<<
>>

Классическая школа уголовного права, ведущая начало от Беккарна. — Пенитенциарная классическая школа, ведущая начало от Говарда. — Применение позитивного метода в уголовном праве. — Параллель с медициной и политической экономией. — Смягчению наказаний противополагается уменьшение преступлений, а абст-рактному изучению преступления как явления юриди-ческого противополагается позитивное изучение пре-ступления как естественного социального явления.


ОКОЛО двадцати лет тому назад в Италии зародились новые идеи относительно преступления и преступников и быстро рас-пространились в научном мире; лишь ослепленные противники или легкомысленные сторонники могут считать их продуктом одной личной склонности или инициативы.
На самом деле, когда возникает или распространяется новое научное направление, мы имеем перед собой — как и во всяком другом ряде фактов — естественное явление, определяемое историческими условиями времени и места, которые и должны быть указаны прежде всего; только такими приемами дисциплинируется и укрепляется мыш-ление ученого.
Грандиозное и плодотворное развитие экспериментального метода во второй половине XIX столетия — главным образом в области биологического и психологического изучения человека как одного из бесчисленных звеньев зоологической цепи и в области позитивного изучения человеческих обществ как естественных организмов — создало ту умственную атмосферу и то общее направление, одним из проявлений которых являются новейшие исследования преступности.
К этим общим условиям современной научной мысли в Италии присоединялся еще ежедневно бьющий в глаза контраст между уголовными доктринами, дошедшими до высших ступеней метафизического доктринерства, с одной стороны, и размерами преступности — с другой, размерами, значительными, с какой бы стороны мы на них ни смотрели, будем ли мы их сравнивать с тем, что наблюдается в других европейских странах, или будем рассматривать их периодическое возрастание. Естественно должно было возникнуть такое научное движение, которое, следуя экспериментальному методу, поставило бы себе целью путем изучения социальной патологии в ее проявлениях в формах преступности уничтожить этот контраст между наукой о преступлении и наказании и ежедневно наблюдаемыми фактами действительности. Отсюда возникла позитивная школа уголовного права, ко-торая главным образом стремится изучить естественный генезис преступления как в самом преступнике, так и в той среде, в которой он живет, для того, чтобы разные причины лечить разными средствами.
Эта позитивная школа уголовного права создала отдельную и крупную ветвь общей социологии, которую я в 1882 г. назвал уголовной социологией и в которую я ввел экспериментальные данные антропологии, физиопсихологии, психопатологии и уголовной статистики, а также указываемые наукой средства борьбы (путем предупреждения и репрессии) с преступностью.
Теперь, после этих общих замечаний, мы можем указать более подробно исторические причины этого научного движения.
а за ним уже, в философском изучении права, последовала целая плеяда мыслителей.
Беккариа резюмировал идеи и чувства, бывшие в ходу среди философов и в обществе его времени . Но среди различных научных направлений, которые могла вызвать его бессмертная книга, одержало верх над другими, особенно в Италии, одно, получившее столь же блестящую, как и заслуженную известность и образовавшее классическую школу уголовного права. Эта школа преследовала и преследует практическую цель — смягчение наказаний и в значительной мере их уничтожение, благородно реагируя, таким образом, против жестокостей Средних веков; у нее также был и сохранился свой научный метод — априорное изучение преступления как абстрактной юридической сущности.
В течение нашего столетия сложились и другие научные направления, например теория исправления преступника, — которую вместе с другими с такой энергией поддерживал Рёдер, — в двух ее видах — нравственного и юридического исправления.
Но хотя она и нашла себе убежденных и горячих сторонников, особенно в Германии и Испании, меньше во Франции и в Италии, хотя она тоже являлась благородной реакцией против средневековых систем заключения, продолжающих еще существовать в большей или меньшей степени и в наши дни, она тем не менее не могла долго существовать как самостоятельная школа. Этому препятствовали два факта: во-первых, то, что при всякой пенитенциарной системе, как бы она ни была строга или мягка, существуют всегда и в очень большом числе такие типы преступников, исправление которых невозможно или чрезвычайно трудно и ненадежно ввиду их органических или психических ненормальнос- тей. Во-вторых, так как первичные причины преступности лежат не в одном преступнике, но также — и в значительной мере — в окружающей его физической и социальной среде, то исправления преступника недостаточно для того, чтобы предохранить его от новых падений, а надо начать с уничтожения внешних причин преступности, реформируя саму среду, в особенности организацию общества. Когда исправление возможно, оно обязательно и полезно также и по взгляду позитивной школы для известных категорий преступников, например для преступников случайных или преступников по страсти. Но в настоящее время принцип исправления не служит коренным основанием какой- либо научной теории.
