суда присяжных, и в особенности неудобства юридические, на весах логики должны перевесить его достоинства. Однако, чтобы подкрепить этот вывод, не бесполезно сделать еще два последних замечания; одно из них касается наиболее серьезного возражения, выставляемого против профессиональных магистратов, другое же опять извлечено нами из законов социологии.
Говорят, что профессиональный судья, привыкший судить преступные деяния, неизбежно склонен видеть в каждом обвиняемом виновного и, так сказать, уничтожать презумпцию невиновности даже тогда, когда справедливость настоятельнейшим образом предписывает ее72.
Психология доказывает, что в силу всеобщего закона наименьшей затраты энергии повсюду можно подметить превращение сознательного в бессознательное, что производит, так сказать, известную поляризацию способностей и индивидуальных актов, названную Ферреро идеоэмоциональной задержкой73. Это возражение, основанное на органической и психической природе человека, хотя имеет известную силу, но, на мой взгляд, не такую, чтобы можно было поставить его в противовес недостаткам суда присяжных, и это по многим соображениям.
Прежде всего, оставляя в стороне исключения, вызываемые недостатками существующей организации и умственных способностей судебных магистратов, следует иметь в виду, что когда дело доходит до судебных прений, то последовательная цепь действий, вошедших в состав предварительного следствия, значительно уже подорвала вероятность невиновности.
Во-вторых, эта наклонность магистратов парализуется частью гласностью прений и в будущем еще более будет парализоваться (как это замечает Чираоло) относительной публичностью предварительного следствия, что уже существует в Женеве и по новому закону во Франции. Доказательством служит, что самые громкие факты, приводимые в подкрепление этого возражения, относятся ко временам прошедшим или же к области современного предварительного следствия. Здесь между прочим возникает интересная историческая проблема, именно каким образом было возможно существование вполне инквизиционного процесса, столь значительно уменьшающего личные гарантии наряду с политической свободой итальянских средневековых республик.
В-третьих, мы видим, что исправительные суды, которые должны бы были подчиниться вышеуказанной привычке профес-сиональных судей, дают число оправданий ничуть не меньшее и допускают смягчающие вину обстоятельства ничуть не реже, чем суд присяжных. С другой стороны, если надо опасаться склонности коронных судей к осуждению, то присяжные со своей стороны не избегают не менее опасного влияния народных предрассудков. В конце концов дело сводится к тому, чтобы решить, следует ли предпочесть преобладание социальных критериев суда присяжных или же личных и классовых критериев магистратуры, когда последняя будет обладать, как я говорил выше, существенными условиями — научной подготовленностью и независи-мостью.
Наконец, в наше время нет недостатка в гарантиях для личности: мотивировка приговора, уничтожение или почти что отмена невознаградимых наказаний, апелляция, кассация, пересмотр — все это значительно уменьшает (и совершенно уничтожило бы при рациональной системе судопроизводства, которой мы требуем и в которой обвинительные приговоры подвергались бы периоди-ческому пересмотру) значение рассматриваемого возражения, которое, будучи признано верным, имело бы своим логическим следствием введение присяжных и в исправительных судах. В самом деле, на каком же основании лишать этой мнимой гарантии народного суда подсудимых, бесконечно превышающих по числу обвиняемых судимых судом присяжных?
Кроме того, хотя указываемое данным упреком свойство магистратуры растет прямо пропорционально недостаткам, обусловливаемым плохим выбором чиновников, однако гораздо тяжелее упрек, который может сделать социология суду присяжных, пересаженному в Италию, равно как и во Францию, внезапно, одним искусственным законодательным актом.
Естественные науки показывают на законах естественного развития, что ни одно прочное и выгодное изменение в растительном или животном мире невозможно без продолжительной, постоянной и благоприятной подготовки, выполняемой скрытыми органическими силами и внешними обстоятельствами, так как время обнаруживает пригодность лишь того, что образовалось с его помощью. Естественные науки доказали также, что неумоли-мые законы природы поражают атрофией всякий орган, который продолжает существовать, будучи лишен той функции, для которой он предназначен, и что, следовательно, ни один новый орган не может быть жизнеспособен, если его существование не вызвано новой соответствующей ему функцией. Основываясь на этих научных законах, социология, которая изучает человеческое общество как естественный организм, устанавливает также, что ни одно общественное учреждение не является действительно полезным и прочным, если оно не выросло естественным образом, то есть не было необходимым в силу стечения органических и психических причин, родившихся уже давно и в самых глубоких источниках жизни народа. Она устанавливает также, что социальная эволюция идет непрерывно от однородного к разнородному и что вследствие этого органы или учреждения дробятся и растут не иначе как путем возникновения и нарастания социальных функций.
