<<
>>

V Современные формы оборонительной реакции. — Теория естественной санкции (санкции физической, биологической, социальной). — Ответственность социальная вместо ответственности нравственной. — Человек всегда ответствен за свои поступки уже только потому и поскольку он живет в обществе.


57. Итак, перед нами две совершенно противоположные теории, касающиеся основного принципа ответственности.
С одной стороны, теория классической школы связывает этот принцип исключительно с действующей личностью; для установления уголовной ответственности человека эта теория требует не только физической ответственности, которой он подлежит в качестве лица, совершившего преступление, но и ответственности нравственной, предполагающей, что он является «разумным и свободным» виновником его; так писал 100 лет тому назад Яота%поы (Сепей, § 1332), так повторяли за ним все криминали- сты-классики.
Правда, самый положительный ум из всех классиков, Кота^пом утверждал, что нравственная ответственность составляет только условие, но не мерило уголовной ответственности127. Но общее направление классической школы не последовало в этом отношении за великим учителем, так как предложенный им критерий-мерило, то есть преступный импульс, затруднял и требовал менее схематичного решения уголовно-правовых теорем, касающихся ответственности. Вот почему доктрина, законодательство и юриспруденция положили в основу свою то, что я назвал бы критерием-мерилом ответственности, ибо его легче применить на практике и при помощи его легче наметить те математические пропорции, которые так удобно принять за нормы правосудия.
Эта дозиметрия, как тоже 100 лет тому назад совершенно открыто заявил Мапо Ра%апот, заключается в следующем: еслй можно установить или предположить, что преступник обладает полной свободой и полным разумением, его нужно признавать подлежащим полной нравственной, а следовательно, уголовной ответственности; и наоборот, если он совершенно лишен свободы и разумения, его нравственная и уголовная ответственность сводятся к нулю; если же его разумение и свобода меньше нормы на четверть, на треть, на половину, то и его нравственная и уголовная ответственность уменьшается на четверть, на треть, на половину.
Это положение в совершенстве отвечает арифметической симметрии, но оно совершенно нелепо с психологической точки зрения. Когда-то предполагали возможность частичного помешатель-ства человека, при котором в его мозгу будто бы существовали одновременно разум и безумие совершенно самостоятельно и совершенно независимо друг от друга; так и здесь предполагают, что в человеческой воле свобода и обусловленность существуют совместно, но друг от друга совершенно независимо. И в то же время, как я уже заметил, этот взгляд является в высшей степени опасным с социальной точки зрения, так как уменьшение предполагаемой нравственной свободы в действительной жизни совпадает с возрастанием опасности, которую представляет для общества такой человек, лишенный нормального разумения и воли, а между тем это уменьшение влечет за собой уменьшение уголовной ответственности, и в результате получается, что оборона уменьшается или исчезает в то время, когда опасность увеличивается.
Но, повторяю, эта общая теория нравственной ответственности, как условия и мерила ответственности уголовной, так удачно могла применяться на практике и представлялась до того симметричной с логической стороны, что должна была вызвать единодушное одобрение криминалистов-классиков.
С другой стороны, опираясь на новейшие данные биологии и уголовной социологии, мы выставляем позитивную теорию ответственности, резко отличающуюся от предыдущей.
В нашей теории наказание или, лучше, социальная оборона против преступников имеет свое основание в том факте, что индивид является материальным виновником преступления; преступление же указывает нам, каким образом его физиопсихиче- ская личность реагирует на явления физической и социальной среды.
Вот почему мы считаем возражение, которое приводят против нас некоторые критики-метафизики, совершенно детским. Они заявляют, что нелепо говорить об ответственности социальной, так как ответственность может быть только индивидуальной. Как будто, говоря о социальной ответственности, мы имеем в виду ответственность «общества», а не «личности по отношению к обществу». Но эта ответственность отдельного человека за совершенные им деяния не зависит у нас исключительно от личных условий, в которые он поставлен. Следовательно, нравственная ответственность перестает служить предпосылкой ответственности уголовной; ибо последняя опирается единственно на тот факт, что данное лицо живет в обществе.
Вне общественной жизни нет права, нет и обязанностей. Всякое право знаменует собой победу; оно получило признание только после вековой борьбы. Метафизики, сторонники вечного и абсолютного «естественного» права, существовавшего до общества и государства, обвиняют позитивистов в том, что они лишают права личности их незыблемых оснований. Мы же заявляем, что только позитивный и относительный взгляд на право как на историческое завоевание, с одной стороны, зовет общество на борь-бу за новые права, а с другой — придает нам мужество и силу; ибо он убеждает нас, что современное право составляет шаг вперед по сравнению с правом прежнего времени, а потому и будущее право, конечно, будет совершеннее действующего права.
Всякий поступок отдельного лица вызывает соответствующую реакцию со стороны общества. Следовательно, если индивидуальный поступок затронет юридический строй, то реакция выльется в юридическую или легальную форму, так что физический виновник такого деяния отвечает за него перед обществом независимо от своей нравственной вины.
Разумеется, условия, характеризующие деяние, действующее лицо и общество, оказывают влияние на форму таких легальных санкций и, следовательно, устанавливают (как мы увидим в § VI и VII) мерило социальной или юридической ответственности преступника; ибо социальная реакция должна сообразоваться с индивидуальным деянием, оборона с нападением.
Но пока принцип и основание уголовной ответственности детально разработаны в двух противоположных теориях: в этико- индивидуальной теории классической школы и в юридико-соци-
альной теории позитивной школы. Между этими двумя противоположными теориями, радикальными и потому логичными и теоретически единственно возможными (из них одна противоречит, другая — соответствует реальной жизни человека), возникли в виде компромиссов разнообразные эклектические теории; согласно этим теориям преступник является ответственным нравственно и в силу этого наказуемым; нравственно же он ответствен, потому что его личности или его деянию присущи следующие черты:

Относительная свобода воли
Свобода разума Волеопределяемость
/ Ограниченная — ЕИего, То1оте1, Виссе1аИ, Сапомсо, Вгиза, Рента, ВОУЮ, Рппз, ЯоПп, Му, Кга//1-ЕЫп§, 2Ппо, Юап(, Саггаий и т.д.
Идеальная — РоиШёе, 81сШат, \Уаи 1га 1п-Сауа§- пап, вследствие личного фактора — Ьёуу-ВгиИ1, Ма§п, Мопаий Практическая — 8а1еШез, РогдоИт
Ше'тзскгой, НаЬсНпег, Вегпег, 8сНйЦе, ЕоИцеп- йог$, УИа, Сопи, Ьаигеп{
Уголовные кодексы Испании, Венгрии, Италии, проект русского уголовного уложения, Веаиззт

Устрашимость — йиЬшззоп, 1тра11отет, АИтепа, С1сНе, Ьап^а Нормальность — РоПеШ, ЫзХ
Личное тождество и социальное сходство
Состояние преступности — Пусторослев
58. В эклектических теориях существует, как видно, постепенное развитие: они начинаются с наиболее произвольных теорий, приспособляющихся к критерию свободной воли и разума, выставленному классической школой, и заканчиваются наиболее сложными и тонкими теориями, пытающимися найти более или менее самостоятельные критерии вменяемости, далекие от традиционных критериев129.
Тард
Действительно, эти теории начали с признания того, что новейшие данные биологии и уголовной социологии отчасти унич
тожили иллюзию абсолютной и безграничной нравственной свободы человека и, следовательно, уничтожили также и абсолютную его нравственную ответственность. Но под влиянием той предвзятой мысли, что уголовная ответственность невозможна без ответственности нравственной, теории эти не хотели признавать, что наследственное физиопсихологическое предрасположение человека и давление окружающей среды могут совершенно уничтожить нравственную свободу и свободную волю человека. Пусть эта свобода воли будет очень мала, говорили они, но она необходима, хотя бы в очень слабой степени; необходимо, чтобы человек мог выбирать зло, ибо иначе придется впасть в фатализм, при котором немыслима ответственность. Мы не требуем, как прежде, всей нравственной свободы, но необходимо, чтобы был признан хотя бы сантиметр или миллиметр этой свободы.
Очевидно, что это рассуждение является столь же удобной, как и несостоятельной уловкой; раз появилась склонность к уступкам в пользу детерминизма насчет абсолютной свободы воли, то уже невозможно больше остановиться на середине пути для спасения слабых остатков этой свободы воли, — нужно дойти до конца; «ограниченная свобода» представляется логической и психологической бессмыслицей (как я уже указывал в № 44); ибо совершенно непонятно, почему эти индивидуальные и внешние условия, которые уничтожают часть свободы воли, не в силах (за исключением случаев очевидного помешательства) уничтожить ее целиком.
Вот почему Саггага, обладавший в высшей степени логичным и систематическим умом, очень скоро заметил те последствия, к которым неизбежно должен был прийти всякий склоняющийся в пользу уступок естественному детерминизму; и он сошел в могилу, не приняв ни одного положения новых теорий, до конца своих дней с удивительным упорством защищая свои абсолютные силлогизмы.
К этому более удобному взгляду, просто количественно ограничивающему свободу воли, другие теории присоединяли иные воззрения, считающие свободу воли тоже относительной, но качественно отличной. Так, РоиШёе говорит об «идеальной свободе», которая возникает и прогрессивно развивается как идея-сила; по его мнению, только такая «идеальная свобода» может «нравственно оправдать наказание»; ибо, как позднее него выразился 8ШИат, «человек вообще не свободен, но становится свободным»130.
Совершенно бесполезно долго останавливаться на теоретической и особенно на практической непригодности такого критерия. Как узнать, обладал ли или нет преступник в момент совершения преступления «сознанием собственной свободы»?
Изучая преступников реальных, а не воображаемых, мы приходим к заключению, что у них нет «сознания своей нравственной свободы»; в самом деле, они почти всегда признают, что были одержимы жаждой преступления, что не могли противиться чувству мести, корыстолюбия, сладострастия и даже воле Божией. Но они никогда не стараются таким признанием избежать наказания; наоборот, поскольку они сознают, что у них нет сил противостоять преступному импульсу, постольку же они сознают, что общество имеет право наказывать их. «Я провинился, меня поймали; я должен расплатиться за свою вину», — так отвечали мне в большинстве случаев заключенные, особенно рецидивисты, которые прибавляли иногда, что раньше «им больше везло». Такой ответ имеет большую психологическую ценность, ибо он не выражает лицемерия или эгоизма с целью вызвать соболезнование или протестовать против осуждения; наоборот, он свидетельствует о том, что заключенные сознают справедливость наказания, хотя нисколько не обнаруживают «сознания нравственной свободы», приписываемого им кабинетными философами131.
Допустим, однако, что преступники обладают «идеальной, прогрессивно развивающейся свободой»; допустим, что ее больший или меньший размер определяет нравственную ответственность и, следовательно, наказуемость преступников. Каким же образом можно измерить интенсивность и влияние этой «идеальной свободы»?