Таким образом, в Италии стала господствующей классическая школа, в общем единая по методу, принципам и выводам, несмотря на индивидуальные оттенки во взглядах отдельных криминалистов по некоторым вопросам. Школа эта почти вполне достигла той практической цели, которую она себе поставила, смягчая в очень значительных размерах, иногда даже чрезмерно, установленные законом наказания; и в то же время в области теории она дала науке, кроме других выдающихся произведений итальянских криминалистов, еще не превзойденный труд Каррары, его Рго§гатта, в которой из выставленного а рпоп принципа, гласящего, что «преступление есть юридическое явление, нарушение, а не действие», делаются с помощью лишь изумительной логической силы все важнейшие и абстрактные юридические выводы, которые только этот принцип мог дать2.
Вместе с Каррарой и другими знаменитыми представителями классической школы закончился блестящий научный цикл, начатый Беккариа; и в то время как нас заливают волны все возрастающей преступности, тщетно перелистываем мы труды классической школы и находим в них лишь абстрактные юридические исследования. А между тем мы видим, что в судебных учреждениях судьи, защитники и обвинители чувствуют недостаток и потребность в позитивных антропологических и психологических исследованиях преступления и преступников, которые лишь одни могут бросить некоторый свет на судебную практику3.
2. Если от учения о преступлении мы перейдем к практике, то есть к применению наказаний, то увидим, как я говорил это в другом месте4, аналогичное движение в истории классической пенитенциарной школы.
Если и кажется, что эта школа не так близка к своему концу, то это лишь потому, что кроме легковесных конструкций и дешевых силлогизмов, которыми наполнены трактаты и кодексы, она требовала несравненно более ценных тюремных сооружений и в силу этого нашла весьма ограниченное применение своим положениям — особенно в больших европейских государствах, — почему до сих пор и не было обнаружено все, что в ней есть ложного и преувеличенного. Несомненно, однако, что все, что случилось с ныне закончившей историческую эволюцию теоретической уголовной школой, произойдет и с практической пенитенциарной школой.
Немного лет спустя после великодушного начинания Беккариа в Италии добродетельный Джон Говард вызвал аналогичное движение в Англии. Для этого ему достаточно было красноречиво описать ужасное материальное положение и нравственную развращенность арестантов в различных европейских тюрьмах, ви-денных им, и описать с энтузиазмом первые опыты одиночного заключения, произведенные аббатом Франки во Флоренции (1667), папой Климентом XII в Риме (в тюрьме св. Михаила, 1703) и вызвавшие подражание императрицы Марии Терезии, создавшей исправительный дом в 140 камер в Милане (1759), а затем виконта Вилэна XIV, устроившего одиночную тюрьму в Генте (1775). Движение это перешло в Америку и развилось там, а затем возвратилось в Европу, где и образовало пенитенциарную школу; воззрения последней скоро вылились в неподвижную форму: взгляд на исправление свелся к трехчленной формуле — изоляция, труд, просвещение (особенно религиозное); взгляд на архитектуру остановился на системе, изобретенной Бентамом и предложенной им сначала английскому парламенту, а затем фран-цузскому Учредительному собранию; систему эту Бентам назвал «паноптической», потому что благодаря коридорам, сходящимся лучами в одном центре, она позволяла наблюдателю, поместившемуся в средине этого громадного человеческого улья, видеть его всего сразу.
Дух реформы реял в воздухе конца XVIII столетия; в эту эпоху Вальсальва — в Болонье, Дакэн — в Савое, Чиаруджи — в Тос-кане, Пинель — во Франции и Тук — в Англии начали великую реформу в лечении умалишенных. До той поры эти несчастные сидели в цепях, закованные в кандалы, так как по философским идеям того времени сумасшествие, как и преступление, считалось виной самого индивида; после же реформы в большинстве случаев с ними стали обращаться мягко и предоставили им относительную свободу, к которой в последнее время присоединили благодетельный в гигиеническом отношении труд.
