<<
>>

Рационализация действия

Привычное словоупотребление в английском языке стремится стереть различия между вопросами «что» и «почему». В определенном контексте можно спросить с одинаковым успехом: «Почему этот свет вдруг вспыхнул на небе?» и «Что это за внезапная вспышка на небе?»; ответ: «Это была зарница» — будет приемлемым для любого из них.
Точно так же акты-идентификации зачастую служат адекватными ответами на относящиеся к человеческому поведению вопросы «почему?». Человек, незнакомый с британскими военными правилами, увидев солдата, резко поднимающего ладонь к виску, может спросить: «А что это он делает?» или «Почему это он делает?» Ответа, сообщающего ему, что это способ отдания чести в британской армии, может оказаться достаточно, чтобы прояснить затруднение — при условии, что человек уже знает, что такое «армия», «солдаты» и т. п.

Различия между «целями», «мотивами» и «основаниями» довольно нечетки в повседневных рассуждениях, зачастую эти термины выступают как взаимозаменяемые. Вопрос: «Какова была цель этого ее поступка?» — равнозначен вопросу: «Каковы были основания такого поступка?»

Большинство авторов работ по философии действия стремятся установить более четкие различия между этими понятиями, нежели они есть в повседневном употреблении; но различия, ими проводимые, никоим образом не совпадают. Тем не менее некоторые из этих различий необходимы; я предлагаю выделить их для разработки определения намерения, или цели, которое я уже обозначил. Целенаправленное поведение включает в себя использование «знания» с тем, чтобы произвести специфический результат или ряд результатов. Совершенно точно, это знание применяемое. Но для того чтобы разобраться в том, был ли поступок действующего преднамеренным, необходимо установить параметры применяемого им или ею знания. Энском выражает эту мысль, когда говорит, что интенциональное «в одном описании» может таковым и не быть в другом. Например, человек может знать, что пилит доску, но не знать, что пилит доску Смита9. Поскольку для понятия преднамеренного акта важно, чтобы действующий «знал», что он делает, то при таких обстоятельствах нельзя сказать, что он намеренно распилил доску Смита, даже если он действительно целенаправленно распилил доску и эта доска действительно была доской Смита. Это так, даже если действующий забыл, что доска принадлежит Смиту, в тот момент, когда ее распиливал, а потом вспомнил. Вольно или невольно люди показывают нам посредством того, что они говорят, более или менее четкие разграничения между теми их поступками, которые мы вправе называть целенаправленными, и теми, которые так не могут быть названы. Гораздо труднее знать, где проводить такие разграничения в случае поведения животных, где и какое «знание», используемое животным, мы можем предполагать.

Понятия «интенция» и «цель» как таковые скорее вводят в заблуждение или же могут стать таковыми, поскольку предполагают, что поток жизнедеятельности действующего может быть четко расчерчен по намеченным результатам. Только в редких случаях у человека есть на уме четкая «цель», которая вполне определенно организует все его силы в одном направлении — например, когда человек вознамерился выиграть в соревновании, которое на то время, когда он (или она) участвует в нем, полностью поглощает внимание.

В этом смысле прилагательные «целенаправленный» и «намеренный» более точны, нежели форма существительного. Целевое содержание повседневного действия состоит в непрерывном успешном отслеживании» действующим его или ее собственной деятельности; оно есть показатель того, что действующий незаметно для себя владеет ходом повседневных событий, что он обычно воспринимает как само собой разумеющееся. Пытаться выяснить цели поступков, совершаемых действующим, значит задаться вопросом о том, каким образом или с какой точки зрения человек отслеживает свое участие в тех или иных событиях. Жизнедеятельность человека состоит не из разложенных по полочкам отдельных целей и проектов, а из непрерывного потока целенаправленных действий и взаимодействий с другими и с природным миром; «целенаправленный акт», как и акт-идентификация вообще, действующий может уловить только в рефлексии или когда этот акт концептуально обособлен другим действующим. Именно в этих терминах и следует понимать то, что я называю «иерархией целей». Действующие люди способны отслеживать свою деятельность в виде разнообразных конкурентных потоков, большинство из которых, по выражению Шюца, «удерживаются в статике» в каждый момент времени, но действующий «знает» о них в том смысле, что она или он может воспроизвести их в памяти в нужной ситуации или в особом случае, когда возникает такая необходимость.