Стоит ли прибавлять, что эта «идеальная свобода» в достаточной степени напоминает свободу «интеллигибельного характера» Канта и Шопенгауэра? Кант и Шопенгауэр, отрицая всякую нравственную свободу «эмпирического характера» человека, то есть свободу в реальном мире явлений и в сфере «разума практического», приписали миру ноуменальному и сфере «чистого разума» «интеллигибельный характер», при котором мыслима идеальная свобода человека. Все это трансцедентальные понятия, остроумные изобретения, обнаруживающие большое богатство логического и философского воображения, но совершенно лишенные всякой позитивной реальности.
Другой взгляд, сохраняющий за человеком известный остаток нравственной свободы, выставляет эту свободу в форме как бы «личного фактора»; этот фактор склоняет волю к определенному решению, заставляет ее отдать предпочтение одному из противоположных внутренних мотивов и внешних обстоятельств.
Так, например, Ьёуу ВгиМ различает ответственность объективную (отчасти напоминающую выставленную нами социальную ответственность) и субъективную (нравственную ответственность); очень тонко проанализировав ту и другую, он признает, что для общественной жизни совершенно достаточно объективной ответственности человека за совершенные им деяния.
Более того, он настаивает на необходимости «расчленить понятие ответственности, сохраняя в уголовном законодательстве понятие чисто объективной ответственности».
До сих пор его взгляды нисколько не расходятся со взглядами позитивистов; но к объективной ответственности он хочет присо-единить ответственность субъективную, потому что «принятые человеком решения нужно рассматривать в связи с самым сокровенным существом его личности»132. В то же время он признается, что «мы можем только символически представить» эту субъективную ответственность и не можем, «собственно говоря, познать ее».
Но предполагаемая необходимость субъективной ответственности в качестве предпосылки и условия ответственности объективной является, не говоря уже о прочем, недоразумением.
Подобным недоразумением является и утверждение, что абсо-лютная норма морали «зло заслуживает зла» предшествует положительному праву, наказывающему преступления, так как, наоборот, лишь из опыта и на почве воспоминаний о постановлениях положительного права данного общества (мести-обороны его) у людей складывается абстрактная и символическая идея, соответствующая указанному нравственному правилу; точно так же лишь из наблюдения фактов объективной ответственности воз-никает символическая метафизическая идея субъективной ответственности.
Итак, нужно считать неправильным мнение, что нравственность предшествует общественной жизни и что субъективная ответственность предшествует объективной. Как раз наоборот; ибо, как сказал Маркс, возражая Гегелю, не идея определяет действи-тельность, но действительность определяет сознание и идеи.
Оборонительная реакция, мстящая за всякое нарушение условий индивидуального и социального существования, — вот элементарное, непреложное явление всякой общественной жизни даже у животных133. Эта реакция является, следовательно, материальной основой и непременным условием, определяющим нормы нравственности. Последние не дают этому факту никакого оправдания; он существует и в том случае, когда юридические науки отказываются от всякой субъективной ответственности; подобно тому как он продолжал существовать, несмотря на то, что наука уголовного права отвергла положение «зло заслуживает зла», и все-таки в науке, в нравственности, в обществе не произошло никакого переворота.
Позднее сочли возможным основать ответственность, я не скажу на теории, но на эклектической уловке, говоря, что уго-ловное правосудие находит достаточное и «позитивное» основание в той способности, которую общественное мнение называет «практической свободой» человека.
Толпа, то есть общественное мнение, выросшее на традиционных предрассудках и привычках, считает человека ответственным потому, что на практике он может воздержаться от совершения преступления, и потому, что она всегда смотрит на наказание как на воздаяние за вину. Поэтому наука уголовного права и лица, выполняющие функцию уголовного правосудия, не могут принять более логичного, но непонятного для народа критерия социальной и объективной ответственности, выставленного позитивной школой.
8а1еШез, воспроизводя и развивая выражение ЫвяРа134, предло-жил эту уловку, которая заслужила — не понимаю почему — одобрение одного молодого итальянского позитивиста135.
Сочинение 8а1еШез по вопросу об индивидуализации наказания произвело в науке такую же сенсацию, какую всегда, но ненадолго производят попытки эклектического примирения; эти попытки, не слишком себя компрометируя, благосклонны одновременно к враждебному новшествам консерватизму и к этим новшествам. В этом сочинении 8а1еИ1ез заявляет, что «хорошая сторона классической системы заключается в ее принципе (нравственной и субъективной ответственности), а дурная — в тех выводах, к которым она приводит; в то же время многие выводы системы позитивистов представляются очень заманчивыми и почти что приемлемыми, но ее принцип внушает нам опасения».
Это последнее слово невольно обнаруживает ту боязнь и ту не-нависть к новому, под влиянием которых 8а1еШез счел возможным построить своего рода парадоксальную научную систему, соединив принцип классической школы с выводами школы позитивной.
И интересно, что если верить ему, — его теория не имеет ничего общего с эклектизмом.
Нет необходимости долго доказывать, что народное представление об ответственности не может служить основой научной теории; ибо если современное состояние общественного мнения, то есть традиционных предрассудков, будет ставить препятствия теоретическим нововведениям, вызванным изучением фактов, то не может быть речи о научном прогрессе.
Когда РогдоИм, вполне признавая, что моя теория социальной ответственности является идеальной системой грядущего правосудия, предлагает тем не менее не оставлять популярного взгляда на наказание как на нравственное воздаяние и объявляет эту теорию «действительно позитивной», — он не замечает, что смешивает позитивизм с эмпиризмом. А всякая победа позитивной науки всегда означала поражение эмпиризма.
Ргапск, которого цитирует Уап ВигР6 и о котором упоминает РоцоИт, говорит, что «движение в пользу реформы уголовного права не должно вполне отрешаться от идеи воздаяния или искупления, основанного на индетерминизме; ибо — говорит он, — этот взгляд при настоящем состоянии общественного мнения помогает достичь высшей цели — социального влияния уголовного права». Мы ответим, что это — заблуждение и иллюзия. Заблуж-дение состоит в подчинении научных выводов «настоящему состоянию общественного мнения». Это все равно как если бы Пинель, провозглашая свою великую реформу практической психиатрии, сказал: сумасшедшие — это действительно больные; их нельзя относить к числу злых существ; но так как «настоящее состояние общественного мнения» или «популярное воззрение» на безумие считает их таковыми, то психиатрия не должна всецело отрешаться от мысли наказывать сумасшедших, ибо клиническое лечение их представляется лишь «идеальным состоянием пси-хиатрии будущего».
И тогда какой-нибудь 8а1еШез XVIII века предложил бы сохранить «принцип» традиционной психиатрии, по которому сумасшедшие ответственны за свое безумие; а наряду с этим он посоветовал бы обращаться с ними согласно «выводам» новейшей научной психиатрии и ухаживать за ними как за больными.
Замените слово «сумасшедший» словом «преступник», психи-атрию — уголовным правосудием, и вы увидите эклектическую уловку в ее полном блеске137.
Кроме очевидной ошибки в этом эмпирическом почитании традиционного предрассудка кроется иллюзия; она состоит в том, что таким почитанием думают достичь «социального влияния уголовного права» {Ргапск), или в том, что при таком понимании «уголовная социология основывается на справедливости» {5а1еШеи).
Разве социальная функция может получить влияние, если ею руководит не научное понимание природы преступления и средств к его пресечению, а эмпирический предрассудок? Разве вековой, кровавый и бесплодный опыт недостаточно научил нас тому, что уголовное правосудие, в основе которого лежит идея воздаяния или искупления вины, является совершенно недейственным? Это все равно, как если бы современные медики, сохраняя прежний, основанный на предрассудке взгляд на эпидемические заболевания, ждали успеха от своих мероприятий; прогресс сделался возможен только благодаря открытиям Раз(еиг1 а, который, основываясь на научных данных, дал правильное объяснение происхождения заразных болезней.
Что же касается справедливости, которой надлежит умерять выводы уголовной социологии, то всегда нужно спрашивать, как спрашивали уже138: каковы же «требования идеи справедливости?» Что следует считать справедливым, а что нет? Кто может измерить субъективную ответственность преступника и найти в качестве соответствующего ей воздаяния справедливое и пропорциональное наказание?
Таким образом, единственное решение проблемы заключается в том, чтобы с момента, когда заблуждение обнаружено, сме-ло отказаться от всяких предрассудков, в уверенности, что общественное мнение в конце концов всегда применяется к научным выводам и подчиняется им. Так случилось по отношению к сумасшедшим после РтеРя; это же произойдет и по отношению к преступникам.
59. Таковы эклектические теории ответственности, ближе других стоящие к чистой классической теории. Все они в конце концов провозглашают в более или менее фантастичной форме нравственную свободу или свободу воли; правда, они признают ее лишь относительной, ограничивают и видоизменяют ее. А эта нравственная свобода или свобода воли является в традиционной науке и в общественном мнении как раз самым характерным и самым существенным условием и мерилом нравственной и уголовной ответственности.
Но неизбежная дань, которую пришлось принести новейшим научным данным физиопсихологии, выразилась и в немного более радикальной форме, особенно у немецких криминалистов, в форме эклектической теории, при помощи которой надеялись обойти затруднение следующим образом: исключив попросту одно из двух традиционных оснований нравственной ответствен-ности — свободную волю, решили оставить только другое, менее шаткое и спорное — разум.
Существует теория, которая при отрицании свободы воли или при признании ее спорной напрашивается сама собой. Эта теория гласит: человек считается ответственным, потому что он «обладает свободой и разумом». Предположите, что он несвободен; в таком случае вы должны будете согласиться с нами, что его нужно считать ответственным, потому что и поскольку он является разумным.
Такова интеллектуалистическая теория, уже намеченная Спи-нозой, Шопенгауэром и недавно выставленная 8сЫяг'ом. Я сам присоединился к ней во второй части своего сочинения ТИёопе йе I ЧтрШаЫШё е( пё^аНоп йи ИЬге агЪИе, но затем я отказался от нее (за исключением той части, которая касается мотивов, побуждающих к действию), что, однако, не помешало одному критику продолжать опровергать ее как окончательное выражение моих взглядов140.
Разумеется, как законодатель, так и судья и социолог-криминалист должны принимать во внимание особенности разума или сознания, меру, в какой человек отдает себе отчет в отношениях между вещами и в материальных, социальных и юридических последствиях своих деяний. Но неправильность этой теории заключается прежде всего в том, что интеллектуальные (и вообще психические) условия преступника могут и должны служить одним из критериев уголовной ответственности, но не могут служить ее основанием.
Тот факт, что преступник обладает более или менее нормальным разумом или что, наоборот, его разум и сознание помрачены вследствие условий физиологических (молодость, опьянение) или патологических (сумасшествие, сомнамбулизм), конечно, имеет огромное значение при применении к нему наиболее подходящей формы социальной оборонительной реакции. Если убийца, вор или поджигатель одержимы душевной болезнью, то, конечно (предполагая равенство внешних условий деяния и размеров причиненного убытка), реакция по отношению к ним должна вылиться в иную форму, чем если бы дело шло только о прирожденных преступниках, малолетних или взрослых, или если бы дело шло о тех преступниках, которые действовали под влиянием алкогольного бреда или же под влиянием страсти более или менее социальной и извинительной.
Однако эти интеллектуальные особенности не имеют ничего общего с основанием ответственности; ибо, нормальны ли эти условия или нет, человек всегда отвечает перед обществом за со-вершенные им преступления141.