Таким образом, и для сумасшедших было свое гуманитарное реформаторское течение, создавшее современную психиатрическую школу, оживившуюся за последние годы под влиянием экспериментального метода.
Что же касается преступлений и наказаний, то у обеих классических школ были те же исходные точки, то же направление, те же выводы. Как созданная Беккариа школа в области юриди-ческих принципов, так и созданная Говардом школа в области правил тюремной дисциплины — обе были благородной реакцией, направленной против законодательных и административных жестокостей, продолжавшихся от Средних веков до Французской революции. Эти протесты против системы законов и тюрем той эпохи были встречены единодушными рукоплесканиями и, идя параллельными путями, были доведены потоком чувства гуманности до действительных преувеличений. Ученики Беккариа, изучая преступление в себе, как абстрактную юридическую форму, оторванную от реального мира, в котором глубоко лежат его корни, поставили себе целью — и достигли ее — смягчение наказаний, установленных в кодексах, и уничтожение тех из них, которые несовместимы с нравственным чувством современных народов. Последователи Говарда, изучая тюрьму саму по себе и ради нее самой, нисколько не занимались тем миром, из которого приходит арестант и в котором остаются лица, пострадавшие от него, задались целью улучшить жизнь в тюрьмах и также достигли этой цели.
Но теперь пора вспомнить о том, что они забыли под влиянием руководивших ими и вдохновлявших их чувствований, конечно, гораздо более могущественных, чем советы холодного разума. Так как они слишком много и слишком исключительно занимались судьбой лиц, уже совершивших преступление, то их внимание и общественная благотворительность были отвлечены от несравненно более значительного числа несчастных, с трудом ведущих около нас нищенскую жизнь и имеющих над преступниками то нравственное преимущество, что они остаются честными.
Внимание законодателей и филантропов до сих пор слишком исключительно было обращено на индивидов, которые вследствие физического и психического вырождения и под влиянием развращающей социальной среды реагировали на внешние условия вредной и преступной деятельностью. В то же время та же среда, тот же недостаток образования и нравственного воспитания, та же нищета угнетали миллионы людей, но не доводили их ни до воровства, ни до убийства; все искушения и страдания, сталкиваясь с сильным нравственным чувством, вызывали у некоторых из них в крайнем случае лишь горестный протест в виде самоубийства. Настало время направить на путь справедливости и истины чувство гуманности нашего времени, до сей поры часто заблуждавшееся и проявлявшее чрезмерную заботливость в отношении преступников или даже покровительствовавшее с неразумной чувствительностью животным. Таким путем современное общество в состоянии будет выполнить свою миссию: оно должно работать для того, чтобы облегчить все те бедствия, которые в бесчисленных формах омрачают блеск нашей цивилизации, но облегчить их не милостыней средневековых монахов, не упрямым отрицанием законов социальной эволюции.
3. Но вот уже несколько лет в науке уголовного права развивается новое движение: начатое в своей антропологической части Ломброзо, оно тотчас же было поддержано в отделе юриди-ческой социологии лицом, — имя здесь не имеет значения, — которое в книге, изданной в 1878 г., правда, не свободной от недостатков, свойственных юношескому труду, высказало «намерение применить к науке уголовного права позитивный метод». Автор старался в ней затем развить по преимуществу социологическую сторону новых учений и назвал эту новую науку уголовной социологией.
В то же время Гарофало изучал и развивал по преимуществу юридические индукции новой школы.
По законам человеческого духа всякое нововведение, к какой бы области оно ни относилось, вызывает недоверие у тех, кто присутствует при его зарождении. И это консервативное чувство не только законно, оно даже необходимо для подбора идей, если только не доходит до странного, несбыточного желания помешать всякому стремлению к дальнейшему прогрессу; эти последние стремления, в свою очередь, законны и необходимы для блага общества, жизнь которого является не чем иным, как результирующей двух противоположных тенденций, стремящихся к одной и той же цели. В этом именно смысле Спенсер говорил, что всякий уже осуществившийся прогресс является препятствием для будущего прогресса; ибо человек, посвятивший свою жизнь осуществлению какой-нибудь реформы, какого-нибудь улучшения, естественно, начинает думать, и от этой иллюзии могут освободиться лишь некоторые привилегированные умы, что он дошел до последней ступени человеческого прогресса. И думая, что он дошел до крайнего предела, вчерашний революционер становится сегодня консерватором. Вот почему на лицо, настаивавшее на необходимости обновить уголовное право, посыпались обвинения в «научном нигилизме», в «мании новизны», в «потрясении нравственности и общественного строя» и т.д.