Применяя эти принципы к суду присяжных, я прежде всего замечу, что суд присяжных не рожден на европейском континенте вековым развитием этнических и исторических элементов различных народов (так как даже там, где встречались некоторые его следы, они были совершенно стерты), но был пересажен сюда простым росчерком пера законодателя. Только одна Англия, имеющая счастье обладать столь несимметричным, своеобразным и древним общественным и политическим строем, может сказать, что суд присяжных есть действительно естественный продукт ее народа и вследствие этого у нее более жизнеспособен, чем где- либо в другом месте; у нее право родилось и росло вместе с народом и в особенности уголовный процесс всегда оставался в самом близком соотношении с обычаями и общественным и политическим строем страны74. Но что касается европейских наций, которые при столь различных цивилизациях подражали в боль-шей или меньшей степени английскому суду присяжных, отрывая его, как говорит Миттермайер, от природной базы учреждений и принципов, составляющих в Англии его необходимые добавления75, то я не ошибусь, если скажу, что это учреждение есть одно из тех учреждений, которые Спенсер назвал бы ложными членами коллективного тела, не имеющими связи с остальным социальным организмом. Таким образом, нет основания бояться печальных последствий, если другой законодательный росчерк пера вычеркнет из общества это учреждение, которое не есть учреждение местное и в котором были открыты многие существен-ные пороки, пороки, на наш взгляд, мешающие его акклиматизации, не достигнутой еще, например, во Франции по прошествии целого века повторявшихся попыток76.
Что же касается социологического закона единства органов, соответствующего единству функций, то мне кажется, что если в Англии суд присяжных и магистратура развивались параллельно, переплетаясь между собой, то это историческое явление ничуть не противоречит данному закону; в самом деле, эти два учреждения при всем своем различии представляют благодаря замечатель-ному сотрудничеству присяжных и судей при постановке приговора то органическое единство, с которого начинается процесс интеграции, составляющий, по мнению Спенсера, основной момент эволюции. Но у народов континента, у которых магистратура была уже вполне развитым органом общественной деятельности, суд присяжных, возникший путем простого наслоения, кажется мне совершенно излишним придатком.
А если мне скажут, что суд присяжных представляет собой переход от однородности к разнородности и составляет тем самым дальнейшую ступень социальной эволюции, то я отвечу указанием на следующее различие: эволюция происходит, когда переход от однородности к разнородности осуществляет в то же время интеграцию, укрепляя органическое единство элементов; но когда, уклоняясь от нормальных законов органической природы, переход производит дезинтеграцию во вред этому единству, то он должен привести наоборот к разложению. Разделение труда, произведшее многоразличные органы и функции как в царстве животном, так и в области политической экономии, науки, общественного и частного управления и т.д., создает целый ряд изменений, имя которым — прогресс. Но переход от единства форм к их множественности, происходящий при болезнях животных в виде многочисленных органических изменений и при социальных революциях в виде целого ряда экстралегальных учреждений, представляет собой настоящее начало разложения. Таким образом, переход от однородности к разнородности, происшед-ший при введении суда присяжных на европейском континенте, относится, по моему мнению, к социальной патологии и угрожает разложением известной части судебного организма, если не явятся вовремя руки хирурга. Законодатели и судьи уже сообразили это: одни, сколько могли, пытались лечить больное учреждение, другие посадили его на диету, постоянно изменяя подсудность преступлений более или менее легальным способом и отсылая их в исправительные суды.
Это еще не все: закон специализации функций, многочисленные примеры которого так легко найти как в биологии, так и в социологии, влечет за собой то, что всякий орган по мере совершенствования своего в какой-либо специальной работе становится все менее и менее способным ко всякой иной работе. Зоология указывает нам, что органы, исполняющие у позвоночных животных лишь известные специальные функции, как, например, глотания, пищеварения, выделения слизи, окисления и т.д., не обособлены у рго!оюа, и у последних все эти функции выполняются одними и теми же органами. Точно так же социология указывает нам, что если у древних встречались люди, одновременно занимавшиеся физикой, теологией, математикой, политикой и т.д., если среди дикарей встречаются люди, оказывающиеся одновременно и воинами, и охотниками, и рыболовами, и строителями и т.д., то у народов цивилизованных, наоборот, физиолог — не астроном, химик — не юрист и т.д. и каждый рабочий исполняет какую-либо специальную работу. Суд же присяжных идет прямо вразрез с этим законом, потому что тут на одно и то же лицо возлагаются столь различные и столь далекие от его привычек функции.