Когда же, наоборот, некоторые стремятся превратить эти ин-теллектуальные условия не только в критерии приспособления социальной оборонительной реакции или в мерило ответственности (как выражается традиционная доктрина, на этом основании принимающая решения, резко отличные от наших и часто противоположные последним в тех случаях, когда речь заходит о ранней юности, опьянении и т.д.), но и в существенное условие уголовной ответственности, вытекающей из ответственности нравственной, то они попадают в сферу классической теории, приходят к психологическому абсурду и создают неизбежную социальную опасность.
Но кроме этого основного недостатка эта эклектическая теория ответственности содержит еще и другие.
Как, в самом деле, следует понимать эту «свободу разума», в которой усматривают предпосылку нравственной и уголовной ответственности? Означает ли слово «свобода», как счел нужным заметить один итальянский эклектик, заимствовавший немецкую теорию, независимость от внешних и внутренних причин, определяющих человека к действию? Но тогда, очевидно, идея свободы переносится с воли на разум и нелепость от этого только увеличивается. В самом деле, даже самые ортодоксальные защитники свободы воли всегда признавали, что разум нельзя считать «свободным» в индетерминистическом смысле, ибо законы логики необходимы и непреложны. Раз даны две посылки силлогизма, то разум не «свободен» прийти к заключению, отличному от того, которое с логической необходимостью из этих посылок вытекает.
Или, может быть, как я объяснил в Ткёопе ёе ПтрШаЫШё и как объясняют немецкие криминалисты, под свободой следует понимать нормальное состояние разума? Такое понимание представляется более точным и более позитивным, но в разбираемой мной эклектической теории с таким пониманием связана другая неясность.
Параграф 51 германского уголовного уложения гласит: «Деяние не почитается преступным, как скоро совершивший, во время учинения его, находился в состоянии бессознательности или болезненного расстройства душевной деятельности, которое исключало свободное определение его воли».
Другими словами, свобода воли, наличность которой отрицается в сфере воли, признается в сфере разума; ибо лишь постольку говорят о свободе или нормальности разума, поскольку эта свобода или нормальность означает «свободную определяемость воли». На самом деле, один из наиболее признанных представителей этой эклектической теории вменяемости, Вегпег, как раз говорит, что «необходимыми условиями вменяемости, то есть уголовной ответственности, нужно считать: самосознание, — сознание внешнего мира, — развитое сознание долга. В этих условиях разума уже подразумевается внутренняя свобода и поэтому бесполезно присоединять ее как новое необходимое условие вменяемости»142. Из новейших авторов менее точно выразился (который, однако, как я скоро укажу, с тех пор изменил свой взгляд). Он говорит: «...Для уголовной ответственности, а следовательно, для вменяемости необходима не свобода воли, в смысле неподчинения закону причинности, а определяемость воли сообразно требованиям закона; последняя сводится в общем к определяемое™ идеями, в частности, требованиями религии, нравственности, права, благоразумия, руководящими нашим поведением. Только в такой определяемости воли уголовное право находит прочное для себя основание, лежащее вне философских споров»143. Это значит, что разум рассматривается как руководитель воли, что только в этом смысле он принимается как критерий и условие нравственной и уголовной ответственности. Действительно, КШпзскгой (вернемся к старым немецким криминалистам), указав, что деяние заслуживает полного наказания только в том случае, если оно совершено «при наличности разума», тотчас же добавляет: «Ибо без участия разума нельзя представить себе никакого выбора». Правда, он также добавляет, что под «употреблением разума он понимает не волевую деятельность и не свободу разума в полном смысле этого слова («свободу воли, не подчиненную закону причинности», говорит за ним но известное участие разума, необходимое для наличности выбора» (вот минимум свободы, без которого невозможно обойтись). Правда, однако, в другом месте тот же автор, выражаясь яснее, заметил по поводу непредумышленных преступлений, объяснение которых представляет такую трудность для защитников нравственной ответственности, что для установления наказуемости требуется наличность двух условий: 1) деяние должно вытекать из воли преступ-ника; необходимо, чтобы последний психически мог воздержаться от него; 2) преступник должен знать уголовный закон144.
Но кроме этих двух неясностей (во-первых, смешение свободы с нормальностью разума и, во-вторых, взгляд на разум как на условие свободной определяемости воли), против этой эклектической теории можно выставить и другие возражения.
Прежде всего, как говорит Ро1еШ145, идея преступления или данного преступления одинаково сознается и мыслится как честным человеком, воздерживающимся от выполнения его, так и злодеем, его выполняющим. Разница между ними заключается в том, что эта идея противоречит нравственному чувству честного человека, благодаря чему не получает у него столь значительной импульсивной силы, чтобы претвориться в действие, или же встречается с другими силами, препятствующими ее осуществле-нию. Но та же идея преступления не вызывает отвращения у преступника, не встречает такого противодействия в его мозгу и благодаря этому реализуется в мускульном и внешнем действии146. Итак, не различием умственных способностей можно объяснить то, что в одном случае преступление не выполняется, а в другом — выполняется и влечет за собой уголовную ответственность.
Это еще не все; даже многие сумасшедшие (конечно, не буйные или находящиеся в бреду, которых имеют в виду кримина-листы-классики) так же представляют себе преступление, например убийство и воровство, как психически здоровые преступники; они могут сознавать, что совершают запрещенный поступок, и тем не менее эта эклектическая теория не будет считать их ответственными147.
Но каким образом на практике можно установить нормальность или ненормальность разума? Разве обычные и в некотором роде установленные условия чересчур юного возраста, душевной болезни, сна, опьянения, врожденной глухонемоты являются единственными, лишающими человека нормального состояния его разума? Как учесть при оценке ответственности недостаток образования и воспитания, ту необразованность, которая признавалась римлянами достаточным основанием для того, чтобы допустить для таких подсудимых исключение из нелепой презумпции, будто законы известны всем? Неопределенные смягчающие обстоятельства, обычно применяемые в этом случай, являются тоже ненаучной уловкой, благодаря которой смягчается резкий контраст между нравственной ответственностью и не патологическим, но все же ненормальным состоянием разума, встречающимся у многих преступников.
Мы не будем уже останавливаться на том, что рассматривае-мая теория впадает в старую картезианскую и росминианскую психологическую теорию, разграничивавшую умственные способности и отделявшую ум от воли. Но все-таки остается одно бесспорное возражение, опровергающее эклектические теории; оно состоит в том, что на основании этой теории ответственность, а следовательно, и социальная оборона, исчезает или уменьшается как раз тогда, когда она всего нужнее, то есть в случаях умственной ненормальности преступников, когда они, следовательно, всего опаснее.
60. До сих пор мы видели, как разные эклектические теории оставляли в стороне, урезывали, переделывали и сводили к ми-нимуму оба традиционных элемента — свободу и разум, и тем не менее всегда опирались на один из этих элементов. Теперь нам предстоит рассмотреть другие, тоже эклектические теории; я назову их спорадическими, так как они появлялись то тут, то там; их создавало воображение тех мыслителей (?), которые не замечали, что с прекращением существования старой идеи нравственной ответственности остается один только верный и позитивный путь — ответственность социальная. Эти мыслители искали ощупью более или менее остроумных критериев, но все эти критерии оказываются неспособными удовлетворить теоретическим и практическим требованиям доктрины, ставящей целью наказания оборону общества от преступности.
При редакции уголовных кодексов невольно выдвинулся другой способ избежать все возрастающих трудностей, связанных с вопросом о свободе воли как основании нравственной и уголовной ответственности. Так, некоторые говорили: хорошо, можно оспаривать свободную волю, свободу; но во всяком случае воля (свободная или несвободная) существует, и поэтому человек физически и нравственно должен отвечать за совершенные им преступления; ибо последние служат именно проявлением вовне и результатом деятельности этой воли; а воля, в свою очередь, пред-ставляет собой самое интимное, самое индивидуальное свойство преступника. Эта теория удобна, потому что, употребляя термин «воля», она не вызывает ничьих возражений. Отрицающие свободу как качество, присущее воле, не отрицают, однако, самой воли, поскольку она определяется внешними и внутренними условиями. С другой стороны, сторонники свободной воли тоже не возражают против термина «воля», ибо они полагают, что свобода составляет такое же нераздельное качество воли, как тяжесть — материи.
Уже в первом «проекте уголовного уложения итальянского королевства», составленном около 100 лет тому назад (1806-1808), я заметил, что нравственную ответственность открыто основывали единственно на участии воли. То же самое мы видим в нашем действующем уложении 1889 г., в испанском кодексе 1890 г., австрийском 1852 г., который, однако (подобно цюрихскому кодексу), в § 1 скорее имеет в виду дурное намерение (прямое и косвенное), чем волеопределяемость.
Цюрихский кодекс и кодекс венгерский, относительно которых напрасно думают, что они послужили источником для итальянского кодекса, действительно не говорят ни о воле, ни о сво-боде волеопределения, но исключительно об умысле и о виновности; впоследствии я укажу, насколько различны эти понятия.
Проект русского уголовного уложения (1883), швейцарский проект (составленный Моозз'ом и измененный специальной комиссией), а также болгарское уложение (1896) считают участие воли непременным условием наказуемости.
Насколько я знаю, в других кодексах нет такого предварительного критерия вменяемости или наказуемости; наоборот, все кодексы начинают с определения общего критерия невменяемости и ненаказуемости, вводя одну из известных формул: «слабость рассудка» — «отсутствие разума» — «болезненное расстройство умственных способностей» — «бессознательное состояние» — «недостаточное сознание (преступником) совершенных им деяний» — «недостаточная свобода» при совершении деяний и при определяемое™ к ним — «непреодолимая сила» (внешняя или внутренняя) и т.д.; выработка этих выражений доставила затруднения многим поколениям редакторов уложений, обрекая их на бесплодную и жалкую выработку формул и словопрения. Эти формулы сами по себе, своим калейдоскопическим разнообразием, доказывают ло-гическую неустойчивость и научную несостоятельность классической теории нравственной ответственности, той ответственности, которая постоянно основывается на свободе и разуме и ими измеряется и которую постоянно опровергают данные психологии и уголовной психопатологии.
Посмотрим, что означает эта столь удобная для эклектиков волеопределяемость, при помощи которой законодатели различных наций старались обойти ту опасность, которую представляло прежнее понимание свободной воли. &
При этой волеопределяемости в нравственной ответственности всегда усматривают предпосылку и мерило ответственности уголовной. Следовательно, те нелепости и опасности других эклектических теорий, на которые я уже указывал, остаются в силе и здесь; кроме того, здесь к ним присоединяются еще совершенно особые недостатки.
Критерий волеопределяемости в качестве основания нрав-ственной ответственности действительно является ошибочным с психологической и юридической точек зрения; на практике же он неясен и неустойчив.
Психологический элемент преступления (не лишенный, конечно, известного значения в теории социальной ответственности, как я укажу в § VI и в § VIII при определении условий, характеризующих деяние и действующее лицо, к которым должна применяться соответствующая реакция со стороны общества) не сводится исключительно к волеопределяемости", он обнимает также намерение и цель.