Но это лицо, увлеченное своими занятиями на почве юридических исследований, занимавшееся лишь собиранием и приведением в порядок идей, распространенных уже в других есте-ственных и психологических науках, и выражавшее то чувство, которое созрело после долгого инкубационного периода и живо ощущалось уже всем обществом, чувство разногласия между массой юридических абстракций и животрепещущими фактами, наблюдаемыми в судебных местах, лицо это, говорю я, продолжало свои занятия и, признавая в самих этих нападках естественное и, следовательно, неизбежное психологическое явление, предоставило идеи их самопроизвольной эволюции.
Между тем идея, поддержанная в области антропологии Ломб- розо, а в области юридической социологии упомянутым мной лицом, распространилась с необыкновенной быстротой и нашла себе в Италии и вне Италии среди юристов, натуралистов и со-циологов все более многочисленную и сплоченную армию сторонников, давшую ей отныне право заявить о себе как о новой научной школе.
Несмотря на некоторые различия во взглядах, неизбежные при наблюдении естественных явлений и, следовательно, встречающиеся во всех позитивных науках, школа эта обладает общим методом и направлением, а также целым рядом общих идей и стремлений. И столь быстрое развитие и распространение этого направления произошло не вследствие особых достоинств его основателей, но единственно потому, что для этого достаточно было открыто заявить его, так как оно находится в воздухе, которым мы дышим, является последним выходом из мучительного разногласия, отныне очевидного, между массой уголовных теорий и судебной практикой.
Бессилие наказаний в борьбе с преступностью, несмотря на чрезмерную затрату на них сил и средств, все возрастающее число рецидивов, опасный, а иногда и нелепый контраст между указаниями психиатрии и мистическими теориями нравственной ответственности человека, преувеличения или отсталость процессуальных форм, введение в этот устаревший процесс новых институтов, с ним несогласимых, — все это и многие другие причины требовали и требуют в сознании общества научного и законодательного лечения.
Такова причина нового направления в уголовном праве; но, заметьте, что новая школа не собирается уничтожить сразу все то, что было до сих пор сделано в науке и практике: наоборот, она является как бы следующей ступенью эволюции уголовно-правовой науки; она хочет обновить отправление уголовного правосудия и сделать его человечным в самом возвышенном и в то же время в самом точном смысле этого слова.
Прежде всего, впрочем, необходимо устранить ошибочную мысль, высказанную некоторыми юристами-эклектиками и вначале самим Ломброзо5, о том, что эта новая школа есть не что иное, как частичное объединение, дружественный союз между уголовным правом и уголовной антропологией. Нет, она есть нечто большее; ее научное и практическое значение гораздо больше: она является применением экспериментального метода к изучению преступлений и наказаний, и вследствие этого, оживляя абстрактную юридическую технику свежими наблюдениями, производимыми не только уголовной антропологией, но также статистикой, психологией и социологией, она действительно является новой фазой в эволюции науки уголовного права6.
В Италии позитивный метод — довольно древнего происхождения, так как он создан в эпоху Возрождения работами Галилея и его сотрудников. Применение этого метода в разных физических науках произошло без шума, но в области нравственных и социальных исследований оно, напротив, встретило большое недоверие. А между тем очевидно, что раз этот метод был столь плодотворен в одних науках, то нет оснований предполагать, что он не будет столь же плодотворен в других. Все науки имеют общее основание и одинаковую цель — изучение природы и раскрытие ее законов для блага человечества.
Насколько это верно, можно видеть из того, что при традиционном априорном методе философия была, как говорит Спенсер, рядом последовательных самоубийств, так как каждый философ разрушал системы предшествовавших философов для того, чтобы воздвигнуть свою собственную систему, которая, в свою очередь, должна была быть разрушена его преемниками; при экспериментальном же методе, наоборот, открытия, уже сделанные и проверенные, останутся таковыми навсегда и сохранят свое значение относительно фактов, приведших к ним. И тогда как в метафизической философии очень часто наблюдалось полное противоречие между несогласными друг с другом системами, созданными всецело логической фантазией мыслителей, в позитивной философии, наоборот, встречаются лишь частичные различия в толковании, общее же основание остается одинаковым; наблюдаемый факт тоже для всех один.