То, что справедливо в отношении «интенций» или «целей», также применимо и к «основаниям»; т. е. вполне уместно говорить о рационализации действия на основании рефлексивного отслеживания действующим своего поведения. Спросить об основаниях того или иного акта — значит рассечь концептуально поток действия, который, однако, не состоит из четко выстроенных дискретных «оснований», как не состоит он и из дискретных «интенций». Я утверждал, что наиболее продуктивно представление о целенаправленном поведении как об использовании «знания» для достижения определенного результата, события или качества. Исследование рационализации такого поведения, как мне представляется, предполагает рассмотрение: 1) логической связи между различными формами

целенаправленного акта, или проекты, и 2) «технических основ» знания, используемого в целенаправленном акте как «средство» для достижения определенного результата.

Несмотря на совмещение понятий «цель» и «основание» в обыденном словоупотреблении, в социологическом анализе целесообразно разделять разные пласты исследования, которое обычные действующие предпринимают в отношении действий друг друга. Когда поведение одного действующего ставит в тупик — «Что он делает?», — другой действующий прежде всего попытается сделать это действие понятным, придать ему смысл. Однако он может и удовлетвориться тем, что знает о том, что делает другой, и захочет спросить его о цели того, что он делает, или о том, сделал ли он это вообще преднамеренно или нет (а это может изменить его изначальную характеристику акта, особенно если он заинтересован в установлении моральной ответственности: становится ли «умерщвление» «убийством»). Но он может захотеть проникнуть еще глубже, к самим «основам» того, что сделал действующий, а это означает необходимость спросить о логическом увязывании и об эмпирическом содержании им же самим отслеживаемого поведения.

В этой связи «основания» можно определить как принципы, на которые опирается действие, которые действующий постоянно «имеет в виду» как непременный элемент своего рефлексивного отслеживания и своего поведения. Позволю себе привести пример из Шюца: «раскрыть зонтик» — это характеристика акта; намерение (интенция) этого поступка заключается в

том, чтобы «остаться сухим»; а основанием этому действию служит осознание того факта, что предмет соответствующей формы, помещенный над головой, предохранит от попадания дождя. «Принцип действия», таким образом, конституирует объяснение того, почему какое-либо особое «средство» является «правильным», «подходящим» или «соответствующим» для достижения данного результата, обозначаемого специфическим актом- идентификацией. Ожидание рационализации «технической эффективности» в рефлексивном отслеживании поведения дополняется ожиданием логической состоятельности того, что я назвал ранее «иерархиями цели»: это

неотъемлемая черта рациональности действия, ибо то, что является «целью» в отношении одного акта-идентификации, может также выступать и как «средство» в более обширном проекте. В повседневной жизни основания действующего, прямо предлагаемые или предполагаемые другими, вполне ясно признаются «адекватными» относительно общепринятых норм здравого смысла — того, что конвенционально принято в специфически определяемых контекстах действия.

Являются ли основания причинами? Это наиболее горячо обсуждаемый в философии действия вопрос. Те, кто полагает, что основания не являются причинами, утверждают, что отношение между основанием и действованием — «концептуальное» отношение. Нет способа, считают они, чтобы описать основания безотносительно к поведению, которое они рационализируют; поскольку не существует двух независимых совокупностей событий или состояний — «оснований» и «действий», — то не может быть и вопроса о существовании какого бы то ни было рода причинной связи между ними. Другие авторы, которые хотят в свою очередь показать причиняющую силу оснований, искали способ разделения «оснований» и «действий», так же как и событий и поведения, с которым они соотносятся. Очевидно, решение этого вопроса, по существу, зависит от понятия причинности; думаю, будет справедливым сказать, что наибольший вклад в эту дискуссию был сделан так или иначе в традиции юмовской каузальности. Более тщательное рассмотрение логики причинного анализа невозможно в рамках данного исследования, поэтому здесь я буду догматически утверждать, что необходимо объяснять причинность действующего. В соответствии с этой необходимостью причинность не предполагает «законов» инвариантной связи (если что, то имеет место обратное), но предполагает скорее 1) необходимую связь между причиной и следствием и 2) представление о причинной эффективности. То, что причиной действия является рефлексивное отслеживание действующим собственных интенций в отношении как своих потребностей, так и требований внешнего мира, является достаточным для данного исследования объяснением свободы поведения; тем самым я противопоставляю не свободу и причинность, а скорее, — «причинность действующего» и «причинность события». «Де-. терминизм» в социальных науках соотносится с любой теоретической схемой, которая редуцирует человеческое действие лишь до «причинности события»10.