Волеопределяемость относится к самому действию — явился ли ружейный выстрел желанным или случайным; появились ли известное слово, журнальная статья намеренно или они произошли из- за ошибки типографа и т.д. Намерение связывается с тем мотивом, который определил желание деяния, ради которого произведен выстрел: с целью убить, ранить или испугать, или просто, чтобы произвести шум? Ради чего написаны оскорбительные слова: что-бы унизить кого-нибудь или чтобы установить истину?
Цель относится к тому результату, которого желал достигнуть человек, совершая определенный поступок под влиянием определенного намерения. Например, человек стреляет, чтобы убить. Но какую цель он при этом преследует? Хочет ли он отомстить за оскорбление или завладеть наследством, хочет ли он украсть или защититься? Человек опозорил другого, чтобы установить истину.' Но преследовал ли он при этом эгоистическую цель, на-пример цель избавления от конкурента, или цель оскорбить третье лицо, или цель рекламы? Или же он намерен был услужить обществу, призывая общественное осуждение на мошенников, присвоивших себе репутацию честных людей?
Уголовная ответственность предполагает наличность трех условий: преступник должен желать действия. Мало этого, он должен иметь намерение посягнуть на право ближнего и преследовать при этом противообщественную и противоправную цель148.
Некоторые юристы и законодатели говорят то же самое, но выражаются при этом менее полно и менее ясно; они указывают, что психологический элемент преступления состоит из умысла, или из дурного намерения, или из злобы; иногда они считают еще необходимым наличность специального умысла, кроме общего.
Значит, психологически неправильно считать человека наказуемым за совершение деяния только потому, что он его желал. Часто уложение (например, за диффамацию, укрывательство кра-деного, оставление детей, содействие самоубийству) наказывает только за само действие, потому что преступник желал его, и не принимает во внимание ни намерения, ни той цели, которую он себе поставил. Это несправедливо и недальновидно, потому что, если важно наказать человека за диффамацию, совершенную из недоброжелательства и для противообщественной цели, — укрывателя, стремящегося к бесчестной выгоде, или желающего оскорбить власть, — лицо, бросившее на произвол судьбы ребенка с намерением лишить его таким образом жизни или скрыть, — лицо, вызывающее смерть другого, чтобы получить его состояние или выполнить акт мести и т.д.; если нужно наказывать всех этих лиц, то наоборот не следует наказывать за такую диффамацию, которая, восстановляя истину, желает принести пользу обществу, — такого укрывателя, который повинуется чувству жалости или даже желанию облегчить раскрытие преступления, — такое лицо, которое покидает ребенка, потому что его гнетет нищета, и которое надеется, что другие (частные лица или представители общественной власти) примут участие в покинутом ребенке, — того, кто помогает выполнить самоубийство из чувства жалости и гуманности.
Как те, так и другие совершают желаемые ими деяния, но намерения и цели их настолько различны, что в одном случае характер действия является противообщественным и противоречащим праву, а в другом — это действие носит противоположный характер; значит, в одном случае действие должно вызвать оборонительную реакцию со стороны общества, в другом — нет.
И эта пресловутая волеопределяемость является юридической ошибкой. По какому праву тогда будете вы наказывать некоторые йеИс1а оттгззютз! Ведь нельзя утверждать, что небрежность и забывчивость суть продукты решения воли.
Более того, я полагаю, что даже в случае положительного действия нельзя утверждать, что виновность является недостатком воли, а не разума.
Известно, что классическая школа, которая основывает нрав-ственную и уголовную ответственность на разумной и свободной воле человека, всегда попадала в затруднение, как скоро заходила речь об оправдании наказуемости непредумышленных и неумышленных преступлений. Как на основании наказуемости их указывали на предположение умысла (Сагтщпапг), на наказание в виде исключения (Моп), на наказание ради исправления и т.д., но истинное основание выставил Саггага — это социальная необходимость. Оно носит позитивный характер и согласуется с на-шим взглядом на социальную ответственность, но противоречит классической теории нравственной свободы.
В самом деле, мы говорим — и это нам представляется вполне естественным, — что непредумышленные деяния так же наказуемы (конечно, при этом социальной санкции нужно придать особую форму), как и всякое другое преступление по той простой причине, что они противообщественны; наказуемость их совершенно не зависит от нравственной ответственности (то есть сво-бодной воли и нормального разума) преступника.
Следовательно, принимая во внимание присущие всем эклектическим теориям и формулам неправильности и опасности, а также крупные психологические и юридические ошибки, свой-ственные этой эклектической теории «волеопределяемости», мы видим, что она лишний раз подтверждает необходимость выбора между свободой воли и детерминизмом, между нравственной от-ветственностью и ответственностью социальной. Иначе мысль законодателя бесплодно будет блуждать в безграничных дебрях эклектизма, и хотя последний служит, быть может, отрадным доказательством той неизбежной эволюции, которая подготовляет триумф позитивной теории, но вместе с тем он лишает уголовное правосудие всей его ясности, всей его точности, всех тех положительных критериев, которые только одни дают законам возможность спуститься из области теоретических абстракций к живой действительности.
61. ОиЬшззоп выставил другую эклектическую теорию, с помощью которой он надеялся согласовать новейшие данные научной физиоприхологии с прежним взглядом на нравственную ответственность преступника; эту теорию у него заимствовал сначала 1тра11отет, затем и некоторые другие криминалисты-эклектики.
ОиЬшззоп не юрист, а врач. Он говорит: «...Человек отвечает за свои деяния, несмотря на то, что перешедшее к нему наследственно интеллектуальное и нравственное предрасположение с необходимостью толкает его к определенному поведению... ибо нельзя допустить, чтобы человек не имел возможности сопротивляться дурным влечениям в силу только того факта, что он родился извращенным или стал таковым благодаря дурному воспитанию. Поэтому его нельзя считать безответственным... Как бы дурны ни были его наклонности, все же он является только более или менее неудачной разновидностью своего вида, и его интеллектуальные и нравственные функции тем не менее действуют нормально...(!). Правда, некоторые люди, например идиоты, настолько лишены разума, что не могут даже различать добро и зло. Но ведь не все извращенные люди — идиоты; ошибочно было бы думать, что только потому, что у человека недостаточно развито нравственное чувство, то есть только потому, что его наклонности без-нравственны, он не в силах составить себе достаточно ясное представление о том, что нравственно и что безнравственно, что дозволено, а что не дозволено. Одно дело — различать добро и зло, процесс чисто интеллектуальный; другое дело — чувствовать себя во власти дурных и хороших стремлений — явление чисто нравственного порядка. Итак, одно и то же лицо может иметь пред- только они, повторяю я, должны в таком случае считаться ответственными.
Конечно, теория психологического принуждения, положенная в основу принадлежащего обществу права наказания, может совершенно справедливо ответить вместе с Ваиег'ои на это возражение следующим образом: «...Нет такого закона, который бы вполне и на всем своем протяжении выполнял свое назначение; но это вовсе не значит, что и все законодательство не отвечает своему назначению. Полное уничтожение преступлений — это идеальное совершенство, которого невозможно достигнуть. Сказанное только доказывает, что и уголовный закон разделяет то не-совершенство, которым страдают все человеческие учреждения. Но угроза наказанием все-таки оказывается действенной в большинстве случаев; следовательно, она отвечает той цели, которую преследует. Врач не задумается прописать лекарство, часто производящее целебное действие, но иногда оказывающееся бессильным; так же и законодатель не станет задумываться над применением угрозы наказанием, хотя ему из опыта известно, что эти угрозы не в силах предупредить все правонарушения»152.
Но раз устрашение вместо того, чтобы считаться обязательным придатком социально-оборонительной функции (мы, однако, не придерживаемся такого взгляда, так как, хотя в клинике, предохраняющей от преступления, устрашение действительно является одним из следствий употребляемых средств подобно тому, как оно является таковым для сумасшедших в сумасшедших домах, однако оно никоим образом не может считаться ни целью, ни оправданием самой карательной функции), выставляется как основание индивидуальной ответственности, то, очевидно, все случаи преступлений свидетельствуют о том, что внешние или внутренние обстоятельства сделали преступника неустрашимым, а потому и должны почитаться безнаказанными. Это напоминает отвле-ченные рассуждения об инстинкте самосохранения, когда заходит речь о самоубийстве; между тем если этот инстинкт и существует у лиц, не совершающих самоубийства, то его нет у самоубийцы в момент совершения самоубийства.
И обратно, масса лиц, которые, по мнению БиЬигззоп'а и его последователей, должны бы признаваться не ответственными за свои деяния (вследствие умственного расстройства), на самом деле являются ответственными по его теории. Действительно, известно, что на сумасшедших могут действовать (и устрашать) те же психологические мотивы награды и наказания, которые оказывают влияние на душевно здоровых людей153. Между тем среди сумасшедших встречаются как честные люди, так и преступники в зависимости от того, поражает ли их болезнь чувство общественности или щадит его; и в тех учреждениях, куда их помещают, я часто наблюдал, что, например, умалишенные убийцы представляют собой характерный тип убийцы (громадные челюсти, стеклянные глаза, тонкие губы), как и прирожденный убийца, не умалишенный. Наблюдения показывают также, что душевнобольные преступники совершенно иначе представляют себе наказание, чем сумасшедшие, но не преступные люди; но зато их представление о наказании совпадает с представлением прирожденных преступников.
Во всяком случае регулярная, спокойная и трудолюбивая жизнь в «маникомах»154 (за исключением редких случаев буйного помешательства) служит ежедневным доказательством того, что большая часть сумасшедших поддается устрашению и дисциплине, осуществляемой путем угрозы наказанием. Недавно, между прочим, психиатр Бе МаПоз очень хорошо заметил: «...Если человек перестает выполнять какое-нибудь деяние, к которому он чувствует склонность, вследствие боязни наказания, или если он, повинуясь жажде награды, совершает поступок, от которого он постарался бы уклониться без этого стимула, то он должен считаться ответственным. С этой точки зрения сумасшедшие должны считаться ответственными, ибо ежедневный опыт показывает, что они могут руководить своими поступками в зависимости от наказания или награды. Более или менее строгие внушения, одиночное заключение, лишение рекреационных часов, увеличение положенной работы, с одной стороны, похвала, выражение симпатии, увеличение свободы — с другой, вот дисциплинарные меры, которые успешно применяются для перевоспитания некоторых сумасшедших. В некоторых домах — и я думаю, что это оказалось выгодным — стали назначать сумасшедшим известную плату пропорционально количеству произведенного ими продукта. <...>
Другим доказательством нравственной ответственности некоторых сумасшедших служит общеизвестный факт, что они часто пытаются скрыть свой бред (Шее /же), чтобы выйти на свободу. Они понимают, что их содержат в ненавистной им тюрьме, потому что они обнаруживают безрассудные мысли и выполняют безрассудные деяния; и вот они старательно, с редкой проницательностью пытаются скрыть всякое проявление своего безумия. Только опытный глаз может узнать случаи симуляции душевной болезни; не менее опыта нужно для того, чтобы узнать, в каких случаях симулируется разум»155.
Итак, из этой эклектической теории можно сделать следующий вывод: ввиду того что большинство умалишенных поддается устрашению, умалишенных нужно признать нравственно-от-ветственными. БиЬшззоп же и другие стараются установить как раз противоположное; они пытаются провести различие между преступниками ответственными и такими преступниками, которые не могут считаться ответственными вследствие своего умственного расстройства156.