Но здесь мы встречаемся также с психологическим законом, по которому человек тем более интересуется известными науками, чем ближе они затрагивают или кажутся затрагивающими его личные чувства и интересы. Вот почему, когда Галилей стал проповедовать применение позитивного метода в физических науках, он встретил очень мало протестов и недоверия, а если и встретил, то разве лишь со стороны лиц, находивших некоторые от-крытия противоречащими их верованиям или академическим предрассудкам и их кастовым интересам.
Но в общем, пока этот метод ограничивался науками, не касающимися самого человека: астрономией, физикой, химией, геологией, ботаникой и пр., — он не встречал большой оппози-ции.
Затем в наши дни Клод Бернар захотел применить этот метод к физиологии человека и разрушить такие старые метафизические фантазии, как витализм. И на этот раз поднялся шум, но тишина скоро восстановилась, потому что, казалось, физиология мало затрагивает нравственную сторону человека.
Наоборот, завязалась шумная борьба, когда Конт — во Франции, Спенсер — в Англии, Ардиго — в Италии, Вундт — в Германии пожелали распространить позитивный метод на изучение нравственной и психической стороны человека. Привычные и наследственные чувства, религиозные верования нашли в этой попытке для себя большую опасность и энергично восстали против нее, хотя, к счастью, здравый смысл, религия и наука суть очень различные области. И чем более расширяется область науки, тем более ограничиваются области грубого здравого смысла и религии, потому что у индивида, также как и у всего человечества, интеллект и чувство по общему правилу развиваются в противоположных направлениях; по крайней мере, когда развитие интеллекта одерживает верх, оно если и не заглушает чувства, то видоизменяет его и господствует над ним. Так что, если бы мы желали установить психологический порядок развития человеческого познания, мы могли бы сказать, что сперва, на низшей ступени, у него существует простое наблюдение естественных явлений без связи и выводов; там, где этого наблюдения недостаточно, начинает действовать наука, которая есть не что иное, как координированное и систематическое наблюдение фактов; а относительно самых возвышенных проблем жизни, которые наука оказывается не в силах разрешить, при смутном представлении неизвестного возникает вера.
Но в настоящее время психология сама сделалась позитивной наукой; теперь с этим уже освоились, и новые поколения одно за другим работают над разработкой этого нового ее содержания.
Когда пожелали затем применить тот же позитивный метод к социальным наукам, в частности к тем из них, которые всего ближе стоят к ежедневной жизни всех, то есть к политической экономии и уголовному праву, тогда подозрения и сопротивление возросли до крайности, потому что в этом увидели угрозу экономическим и юридическим переворотом общества; когда же интерес считает себя в опасности, он не дает идеям мирно идти их путем и производить свое благодетельное действие.
4. Но какие же основания отказывать социальным и юридическим наукам в позитивном методе, оказавшем уже столь крупные услуги во всех других отраслях знания? Конечно, никаких для того, кто усвоил себе достаточно широкий и ясный взгляд на научную эволюцию нашей эпохи.
Действительно, на каждом шагу встречаем мы в наше время примеры постоянного распространения позитивного метода на-блюдения и опыта на все отрасли человеческого знания.
Мы видим даже в настоящий момент, вне пределов науки, новое движение в современном искусстве, отличающееся тем, что во имя метода наблюдения на смену прежнего произвольного типа искусства, романтического и академического, появилось изучение действительности и жизни; таким образом, происходит постепенная эволюция, приводящая искусство в гармонию с ритмом современной мысли7.
Что же касается области науки, то здесь у нас есть другие примеры, подтверждающие наше мнение и подкрепляющие его неоспоримым авторитетом опыта.