Я утверждал, что рассуждения об «основаниях» могут ввести в заблуждение

и что рационализация поведения — это главная характеристика отслеживания поведения, внутренне присущая рефлексивному поведению действующих людей как целеполагаю-щих существ. В рассмотренной мной концептуализации всех этих вопросов целенаправленность с необходимостью является ин-тенциональной в феноменологическом смысле слова (т. е. логически связанной с описаниями «целевых актов»), но рационализация действия не является таковой, поскольку это соотносится с тем, что эти акты основаны на принципах. Рационализация поведения выражает собой тот факт, что действие причинно закреплено в соединении целей с условиями их реализации в непрерывном праксисе повседневной жизни. Вместо того чтобы просто называть основания причинами, более точно было бы назвать рационализацию причинным выражением того, что целенаправленность действующего основана на знании и знании социального и материального миров, которые образуют среду действующего субъекта.

Я буду пользоваться термином «мотивация» для обозначения потребностей, которые побуждают действие. Между мотивацией и аффективными составляющими личности существует прямая связь, и это признается в повседневном словоупотреблении: мотивы зачастую имеют «названия» — страх, ревность, тщеславие и т. д. — этими же словами принято называть и эмоции. Все, о чем я до сих пор говорил, «доступно» сознанию действующего не в том смысле, что сам действующий может сформулировать в теоретической форме, как и что он или она делает, но в том смысле, что ее или его собственные утверждения относительно целей и оснований ее или его поведения являются наиболее значимым (если не окончательным) источником суждений о поведении, если, конечно, она или он ничего не скрывает. Однако это не так в случае с мотивацией. В моем употреблении этого термина он покрывает и те случаи, когда действующие осознают свои потребности, и те, когда их поведение оказывается под влиянием сил, недоступных их сознанию; после Фрейда мы вынуждены считаться с вероятностью того, что обнаружение этих сил встретит активное сопротивление со стороны действующего. Понятие интереса находится в непосредственном отношении к понятию мотива; «интерес» можно просто определить как любой итог или событие, которое способствует удовлетворению потребности действующего. Нет интересов без потребностей, но поскольку люди не всегда обязательно осознают свои мотивы, действуя определенным образом, то они и не обязательно осознают, каковы их интересы в любой данной ситуации.

Точно так же, разумеется, индивиды и не действуют обязательно в соответствии со своими интересами. Далее, было бы неверно полагать, что интенции всегда совпадают с потребностями: человек может намереваться сделать что-либо (и сделать это), вовсе не желая этого делать; в то же время человек может хотеть того, для достижения чего она или он не намерен предпринимать никакого действия11.

<< | >>
Источник: Сост. и общ. ред. С. П. Баньковской. Теоретическая социология: Антология: В 2 ч. / Пер. с англ., фр., нем., ит. Сост. и общ. ред. С. П. Баньковской. — М.: Книжный дом «Университет». 2002

Еще по теме Рационализация действия:

  1. 34. Следственные действия. Виды следственных действий, участие понятых в следственных действиях. Протокол следственного действия
  2. Рационализация ролей
  3. 24. ПРИНЦИПЫ РАЦИОНАЛИЗАЦИИ
  4. Инвестирование текущей рационализации производства
  5. 5. Понятие рационализации социальной жизни
  6. Рационализация налогообложения
  7. Теория рационализации Ф. Тейлора
  8. 1. Теория рационализации Ф. Тейлора
  9. Магия и религия как способы рационализации человеческой деятельности.
  10. 4.5. Социальное самочувствие работников как условие рационализации системы управления персоналом предприятия
  11. 2.4. Методический инструментарий исследования и оценки трудового потенциала работников. Направления рационализации системы управления персоналом предприятий
  12. Культурные аспекты модернизации.Секуляризация, рационализация, культурная дифференциация
  13. 1. Протокол о прекращении действия Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, подписанного в Варшаве 14 мая 1955 г., и протокола о продлении срока его действия, подписанного 26 апреля 1985 г. в Варшаве
  14. 18.2. Государственная пошлина за совершение нотариальных действий 18.2.1. Размеры государственной пошлины за совершение нотариальных действий
  15. Социальное действие