В заключение укажем еще на одно последнее возражение, которое можно было бы привести против этой слабой попытки эклектиков согласовать биопсихологический детерминизм с нравственной ответственностью; возражение состоит в том, что устрашением нельзя оправдать наказания неумышленных и непре-думышленных преступлений.
Если лицо совершает проступок или нарушение, не зная, что это деяние запрещается законом, то понятно, что в этом случае наказание могут оправдать (хотя несправедливо возводить это в абсолютное правило) те, кто утверждает, что человек ответствен, потому что действует на основании свободы, разума, воли. Но на каком основании будут признавать его ответственность те, которые необходимой предпосылкой ответственности считают устра- шимость? Ведь нелепо говорить об устрашимости, если запрещение закона, а следовательно, наказание были неизвестны преступнику!
И если (переходя к вопросу о неумышленных преступлениях) мы допускаем, что человек может быть нравственно, а следовательно, уголовно ответственным лишь постольку, поскольку среди мотивов, определяющих его поведение, играет роль угроза наказанием и «поскольку эта угроза сознается виновным», то каким же образом можно наказывать того, кто действовал только благодаря своей непредусмотрительности, или того, кто вследствие небрежности или упущения совершенно не действовал, а следовательно, не желал вредных последствий деяния и не думал о наказании?
Когда отвлеченно рассуждают об алгебраическом типе преступника, не существующем в действительной жизни, и когда небольшое число схематичных и особенно бьющих в глаза случаев возводят в правила, которые не применимы к менее простым, но не менее реальным случаям, то легко сказать, что человек зрело обдумывает убийство, что он может и должен «иметь представление» о наказании, которое грозит ему за определенное преступление. Но никакой эклектизм, как бы эластичен он ни был, никогда не сможет удовлетворительно доказать, что нужно считать ответственным, потому что он поддается устрашению, того человека, который совершил убийство, не желая последнего, никогда даже не думая о нем и тем менее думая об угрожающем ему за это наказании.
Наконец, против устарелой идеи устрашимости в качестве основания ответственности и против идеи устрашения в качестве цели наказания, против этой идеи, которую стремятся воскресить в наши дни эклектики, говорят опыт и история. История доказала, что принцип «психологического принуждения» неизбежно приводит к непрерывно возрастающей строгости наказания, отвлекая мысль законодателя от социальных реформ и наводя ее на увеличение (которого очень легко достигнуть) наказаний и му-чений; и, несмотря на это, преступления совершаются упорно и ежедневно. Таким образом, эта теория, завоевавшая себе симпатию такого мягкого человека, как МиуаН йе Уои§1апз, в действительности бесчеловечна и реакционна, потому что старается вос-становить варварскую фазу уголовного правосудия157. Это подтверждается тем, что в то время как мы полагаем, что в страдании осужденного нельзя усматривать ни цели, ни средства уголовного правосудия, что цель последнего в охране общества, средство же в предохранительном оздоровлении среды и в индивидуальном лечении осужденного, эклектики, защищающие принцип устрашения, объявляют, что этот принцип, «не вызывая вновь средневековых жестокостей, непременно требует известной строгости»15* наказаний. Эта же строгость вследствие неизбежных злоупотреблений приведет к настоящим пыткам, к которым, впрочем, сводятся наказания даже и в наше время, вроде системы одиночного заключения, как мы увидим в четвертой главе.
Не имеет никакого значения возражение, что на практике все принципы приводят к злоупотреблениям (так, например, и принцип возмездия, искупления и т.д.)159; ибо все эти неизбежные злоупотребления, общие указанным принципам, ясно показывают, что все эти принципы относятся к инстинктивным или варварским фазам уголовного правосудия. Но стремление усилить жес-токость является логическим выводом именно из принципа устрашения, нераздельным с ним в гораздо большей мере, чем с принципом юридического или иного возмездия. Только жажда мести способна вызвать одинаковое стремление довести до крайности страдания осужденных; но при мести злоба и ненависть требуют увеличения наказания; при устрашении его требует чрезвычайно логичное рассуждение, указывающее, что если причиненные преступнику наказания не были в силах пресечь преступления, то нужно их усилить в призрачной надежде, что они окажутся тогда действенными против преступлений будущих.
Наоборот, если смотреть на уголовное правосудие как на клинику, которая должна бороться с социальной и индивидуальной болезнью, то злоупотребления сведутся к отдельным случаям, к все уменьшающимся в числе исключениям. Раньше, в те времена, когда сумасшедших ненавидели, презирали, наказывали, их невыносимые мучения считались неизбежными; последние прекратились, лишь только на сумасшедших стали смотреть как на более или менее опасных больных, которых надо лечить; таким же образом придут к необходимости лечить преступников. Мучения последних будут ограничены пределами терапии; но излишняя жестокость наказаний потеряет гтзоп ё'ё!ге, так как может существовать, только если ее постоянно воодушевляет иллюзорный и противообщественный принцип устрашения.
62. Ро1еШ даже раньше позитивной школы понял научную несостоятельность классических уголовно-правовых теорий. Однако он не счел возможным дойти до логических выводов новых теорий и, в частности, до идеи социальной ответственности; он думал найти обоснование ответственности преступников в том, что он называл «нормальным деянием». В одном из прежних своих сочинений он уже указывал на эту теорию, придав идее БгИГя то значение, которого у нее не было.
Дриль, на самом деле, говорил, что «необходимо, чтобы наметить исходную точку, установить тип общественно-нормального человека, тип, меняющийся в зависимости от общества и представляющий собой человека, способного вести независимую жизнь в определенном обществе. Трудно определить этот тип, но в каждом данном обществе существует известный минимум обладания чертами этого типа; человек, стоящий ниже этого минимума, не может считаться приспособленным к общественной жизни. Дети, старики с расслабленным умом, преступники, сумас-шедшие не достигают этого тМтит'а\ все эти лица служат доказательством того, что, несмотря на равные внешние условия, не все люди способны в силу своей психофизической конституции действовать так, как действовал бы человек, обладающий чертами указанного типа»160. Дриль, являющийся одним из наиболее видных представителей позитивной школы криминалистов в России, совершенно не говорит о тШтит'ъ нормальности в смысле основания ответственности, ибо он одновременно указывает на детей, на стариков, на преступников и на сумасшедших;
он только констатировал тот положительный факт, что условия общественной жизни требуют от каждого человека известного тШтит'а приспособленности к определенным условиям и грозят удалением из общества тем лицам, которые не в состоянии его достигнуть.
Ро1еШ же расширил эту мысль; по его мнению, «преступник только тогда может отвечать за преступное деяние, когда он по крайней мере обладает минимумом тех свойств, которые наука считает необходимыми для признания человека нормальным»; очевидно, что эта мысль отличается от мысли Дриля и имеет совершенно другое значение161.
И в позднейшем своем труде о «нормальном деянии в качестве основания ответственности преступников» (1889) Ро1еШ раз-вивал именно ту мысль, что «только нормальный человек может стать преступником и что, следовательно, только он может считаться ответственным за преступление, поскольку существует основание для ответственности во внутренней систематизации и внешней Эволюции нормального деяния». Поэтому он утверждает, что не только сумасшедшие, но и прирожденные преступни-ки и рецидивисты, «реабилитировать которых можно только в силу сентиментальной иллюзии» суть ненормальные люди и, значит, не могут считаться ответственными.
Конечно, Ро1еШ не хочет сказать, что общество не должно обороняться от преступников сумасшедших, прирожденных или рецидивистов; но он настаивает на привычной, столь часто вы-сказываемой мысли, что к ним нужно применять не наказание в собственном смысле слова, но политико-социальные меры предохранения, ибо только нормальные люди ответственны за свои преступления и, значит, только они наказуемы.
Но во всяком случае логический вывод из этой эклектической теории — безответственность не только умалишенных преступников, но и преступников прирожденных и привычных (то есть наиболее опасных) — для нас совершенно достаточен, чтобы судить о ней.
Впрочем, против нее говорят и другие соображения, указывающие на ее очевидную непригодность. И так как не только Ро1еШ, но и другие новейшие авторы, как СаЬеШ, РиШ, Тагёе, Л1у, Бог(е1, ТЫегу, Шап(, ЫзМ, Маш, не ограничиваются традиционными те-ориями классической школы, а настаивают на этом пресловутом разграничении между нормальными и ненормальными преступниками, то не мешало бы вспомнить один имеющий большое значение исторический прецедент162.
Когда я после некоторых исследований по позитивной психологии обратился к изучению уголовной антропологии, то у меня сама собой возникла следующая мысль: уголовно-антропологические теории о преступном человеке, выдвинутые Ломброзо, не затрагивают основ уголовного права и уголовно-правовой науки, так как поле их деятельности различно. Среди преступников есть люди, сделавшиеся преступными благодаря недостаткам своего организма и несовершенству воспитания, которые неизбежно должны были привести их к преступной жизни без возможности исправления. Среди них есть и привычные преступники, неисправимость которых нужно приписать только ненормальному развитию их организма; такие преступники не могут быть подведены под обшую мерку162.
Это асйо /1пшт ге§епйогит, как его остроумно назвал ИогеШт, полностью разработано мной в сочинении «О границе между уголовным правом и уголовной антропологией»165. Здесь я в первый раз наметил деление преступников на пять категорий и закончил «примирением позитивного характера между уголовной антропологией и уголовным правом. Первая должна ограничиться своими естественными пределами, то есть изучением душевнобольных преступников, рожденных неисправимыми или ставших таковыми вследствие привычки; а уголовное право, хотя оно и придерживается метода и критериев, отчасти отличных от господствовавших до сих пор, должно изучать исключительно случайных преступни-ков». Как видно, это компромисс между старыми и новыми идеями, подобно тому как в своей ТНеопё йе ПтрШаЫШё я исключил критерий свободной воли и остановился на критерии нормального разума. Однако моя мысль эволюционировала до конца; она постепенно привела к идее социальной ответственности и отнесла к сфере социальной обороны, то есть уголовной социологии, все пять категорий преступников166.
В самом деле, в 1883 г. я писал: «Хотя в Ииоу'1 ОпцопН (1-е изд.) я заявил, что из сферы уголовного права должны быть исключены известные категории преступников и что эти категории должны подлежать компетенции уголовной антропологии, мерила которой совершенно отличны от юридических критериев, позднее я от-казался от этой неточной мысли, так как уголовная антропология тоже является составной частью уголовного права, разрабатываемого с помощью позитивного метода, и так как все средства обороны от всякого рода преступников в действительности относятся к уголовному праву»167. Таким образом, вопреки высказанной мной сначала мысли, я считаю произвольными и неполными эти «научные перегородки», как их справедливо назвал Тигай.
В самом деле, теперь согласно доктринам позитивистов мы видим в наказании акт социальной обороны от лиц, совершающих противообщественные деяния; отсюда ясно, что причина, заставляющая общество реагировать, когда оно обороняется, например, от случайного убийцы, та же, которая вызывает реакцию при обороне от сумасшедшего убийцы или от убийцы прирожденного; разумеется, однако, форма этой оборонительной реакции должна сообразоваться со специальными условиями, характеризующими действующее лицо и деяние.