Известно, что до начала XIX столетия и даже позднее практическая медицина всегда пользовалась методом, так сказать, метафизическим и абстрактным. Медицина занималась лишь носо- логией, то есть изучением, описанием и обсуждением болезней как отвлеченных сущностей, и отвлеченным образом. Медик у постели больного ставил последнего на второй план и стремился лишь открыть то болезненное начало, которое омрачило здоровье; так, например, если он был убежден, что имеет дело с лихорадкой, рожей или плевритом, он отвлекал болезнь от больного, призывал на помощь свои познания в носологии и боролся с лихорадкой в себе, с рожей или плевритом в себе, как с реальными существами. Сангвинический, лимфатический или нервный темперамент больного, наследственные или благоприобретенные последствия плохого питания или излишеств, та или иная внешняя или внутренняя причина органического расстройства — все это не имело значения: плеврит был плевритом и лишь как с таковым с ним следовало бороться.
Позднее в медицине возникло новое течение — к ней тоже был применен метод наблюдения фактов; и тогда начали прежде всего изучать личность больного, его антецеденты, его образ жизни, проявления его организма, и посредством новых приемов совер-шенно экспериментального характера — выслушивания, перкуссии, измерения температуры, исследования мочи и т.п. — из науки и практики было изгнано прежнее абстрактное направление; болезненные сущности были оставлены в стороне, и вместо того чтобы лечить болезни, начали лечить больных. Отсюда происходит то, что в наши дни одну и ту же болезнь можно лечить совершенно различными средствами в зависимости от различия среды и индивидов.
Известно, что по примеру немецких врачей Буфалини, в области теории Конкато, Томази и др. были в Италии застрельщи-ками этого позитивного метода, теперь всеми признаваемого; точно так же Ломброзо первый ввел у нас экспериментальный метод в психиатрию, заимствовав его в Германии. В этой области тоже с болезнями — манией, меланхолией, безумием — боролись прежде так, как будто бы у них было самостоятельное существование; но вскоре, несмотря на сопротивление и насмешки, всегда неизбежные в первые моменты, поняли, что надо лечить сумасшедших, а не сумасшествие, и для изучения их надо пустить в ход все средства, образующие арсенал современной психиатрии.
Неужели не видят, какая близкая аналогия существует между только что описанной плодотворной реформой медицинских наук и реформой, предпринимаемой новой школой в области уголовного права, которое должно бы было быть социальной патологией и клиникой? Это право также занималось до сих пор изучением преступлений как абстрактных явлений. До сих пор криминалист изучал кражу, убийство, подлог самих в себе и ради них самих, как «юридические сущности», как отвлеченные понятия. Руководствуясь одной лишь абстрактной логикой и чувствами, свойственными честному человеку, по ошибке приписываемыми и преступникам, для каждого преступления он устанавливал — с помощью вычислений, ненаучность которых указывалась неко-торыми более осторожными криминалистами, — заранее определенное наказание, точно так же, как в прежнее время для всякого рода болезней заранее назначались точные дозы лекарств. Для криминалиста-классика личность преступника имеет совершенно второстепенное значение, как в прежнее время больной для врача. Преступник представляется ему существом, к которому применяются теоретические формулы, являющиеся продуктом теоретических измышлений, — одушевленным манекеном, на спину которого судья наклеивает номер статьи уголовного кодекса и который сам становится номером при исполнении судебного приговора.
Конечно, криминалист должен был, несмотря на все это, заниматься несколько преступником, как и медик старой школы занимался отчасти больным, так как некоторые личные условия были слишком очевидны для того, чтобы ими можно было пренебречь, и изменяли, по общему мнению, нравственную ответственность человека. Что же касается остального, то есть других органических и психических условий, в которых находился пре-ступник, то, за исключением небольшого числа очевидных и точно перечисленных из них (малолетство, глухонемота, сумасшествие, опьянение, аффект), влияние наследственности и семьи, условия физической и социальной среды, составляющие антецеденты, неотделимые от личности преступника, а следовательно, и от его действий, все это оставлялось криминалистом в стороне. Он занимался преступлениями, а не преступниками, и в этом отношении поступал так же, как медики прежнего времени.
Я вовсе не думаю, что это изучение преступления в себе, как юридической сущности, было вполне бесполезно, точно так же как я не думаю, чтобы медицина не получила никакой пользы, даже после своего преобразования, от прежних носологических исследований. Но я утверждаю, что этого абстрактного изучения преступления, рассматриваемого независимо от личности пре-ступника, недостаточно для нашего времени. Таким образом выясняется причина указанной эволюции в уголовном праве, эволюции, заключающейся в том, что изучение преступления в себе продолжается, но после предварительного изучения преступника при помощи всех средств, доставляемых позитивным методом8.