Пусть мне не возражают на это, что, следовательно, и избирательное право нарушает этот закон специализации функций, ибо я отвечу, что следует различать право и функцию, из коих первое основано на необходимости, а вторая — на способности. Избирательное право есть право элементарное, судебная деятельность есть деятельность техническая: это две вещи совершенно различные не только по своей природе, но и по своему объекту: изби-ратель лишь указывает лицо, которое он считает наделенным известными общими качествами; присяжный должен постановить приговор, который должен был бы быть результатом крайне сложного критического исследования. Деятельность избирателя имеет лишь косвенное значение, более того, в ней выражается признание избирателем своей неспособности к выполнению полномочия, возлагаемого на более способного. Деятельность присяжного, наоборот, имеет прямое непосредственное действие и предполагает у него специальную и признанную способность. Поэтому, что бы ни говорил Каррара, я не согласен, что непоследовательно «отказывать народу во всяком участии в отправлении судебной власти, когда учреждения страны предоставляют ему участие в отправлении власти законодательной». Эти две функции слишком различны, и подобный довод мог бы быть приведен лишь в пользу избрания судей народом. Но именно этого избрания мы и требуем в настоящее переходное время, чтобы впоследствии заменить его выбором технически подготовленных служащих. Я охотно сравню избирательное право, которое должно принадлежать всякому социальному элементу, обладающему юридической жизнью, с явлением общей ассимиляции, производимой всяким гистологическим элементом, обладающим жизнью в организме животном или растительном. Действительно, избирательное право есть не что иное, как общее всасывание элементов, необходимых для жизни коллективного организма, который начинает страдать худосочием, как скоро политическая апатия не позволяет ему набираться сил и питаться; таким образом, эта не есть в точном смысле слова действительно техническая функция, которая могла бы сравниваться с отправлением правосудия.
84. Таким образом история и социология показывают, что суд присяжных есть шаг назад: как говорит Эллеро, он является возвратом к варварским временам Средних веков и представляет в развитии уголовного судопроизводства фазис, весьма далекий от зрелости и совершенства. А между тем суд присяжных позволил нам, позитивистам (и вред бывает на пользу), указать с большей очевидностью на нелогичность и опасные последствия, к которым грубый здравый смысл привел некоторые классические теории, например, в вопросе о смягчающих обстоятельствах, признаваемых в качестве протеста против смертной казни или, что еще хуже, в виде протеста против чрезмерного рвения обвинителя; при признании УЛУ та/ог в случаях «продолжаемых» краж, а также убийств для других и т.д. С другой стороны, суд присяжных указал нам и на те пункты, по поводу которых сам здравый смысл требует изменения некоторых уголовных теорий и приведения их в соответствие с современными требованиями позитивной школы, например, на оправдание тех, кто действовал по страсти или совершил так называемое преступление печати или политическое, но зато и на более строгое наказание преступников привычных и т.д.77
Таким образом, логика приводит нас к неизбежному заключению, что суд присяжных не удовлетворяет необходимым условиям судебного учреждения, так что для проведения в область практики наших научных выводов следовало бы отменить его для преступлений обыкновенных; но следовало бы прежде или одновременно осуществить те преобразования в магистратуре, о которых я говорил в § II, для обеспечения ее независимости и способности.
Впрочем, так как легче устанавливать социальные учреждения, чем их уничтожать, то я полагаю, что весьма мало шансов на то, что стремление науки осуществится в настоящее время невзирая на оппозицию со всех сторон против суда присяжных, вызванную опытом и различными мотивами. А потому я нахожу возможным закончить этот отдел кратким указанием на некоторые реформы; эти реформы из всех указывавшихся другими исследователями и упоминавшихся мной выше более других, на мой взгляд, затрагивают органические недостатки суда присяжных, а следовательно, и имеют более шансов, если и не вполне исправить (что мне представляется невозможным), то хотя до некоторой степени смягчить самые важные и постоянные неудобства его.