Следовательно, идея Ро1еШ, что только нормальный человек ответствен за совершенные им преступления, неприемлема, как неприемлемо выставляемое иногда мнимое различие по существу (а не только по форме) между заключением случайного преступника в тюрьму и заключением сумасшедшего преступника в дом умалишенных. Такие теории все еще пытаются найти эклектическое примирение между старым и новым; это примирение, конечно, напрашивается само собой, но представляется и недостаточным, и далеким от истины.
Но кроме этих косвенных соображений, благодаря которым идея нормальности не может быть принята как основание ответственности в силу практических выводов, из нее вытекающих, и в силу лежащих в ее основе психологических соображений, против нее говорят и другие, более крупные соображения.
Прежде всего, как говорил СЫтепсе Коуег, «нормальное существо, психика и физическое состояние которого соответствуют среднему типу его рода, не более нравственно ответственно за свои деяния, чем существо ненормальное. Человек отвечает за свои добродетели не более чем за пороки. Не от него зависит стать заШ Утсеп1 йе Раи1, а не Лаценером, Регулом, а не Каталиной»168.
Но из всех возражений выделяется следующее бесспорное, заключающееся в том, что позитивные данные уголовной биопсихологии совершенно не допускают существования нормальных преступников.
Истинно нормальный человек не совершает преступлений; преступление всегда свидетельствует о ненормальности индивида, врожденной или приобретенной, постоянной или преходящей. Умалишенный преступник, как и преступник прирожденный и преступник привычный, совершает преступление потому, что у него нет нравственного чувства или чувства общественности от рождения, или же вследствие постепенного вырождения. Случай-ный преступник не лишен чувства общественности; у него оно лишь так слабо, что не способно выдержать напора внешних и внутренних противообщественных импульсов. Не лишен его и преступник по страсти, но у него это чувство временно парализуется медленным или внезапным порывом страсти; страсть эта извинительна, если она общественна, то есть нравственна (честь, любовь, инстинкт сохранения и т.д.), и не извинительна, если противообщественна или безнравственна (жадность, месть, ненависть, сладострастие и т.д.).
Не всякий желающий быть сумасшедшим может стать таковым и не всякий желающий стать преступником может стать та-ковым.
Итак, нужно считать неприемлемым положение, что только нормальный преступник является ответственным; ибо оно содержит в себе психологическую невозможность и соШгасИсНо т аШес!о, вроде горячего льда или темного солнца.
Наконец, можно сделать Ро1еШ еще последнее возражение, аналогичное тому, которое я уже делал СаЬеШ (Роктка, 118): между преступлением и душевной болезнью не существует демаркационной линии; природа не делает скачков, и только мы сами устанавливаем резкое разграничение там, где на самом деле существует лишь постепенный переход последовательных оттенков. «Промежуточная зона» МаиЛзку, сама по себе уже указывающая на невозможность разграничивать преступников нравственно ответственных от нравственно безответственных, существует не только между безумием и преступлением, но и между нормаль-ностью и ненормальностью.
А если вам попадутся (что и бывает чаще всего) не типичные преступники, но такие, которые составляют переход от одного типа к другому, как вы станете определять, нормальны они или нет?
Ро1еШ, сам понимавший эту слабую сторону своей теории, старался исправить ее, говоря: «...Возможно определить тШтит нормальности, хотя заранее известно, что на практике и в каждом отдельном случае всегда может возникнуть спорный вопрос, в чем именно состоит эта нормальность и где она кончается»169.
«Эта разграничивающая линия совершенно идеальная... В самом деле, нет точных границ между нормальным и ненормальным деянием; существуют лишь разные степени, указывающие на переход от нормальности к ненормальности, но они никогда не дают точного указания, когда именно наступает этот переход»170.
Но разве возможна такая научная теория, которая содержит в себе столь очевидную практическую неприспособленность к еже-дневным требованиям социальной обороны?
Критические замечания, выставленные мной против теории нормальности, настолько справедливы, что недавно Ы$&, не высказывавшийся раньше определенно ни в пользу старых, ни в пользу новых идей, настаивавший еще на конгрессе психологии в Мюнхене, в августе 1896 г., на различии между нормальными и ненормальными людьми, даже основывавший ответственность на психической нормальности преступника, даже он открыто заявил в своей полемике против критиков этой идеи, скорее принадлежавшей Ро1еШ, чем ему, что всякое разграничение между нормальными и ненормальными, между ответственными и безответственными, сумасшедшими и преступниками, а следовательно, между наказаниями и мерами безопасности абсолютно невозможно171.
Однако Ыз1( все еще не вполне отрешился от эклектизма: ска-зав раз и повторив затем, что нужно оставить устарелую антитезу между наказаниями и мерами предохранения, он продолжает питать надежду отыскать относительный, критерий вменяемости именно в нормальной определяемости мотивами, хотя против этого критерия говорят все те же возражения, которые я только что привел по поводу теории Ро1еШ.
Бесполезное упорство — нужно обладать научным мужеством принять все логические выводы из естественного детерминизма.
С того момента как на преступление начинают смотреть не как нара( свободной воли, а как на результат и патологический симптом индивидуальных и социальных аномалий, все преступники — сумасшедшие и несумасшедшие — представляются нравственно безответственными, хотя все они должны отвечать перед обществом за совершенное ими противообщественное деяние. Следовательно, падает различие между преступниками нравственно ответственными и безответственными, между наказаниями и мерами безопасности: существуют лишь в зависимости от различных критериев различные формы одной и той же функции предохранительной клиники (как я скоро укажу). Как в обыкновенной больнице, как и в доме умалишенных здесь не различают, от чего заболел больной, от порочной ли жизни, от неосторожности или же случайно; здесь ограничиваются тем, что согласуют лечение с состоянием больного и с особенностями его болезни.
63. Из всех эклектических теорий ответственности наиболее оригинальна теория, развитая Тардом. Тард не обладает даром творчества; это тонкий критик, искусный выразитель более или менее позитивных идей, с течением времени все более обнаруживавший в своих сочинениях тот скрытый спиритуализм, который было трудно уловить в его первых трудах.
Уже в СпттаШё сотрагёе (Рапз, 1886) от намекал, говоря о гипнотических внушениях и ответственности, на теорию, которую позднее развил в своем докладе «О прежних и новых осно-ваниях нравственной ответственности», представленном второму интернациональному конгрессу уголовной антропологии, и еще лучше — в РИИозорЫе репа1ёт.
Я не могу приводить здесь подлинные выражения Тарда, так как он имеет привычку забавляться массой прикрас, арабесков, второстепенных — хотя интересных, но чересчур многословных — мыслей. Вот изложение его теории в сжатом виде: нравственная ответственность не связана необходимо с существованием свободной воли (отвергаемой Тардом), но тем не менее она остается необходимым условием и мерилом ответственности уголовной; она лишь основывается на других критериях и на других элементах. Таковыми служат: тождество личности преступника с самим собой до и после совершения преступления и его социальное сходство с теми, среди которых он живет и действует и которые должны будут наказать его. Если недостает одного из этих сходств, то преступник не считается нравственно ответственным за совершенные им преступления, хотя общество может предпринять по отношению к нему меры предосторожности ад-министративного, но отнюдь не уголовного характера. Так, наряду с нравственной ответственностью встречаются случаи безответственности, как, например, безумие, опьянение, гипнотизм, старость, нравственное исправление или перемена, Суверенитет (монархи).
Прежде всего, отвечая на весьма проницательную критику, которую выставил против его теории 2иссагеШ во имя позитивизма, Тард оспаривает эклектическое направление своей теории; «ибо она составляет часть, — говорит он, — целой системы идей, принадлежащей мне и не имеющей ничего общего с амальгамой несоединимых идей»173. Однако, не отрицая того, что эта теория Тарда соответствует целому ряду идей, принадлежащих лично ему (подражание и изобретение), все же нужно допустить, что эти идеи в большей своей части носят эклектический характер и обладают все яснее выступающим стремлением к спиритуализму под формой социального психологизма174.
Эта теория представляется действительно эклектической, так как в одно и то же время она и отрицает свободу воли, и сохраняет прежнюю идею нравственной ответственности; следовательно, с одной стороны, она вместе с классическими теориями основывает право наказания на личных условиях преступника (личное тождество), с другой стороны, наряду с позитивными теориями она основывает это право на соображениях социального характера (социальное сходство). Значит, она — «ни рак, ни рыба».
Уже в самих предпосылках этой теории можно усмотреть ясные признаки эклектизма или желания примирить старое с новым. Действительно, идея «личного тождества», взятая в качестве предпосылки ответственности, в скрытом виде содержалась в той части классической теории, в которой находила себе выражение идея физической ответственности, которую мы тоже приняли, потому что она является положительной и точной. Это значит, что для того чтобы наказать человека за преступление, нужно прежде всего установить его физическую ответственность; нужно установить, что именно он является лицом, учинившим преступление, то есть что он сам совершил его, что это преступление должно быть признано проявлением его личности (темперамента и характера) и, следовательно, его манерой действовать и реагировать в окружающей его социальной среде175.
С другой стороны, идея социального сходства между тем, кто совершает преступление, и теми, которые его наказывают, была указана не только мной (2-е изд., с. 98 и здесь, ниже), когда я говорил, как замечает 5щИе1ет, «что душой права является равенство не только в нравственном или идеальном смысле, но и в смысле физическом и органическом», и когда я по поводу естественной эволюции убийства заметил (Л/у./?/. зс1еп1., 1882), что деяние можно считать убийством только в том случае, если жертва и убийца принадлежат к одному и тому же виду. На нее указывал и Саго/а1о в первом издании СпттоЬ&а (1885, с. 48 и 49); он говорил, что мы в действительности не можем назвать наиболее не-нормальных преступников «своими ближними»; и одной из причин, заставивших его поддерживать смертную казнь, послужила мысль, что последняя не должна вызывать сожаления в тех случаях, когда она применяется «к известным преступникам, к тем именно, которые обнаружили полную бесчеловечность», ибо «чувство жалости, основанное на симпатии, не существует по отношению к людям, совершенно на нас не похожим».
Но, каково бы ни было происхождение теории Тарда, нужно признать, что он придал ей весьма оригинальное развитие; к рассмотрению последнего мы теперь и обратимся, причем подвергнем ее сначала критике с формальной стороны, а потом по существу.
Прежде всего, предложим себе следующий вопрос: необходима для установления нравственной ответственности человека за совершенное им преступление наличность двух «сходств», — или же можно удовольствоваться одним из них? Тард не задавался этим вопросом. Говоря о прирожденной преступности или о нравственном помешательстве, он заявляет, что оно как раз противо-положно истинному помешательству; ибо последнее является извращением личности, следовательно, тут нет тождества, а сходство остается177. Наоборот, прирожденная преступность служит проявлением личности очень постоянной и тождественной самой себе, но не похожей на других людей. Следовательно, как в первом, так и во втором случае оба условия не существуют полностью; но в первом случае (помешательство) совсем нет главного условия (тождество), тогда как во втором (прирожденная преступность, нравственное отупение) недостает только второстепенного условия (сходство) и то только отчасти.
Итак, личное тождество кажется ему необходимым условием ответственности; что это так, видно из того, что Тард приходит к требованию смертной казни прирожденных преступников, хотя им недостает социального сходства.
Но различие, устанавливаемое Тардом, между значением тождества и сходства, составляет слабую и туманную сторону его теории; чтобы выйти из затруднения, он принужден время от времени прибегать к средствам, настолько произвольным, что их нельзя назвать научными. Приведу несколько примеров. Он говорит, например, что между прирожденным преступником и ос-тальными людьми не может существовать «радикального различия», хотя прирожденная преступность является, очевидно, самым резким признаком, отличающим данного человека от других людей, причем различие это представляется чрезвычайно важным с социальной точки зрения, так как касается нравственного или общественного чувства.
По поводу хронического алкоголизма и соответствующей ему ответственности он говорит: «...Человек, привыкший к курению опиума, и человек, привыкший употреблять алкоголь, принужде-ны были идти по этому роковому пути. Но это принуждение зависит главным образом от внутренней необходимости, присущей их натуре, — и в этом состоит ее отличие от чисто внешней, то есть патологической необходимости, влияющей на них, когда вызванная их пагубными привычками душевная болезнь наконец начинает проявляться». Оригинальный способ разграничивать, говоря об одном лице, внутреннее принуждение от принуждения внешнего и затем называть внешним патологическое принуждение душевной болезни!
Тард находит также, что если преступник, осужденный или неосужденный, искренно раскаялся и действительно исправился, «то его не нужно наказывать, так как он стал другим человеком»; мы же признаем ненаказуемость в этих очень редких случаях потому только, что преступник не представляет уже больше опасности и не является уже больше больным; безвредное же существо не вызывает необходимости в обороне; другими словами, мы считаем, что только тогда не нужно подвергать наказанию раскаявшегося (хотя мы требуем наказания на неопределенное вре-мя), раз он стал не только «другим человеком», но и человеком безопасным. Если, например, убийца раскается в том, что он пролил кровь, но зато пристрастится к изнасилованию или подлогу, то можно сказать, что он стал «другим человеком», но все-таки придется признать, что он все еще болен и поэтому должен подлежать изоляции. Тард, кроме того, впадает в новое противоречие, говоря, что существует громадная разница между этим доб-ровольным изменением личности и изменением патологическим, происходящим от душевной болезни, эпилепсии, гипнотизма, хотя все они приводят к безответственности. «В случае патологического изменения новое я не только не отвечает за деяния, совершенные прежним я, но даже не отвечает или почти не отвечает за свои собственные поступки — ибо оно чуждо социальному миру и мало похоже само на себя; в случае же добровольного изменения новое я, наоборот, стоит выше прежнего в отношении чувства общественности и постоянства тождества». Но, оставляя в стороне предположение, будто бы «новое я» входит в тело изменившегося человека, заменяя его «прежнее я» новым, подобно гвоздю, выталкивающему другой гвоздь, — не произвольно ли признание, что у раскаявшегося преступника «тождество более постоянно». И кто знает — как бы искренне ни было раскаяние, — не поддастся ли субъект новым искушениям совершить преступление? Совершенно основательно замечает Роте%пуе по поводу аналогичного случая, что единообразие человеческого характера (цель воспитания) даже тогда, когда его достигают при помощи педагогических приемов, «является непрочным. Это — состояние не-надежное и по своей природе неустойчивое. Достаточно непредвиденного случая, и снова обнаруживается прежний человек, снова проявляются его природные особенности»178.
Но, кроме таких произвольных уловок, теория Тарда страдает крупными противоречиями.
Прежде всего, поражает странное противоречие, заключающееся в том, что, хотя прирожденные преступники и лишены социального сходства, они тем не менее должны считаться ответственными за свои деяния и могут подлежать даже смертной казни. Но — можно возразить Тарду — в таком случае те аномалии и те формы душевной болезни, которые полезны обществу, лишают героя, подверженного галлюцинациям, всякого права на награду только потому, что он не обладает ни личным тождеством (в моменты галлюцинации), ни социальным сходством? Сам Тард приводит очень верные замечания ВаШ'я179. Хотя Ньютон и пережил период сумасшествия, он тем не менее создал мировую систему; Аи§из{е Сот{е, несомненно, был великим философом, однако он был заперт в дом умалишенных. Лютер был подвержен галлюцинациям, но тем не менее он совершил одну из величайших революций современного мира; галлюцинации играли не меньшую роль в чувстве патриотизма Жанны д'Арк. Пусть так, отвечает Тард, гений — это аномалия, как говорит Ломброзо; но не является противоречием в данном случае сохранить ответственность и награду, ибо «нет ничего, что носило бы более личный характер, чем аномалия, которая характеризует нас и в то же время не делает нас непохожими на наших ближних; душевная же болезнь не может быть рассматриваема как такое исключение из общего правила — она является извращением психического развития личности, так сказать, почти дезиндивидуализацией (йёзтйтйиаИзаНоп)». Это рассуждение представляется правильным применительно к приобретенному помешательству, хотя психиатры отводят такому помешательству очень тесную область и допускают его только в очень редких случаях (например, травма-тическое помешательство или помешательство вследствие отравления). Но разве не существует наследственного помешательства? В этом случае человек остается вполне тождественным сам себе и, как вполне основательно замечает СиссагеШ, «в течение всей своей жизни обнаруживает один и тот же характер»; следовательно, он является ответственным, даже если лишен социального сходства; ибо последнее, будучи обстоятельством второстепенным, само по себе не уничтожает ответственности, как оно не уничтожает ее и у прирожденных преступников.
И, действительно, Тард отвечает: «...Если дело идет о прирожденной экстравагантности, то к этому мнимому помешательству нужно применить то же, что я говорил о гении и о преступлении».
Это значит — ужасное противоречие, — что страдающий наслед-ственным помешательством является поэтому ответственным! Но ведь известно, что помешательство, даже в своей скрытой форме, всегда — за весьма редкими исключениями — вырастает на более или менее наследственной почве. Таким образом, Тард совершенно неправильно рисует себе картину душевной болезни — в целях приспособить ее к своей теории, — когда говорит: «Безумие — это раздвоение личности, делающее ее подобной с нравственной стороны двойному чудовищу». На самом же деле это раздвоение или изменение личности наблюдается только в исключительных слу-чаях; при душевной болезни, как и при нормальном состоянии, всякий человек — по глубокому выражению Гете — «становится тем, что он есть»; другими словами, он развивает те свойства своей личности, которые унаследовал при рождении, причем наблюдается преобладание того или иного свойства в зависимости от внешних условий.
Вот еще противоречие среди других; оно заключается в утверждении Тарда, что «безнаказанность, имеющая место при наличности причин, устраняющих ответственность, не может повлечь за собой вредных для общества последствий». Оправдательный приговор, вынесенный сумасшедшему, не может вызвать подражания последнему, потому что одного желания недостаточно, чтобы стать сумасшедшим или эпилептиком. Хорошо, но я прибавлю: одного желания недостаточно, чтобы стать преступником. И если Тард, отрицающий свободу воли, стал бы оспаривать мои взгляды, то следующий веский аргумент мог бы убедить его. Пусть сам Тард попробует совершить убийство с целью наживы; посмотрим, удастся ли это ему! Когда Кота§поз1 говорит, что каждый из нас ежедневно может подвергнуться санкциям уголовного уложения, он прав, если имеет в виду нарушения или преступления по страсти (эволютивная преступность) или случаи законной обороны; но он совершенно не прав, если хочет этим сказать, что каждый из нас способен совершить обычное, жестокое преступление (преступность атавистическая). Еще в бытностью мою студентом Болонского университета у нас возникали горячие споры по вопросу о свободе воли. Во время одного из таких споров я прибегнул к аналогичному аргументу, когда сделал вызов одному из своих противников, сказав ему: пройдите через весь город среди белого дня в одной только рубашке — и я поверю в существование вашей свободной воли!
И обратно: как я уже говорил по поводу устрашимости, патология показывает, что на сумасшедших действуют те же основные мотивы, которые определяют поведение нормальных людей. Итак, утверждение Тарда, будто безнаказанность не может поощрять су-масшедших, является новой неточностью, новым противоречием.
Наконец, против его теории можно привести совершенно неопровержимые возражения.
Прежде всего, по вопросу о личном тождестве Тарду уже приводили следующее возражение в Кеуие заепННдие (14 марта 1891): ни один человек, сумасшедший или несумасшедший, не может быть всегда одинаковым. Рассматривать личность как единую сущность, всегда себе тождественную у нормального человека и как раздваивающуюся и коренным образом меняющуюся у сумасшедшего, — значит противоречить науке.
Если рассматривать человеческую личность такой, какой она представляется в данный момент индивидуальной жизни, то «простое наблюдение покажет, как мало связности и единства находится в нормальном я человека. Кроме лиц с цельным, устойчивым характером (которых, строго говоря, не существует), каждому из нас присущи всякого рода наклонности самых противоположных направлений и различных оттенков, самым разнообразным образом комбинирующиеся друг с другом. Наше я не является исключительно памятью, совокупностью воспоминаний, связанных с настоящим, но — совокупностью инстинктов, наклонностей, желаний, выражающих нашу врожденную и приобретенную конституцию, когда она находится в действии»180.
И если мы будем рассматривать личность в ее развитии, то для нас станет несомненным, что физиопсихические элементы, из которых она слагается, ежеминутно меняются сами и меняют свои комбинации, хотя личность как таковая сохраняет известное постоянство. Так, река всегда носит одно и то же название, несмотря на то, что вода, ее наполняющая, и размеры ее русла постоянно меняются.
Итак, только в очень неясном и в очень относительном смысле можно говорить о «личном тождестве»; наоборот, очевидно, что случайный преступник или преступник по страсти подобно пре-ступнику прирожденному не может считаться тождественным самому себе до и после совершения преступления. Таким образом, этот первый элемент нравственной ответственности, элемент индивидуальный, не только является спорным с научной точки зрения, но так неопределен, так недостаточен сам по себе, что ни в каком случае не может служить критерием и мерилом социальной функции, направленной против преступлений, — функции, которая должна исходить из верных и объективных критериев.
И другой элемент — социальное сходство — не более прочен с научной точки зрения.
Рассуждение Тарда о том, похожи или не похожи преступники на своих соотечественников — подобно рассуждению Ро1еШ, который говорит о «нормальных преступниках», — покоится на чистой иллюзии. Данные биологии и уголовной психологии показывают, что все преступники (особенно те, которые совершают естественные преступления, относящиеся к атавистической преступности), к какой бы категории они ни принадлежали, — являются более или менее ненормальными. Таким образом, неправильно было бы делить преступников, на похожих на сооте-чественников и тех, которые на них не похожи; нет никакой возможности определить то «минимальное различие», которое может сойти за истинное сходство.
Наконец, Тард неправильно утверждает, что для применения наказания необходимо установить социальное сходство.
Если завтра приехавший к нам австралиец или зулус совершит убийство, кто посмеет настаивать на его безответственности? И, однако, он очень сильно отличается от нас. «Вообразим, что какой-нибудь людоед съест маленького парижанина, — сказал очень остроумно Мапоиупег на парижском конгрессе, — пусть он устами своего защитника сколько угодно говорит, что он не принадлежит к тому же обществу, как его обвинители и жертва, и что он не похож на них»181.