Хотя различие, установленное между преступлениями обыкновенными, преступлениями печати и преступлениями политическими, как мне кажется, не имеет научного характера и не согласуется с действительностью, так как так называемые политические преступления или не суть преступления (например, выражение мыслей, пожелания и т.д.), или же являются деликтами, совершенными псевдопреступниками под влиянием благородной страсти (эволютивная преступность в атавистических формах), тем не менее я считаю полезным сохранение суда присяжных для преступлений политических, преступлений печати и преступлений против общественных интересов, хотя при разборе последних на приговоры присяжных могут оказывать влияние классовые интересы, противодействовать чему можно лишь путем предоставления в составе присяжных широкого места социальному классу рабочих, в настоящее время исключенных из числа присяжных заседателей. Пока магистратура не будет на самом деле изъята из-под более или менее прямого давления со стороны исполнительной власти (что невозможно без коренных преобразований, и в этом отношении суд присяжных всегда будет иметь известное преимущество), разумно предоставить суду присяжных разбирательство известных деликтов, слишком часто дающих исполнительной власти повод вступать на путь тех репрессий, которые, если верить красноречивым и непрекращающимся, но всегда пренебрегаемым урокам истории, производят действие, совершенно отличное от того, какого ожидают общественные власти.
Что же касается обыкновенных преступлений, то следует изъять из ведомства суда присяжных тех виновных, которые сознались, если сознание их подтверждается данными предварительного следствия (во избежание опасности стимулированных сознаний по мотивам корыстным или вследствие душевного рас-стройства). Чисто обвинительный процесс основан на той идее, что судебные прения суть дело частное и что для них нет никаких оснований, раз одна из двух сторон отказалась от борьбы; отсюда происходит, что англичане не доверяют сознанию подсудимого, усматривая в нем лишь отказ от борьбы, между тем как следственный процесс считает сознание главным доказательством виновности. Во избежание известных неудобств, указываемых также Каррарой78, я полагаю, что в данном случае шотландская система предпочтительнее английской. В Англии судья прежде всего спрашивает подсудимого, как он желает вести свою защиту, §иИ(у ог по( §иИ(у, то есть признавая или не признавая свою виновность, и в случае признания постановляет обвинительный приговор без вердикта присяжных В Шотландии, наоборот, государственная прокуратура сама может представить доказательства и требовать также вердикта присяжных: таким образом, с одной стороны, избегается позор целой массы нелепых и противозаконных вердиктов, получающихся при итальянской системе, а с другой стороны, избегается опасность получения признания, не соответствующего истине, или же постановления обвинительного приговора относительно человека, юридически не ответ-ственного79.
Но нельзя отрицать, что указанные меры будут лишь более или менее действительные паллиативы.
Вот единственный позитивный вывод: сохраним суд присяжных (при условии, чтобы все общественные классы по справедливости имели в нем своих представителей) для преступлений политико- социальных, и пусть он будет отменен для преступлений общих, когда для обеспечения независимости и способности магистратуры будут осуществлены указанные нами коренные реформы.
<< | >>
Источник: Ферри Э. . Уголовная социология . Сост. и предисл. В.С. ОБНИНСКОГО. — М.: ИНФРА-М,2005. — VIII, 658 с. — (Библиотека криминолога).. 2005
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме IV Суд присяжных. — Достоинства и недостатки суда присяжных как учреждения политического. — Достоинства и недостатки суда присяжных как учреждения судебного. — Суд присяжных с психологической и социальной точек зрения. — Отмена суда присяжных за общие преступления; самые необходимые реформы.:

  1. 55. Суд присяжных и его соотношение с другими формами построения суда
  2. III А. Колеса уголовного правосудия и их современные характерные черты. — Действительное назначение уголовного суда. — Собирание доказательств (судебная цолиция). — Рассмотрение доказательств (обвинение и защита). — Оценка доказательств (судьи и присяжные). Уголовная клиника. Судьи гражданские и уголовные. Развитие и независимость судей (избранных). Власть судьи.
  3. 56. Особенности производства в суде присяжных
  4. 47. Непосредственность, устность, гласность, не- изменность состава суда, регламент как общие условия судебного разбирательства
  5. 55. Судебная реформа (органы суда по судебным уставам)
  6. 47. ДОСТОИНСТВА И НЕДОСТАТКИ ОТДЕЛЬНЫХ ВИДОВ ТРАНСПОРТА
  7. Достоинства и недостатки психотехники
  8. 19.1. Достоинства и недостатки методологии анализа дисконтированных денежных потоков
  9. 2.3. Реальные последствия, достоинства и недостатки получения имущественного налогового вычета от продажи имущества
  10. 3.6. Реальные последствия, достоинства и недостатки получения имущественного налогового вычета при строительстве или приобретении жилья
  11. 89. Определение суда первой инстанции