Очевидно, единственным истинным и положительным основанием ответственности человека — всегда и неизбежно — является социальная оборона против виновника всякого противообщественного деяния независимо от того, тождествен ли он сам себе и похож ли он на своих соотечественников.
В заключение скажу, что мне совершенно непонятно, каким образом Тард мог утверждать, что «понимать ответственность в совершенно объективном и материальном смысле — значит возвратиться к первобытным временам, когда бессознательное кро-восмешение Эдипа вменялось в вину так, как будто бы оно было совершено сознательно и желалось. Католик не может раскаиваться в том, что он ел скоромное в пятницу, не желая этого и не зная об этом; и общество не должно осуждать человека за причиненный им вред, например, хотя бы за убийство, если он при-чинил его невольно».
И, однако, общество ежедневно наказывает за «невольные убийства»; более чем очевидно, что раз свобода воли не существует, то убийство, совершенное сумасшедшим, является не более невольным и неизбежным, то есть не более строго обусловленным, чем убийство, совершенное простым убийцей или оскорбленным мужем. И с другой стороны, как я уже говорил несколько раз, одно дело — сказать, что основание уголовной ответственности человека лежит в том объективном факте, что он живет в обществе, другое дело — сказать, что общество, реагируя на про-тивообщественный акт, никогда не должно считаться с психологическими условиями действующего лица при применении к обиде и к обидчику оборонительных мер. При клиническом лечении все дело заключается именно в том, чтобы отыскать причины болезни и верно применить лекарство к специальным условиям больного и той среды, в которой он живет; это касается и больных, страдающих обыкновенными болезнями, и сумасшедших, и преступников.
Во всяком случае несомненно, что эклектическая теория Тарда, как и другие эклектические теории, является не только несовершенной и противоречащей самой себе, но что оба элемента, ее составляющие, лишены позитивного и научного основания.
Мне остается добавить — и это возражение уже приводили Тарду на конгрессе уголовной антропологии в Париже Рёгё, Мапоиупег и Сои1а§пе, — что эта теория, не говоря уже о ее других недостатках, представляется слишком опасной при практическом применении, чтобы можно было признать ее.
Если в самом деле, как говорит сам Тард, существует бесконечное множество переходов между абсолютным тождеством как личности, так и социальной среды, которое представляется никогда недостижимым идеалом182, и их абсолютным различием, которого также не существует, то очевидно, что эти два критерия ответственности на практике совершенно недостаточны для разделения людей на наказуемых и ненаказуемых и для установления соответственной этому разграничению меры их ответственности; эта невозможность становится особенно очевидной в слу-чаях, относящихся к промежуточной зоне между душевной болезнью и преступлением.
64. Наконец как последний пример фантастических рассуждений, свойственных эклектикам, укажем на теорию, недавно выставленную профессором Юрьевского университета Пусторосле- вым. Он утверждает, что преступление коренится не в материальном акте, но в лице, его выполняющем, ибо убийство человека может рассматриваться как наказуемое деяние и как законный поступок в зависимости от субъективных условий совершающего его лица (в этом отношении Пусторослев приближается к методу позитивной школы, которая обращает больше внимания на преступника, чем на преступление). Следовательно, по его мнению, основание ответственности и наказуемости заключается в том «состоянии преступности», в котором находился виновник вредоносного деяния. (На это «состояние преступности» в общих чертах указывал Фойницкий во вступительной речи о теории наказания, напечатанной в журнале С.-Петербургского юридичес-кого общества (1893)183.) «Ни один человек не может совершить преступления или проступка, заслуживающего этого названия, если он не находится в индивидуальном состоянии преступности; каждое преступное деяние, в свою очередь, обнаруживает наличность такого состояния у лица, его совершившего»184.
Это в общих чертах соответствует данным уголовной антропологии; последняя учит нас, что одни внешние условия, сопутствующие зарождению преступления (условия физической и социальной среды), сами по себе не могут вызвать преступления, если к ним не присоединится личный или антропологический фактор, то есть ненормальная органическая или психическая конституция.
С другой стороны, прибавляет Пусторослев, это «состояние преступности» не зависит ни от свободной воли человека, ни от его разума; оно определяется либо условиями существования и случайными обстоятельствами, которые окружают честных до той поры людей, совершающих (он не касается нарушений) преступления, либо — если дело идет о лицах, раньше совершавших другие преступления, — оно является результатом темперамента, легче приводящего их к состоянию преступности; однако Пусторослев заявляет, что он не признает прирожденного преступника итальянской школы единственно потому, что — как он полагает — на наш взгляд, прирожденная склонность сама по себе может вызвать совершение преступления даже без наличности физических и социальных факторов.
В этом «состоянии преступности» заключается вменяемость виновного — по той простой причине, что оно «обнаруживается у человека при отсутствии всех условий, не позволяющих вменять деяние лицу, его совершившему, как-то: случая, извинительной ошибки, физического принуждения, состояния крайней необходимости, непреодолимого гипнотического внушения».
Как видно, эта теория, колеблющаяся между старыми и новыми идеями, подобно прежним теориям не осмеливается отре-шиться от мнимой необходимости абстрактного принципа, долженствующего оправдать ответственность человека; однако полное и позитивное оправдание существует уже в самом факте общественной жизни человека. Из уважения к традиционным принципам эта теория говорит о «состоянии преступности», которое постольку соответствует действительности, поскольку означает антропологический фактор преступления. Но неразрывно связывая этот фактор с вменяемостью, она придает ему без пользы двойное значение, не давая при этом позитивного основания вменяемости, которое существует и при отрицании свободы воли.
65. Мы рассмотрели различные теории ответственности, оставаясь все время в той беспочвенной сфере, где прозябает эклектизм, колеблясь между классической и позитивной тео-риями.
В заключение мы можем сказать, что если каждая из этих теорий, взятая в отдельности, неприемлема, то все вместе они представляют собой только словесные вариации на старинную тему о нравственной ответственности, которую они основывают на относительной и ограниченной нравственной свободе. Эти попытки примирения старых идей с новыми, попытки установить между ними соглашение, доказывают, что «прежнее туманное представление об ответственности исчезло: задача социолога заключается не в том, чтобы воскресить это представление, а в том, чтобы найти иное представление, которое могло бы стать на его место в сознании современного человечества».
Мы далеки от геоцентрической иллюзии, обращавшей земной шар в центр и основание вселенной; мы не менее далеки от иллюзии антропоцентрической, стремившейся превратить человека в «венец творения», желавшей видеть в нем единственное живое существо, могущее господствовать и руководить событиями, а не только подчиняться событиям, потому что оно одарено свободной волей. Мы далеки от иллюзии индивидуалистов, не признававшей в биологии бесконечного могущества физической и психической наследственности, а в социологии искусственно выделявшей личность из общества. Разве после этого мы можем говорить о нравственной ответственности человека за совершен-ные им деяния?
Наконец, все эти эклектические теории подобно чистой классической теории носят один общий характер: они ставят необходимым условием и мерилом уголовной ответственности ответственность нравственную и в конце концов приходят к опасному и нелепому выводу, объявляя безответственными именно тех преступников, которые наиболее опасны благодаря атавистическим формам своей преступной деятельности.
Правда, эти эклектические теории позволяют обществу (и в этом кроется эклектизм) принимать «административные» или «политико-социальные» меры против этих наиболее опасных преступников; однако это среднее решение недостаточно, ибо заявление о безответственности последних не согласуется с суровостью подобных мер. С другой стороны, подобный взгляд ослабляет социальную оборону (если она все-таки имеет место), так как в силу его применение этой обороны к самым опасным вследствие атавизма преступникам представляется снисходительной уступкой со стороны абстрактной теории скромным требованиям практической жизни.
Итак, не только изложенные в предыдущих параграфах положительные наблюдения, но и рассмотрение классических и эклектических теорий, их сущности и вытекающих из них выводов свидетельствуют о научной истинности и практической полезности позитивной теории ответственности как основы социальной
функции, предохраняющей общество от преступлений.
<< | >>
Источник: Ферри Э. . Уголовная социология . Сост. и предисл. В.С. ОБНИНСКОГО. — М.: ИНФРА-М,2005. — VIII, 658 с. — (Библиотека криминолога).. 2005

Еще по теме V Современные формы оборонительной реакции. — Теория естественной санкции (санкции физической, биологической, социальной). — Ответственность социальная вместо ответственности нравственной. — Человек всегда ответствен за свои поступки уже только потому и поскольку он живет в обществе.:

  1. II Проблема уголовного правосудия в связи с отрицанием свободы воли. — Две группы фактов, способствующих ее разрешению: а) естественная оборонительная реакция и ее эволюция; б) современные формы оборонительной реакции (санкции).
  2. III Естественная оборонительная реакция всякого живого существа; фазы оборонительной реакции человека и органы, эту реакцию выполняющие. — Этический характер воздающего правосудия как функции, отдельной от оборонительной функции. — Эта функция не зависит от какого бы то ни было критерия свободы или нравственной вины.
  3. VI Эклектические теории ответственности. — Относительная свобода воли (ограниченная свобода — идеальная свобода — практическая свобода — противодействующий мотив — индивидуальный фактор). — Свобода разума. — Волеопределяемость. — Устрашимость. — Нормальность. — Индивидуальное тождество и социальное сходство. — Состояние преступности. — Заключение.Две конечных проблемы: а) форма социальной санкции; б) критерий социальной санкции. — Меры превентивные, меры вознаграждения, меры репрессивные, меры и
  4. II Три основных принципа процессуальных реформ по учению позитивной школы: I. Равновесие между правами индивида и социальными гарантиями. II. Действительное назначение уголовного суда вместо иллюзорного дозирования наказания соразмерно нравственной ответственности. III. Непрерывность и солидарность различных практических функций социальной защиты. — Историческое основание и примеры первого принципа. Чрезмерность принципа т АиЫо рго тео в случаях атавистической преступности. Пересмотр судебных ре
  5. 56. Санкции и ответственность в расчетных правоотношениях
  6. Социальные санкции
  7. 1.7. Штрафные санкции и ответственность природопользователей за нарушение налогового, таможенного и иного законодательства по платежам за природные ресурсы
  8. Сферы социальной ответственности
  9. Корпоративно-социальная ответственность
  10. 11.2. Виды налоговых правонарушений и ответственность за их совершение 11.2.1. Виды налоговых правонарушений и санкции за их совершение
  11. § 3. От эпохи войн и социальных конфликтов к эпохе научно-технического, социального и нравственного прогресса
  12. Управление социальной ответственностью компаний, ведущих бизнес в зарубежных странах
  13. Сущность этики и социальной ответственности в международном бизнесе
  14. Глава 5. Этика и социальная ответственность в международном бизнесе
  15. Правовое регулирование этики и социальной ответственности в международном бизнесе
  16. 85. НАЛОГОВЫЕ САНКЦИИ
  17. 14.7. Ответственность за нарушение исполнения обязательств по обязательному социальному страхованию от несчастных случаев на производстве и профессиональных заболеваний
  18. Санкции