Действительно, спросите у криминалиста, например, о том, как объясняет его наука тот факт, что в Италии ежегодно совершается 3 или 4 тыс. убийств, тогда как в других странах, народонаселение которых, однако, более значительно, убийств совершается всегда гораздо меньше; и почему никогда не бывает года, в который не было бы ни одного убийства или в который их было бы совершено 400 тыс.; или какие средства, согласно этой науке, пригодны для того, чтобы остановить или по крайней мере замедлить увеличение числа убийств? Задайте эти вопросы криминалисту-классику, он не в состоянии вам будет ничего ответить, потому что до сих пор его наука не ставила даже таких проблем или же разрешала их уклончиво, очень легко, но не научно. Это значит, что классическая школа принимает как подразумеваемый постулат, что от свободной воли людей зависит совершать или совсем не совершать преступлений, совершать их тем или иным образом и в большем или меньшем количестве. И в ней атрофировалось всякое иное изучение естественных причин этого соци-ального явления.
Зато криминалист-классик очень хорошо сумеет определить, в каких случаях мы имеем дело с покушением оконченным или не оконченным, или с оконченным деянием, когда налицо увеличивающие и уменьшающие вину обстоятельства; все эти знания и нам тоже будут полезны впоследствии. Но он совершенно беспомощен перед более важными предыдущими проблемами, практическое разрешение которых необходимо для современного общества.
Если же нам ответят, что наука уголовного права рекомендует наказания как средство для уничтожения преступлений, то мы, в свою очередь, заметим, что эти наказания при всех системах тюремного заключения настолько не достигли намеченной цели и не оправдали возлагавшихся на них надежд, что тут становится особенно очевидным то, что Гольцендорф, хотя и криминалист-классик, назвал «банкротством современной карательной системы».
Иначе и не могло быть при априорном методе, при котором наказание выводится путем отвлеченного силлогизма, а не путем позитивного изучения фактов. До сих пор криминалист замыкался в свое сознание честного человека, с высоты которого он судил и регулировал мир преступников, полагал, что все они — такие же люди, как и он. Тогда он и установил следующий априорный принцип: человек по своей природе склонен к добру, и если он делает зло, то или по невежеству, или по испорченности, и по свободному определению своей воли. Отсюда было сделано логически заключение, что этой наклонности воли к преступлению надо противопоставить психологическое препятствие, которое, с одной стороны, перспективой страдания удерживало бы человека, одержимого дурным намерением, а с другой стороны, имея характер легальной санкции, «восстановляло бы право, попранное преступлением».
По-видимому, рассуждение это было очень логично; но оно не соответствовало фактам, которые, где бы мы их ни наблюдали — в тюрьмах ли, в сумасшедших ли домах или в других местах, — говорят нечто совершенно иное, а именно, что существует много людей, которые не испытывают никакого отвращения к тому, что честные люди называют злом или преступлением; которые видят в воровстве лишь ремесло, имеющее свои опасные стороны (тюрьму), как и всякое другое ремесло; которые видят в убийстве не преступление, а осуществление своего права или, в крайнем случае, действие безразличное. И все эти рассуждения мы сами слышали в тюрьмах от осужденных, которым выгоднее было бы обнаружить раскаяние, но которые, совсем напротив, объявляли, что, как только они получат свободу, они снова начнут воровать, убьют свидетелей, показывавших против них, или жертву, от них ускользнувшую, и т.д. Конечно, не все преступники таковы, но, как бы то ни было, может считаться установленным факт, что существуют люди, не сумасшедшие в медицинском смысле этого слова, но думающие и чувствующие совершенно иначе, чем это предполагают криминалисты; ибо последние, естественно, думают и чувствуют как честные люди и не подозревают даже, что можно думать и чувствовать иначе. Преступники же, о которых идет речь, скажут вам, что для них наказание есть простое неудобство их профессии, такое же, как падение с крыши для кровельщика или взрыв газа для рудокопа; они скажут также, что часто им удается «сделать дело», не подвергаясь опасности, и закончат уверением, что если они будут открыты и наказаны (а это случается редко, так как на 100 преступников 30 остаются не обнаруженными, а 30 других безнаказанными), то два месяца, год, пять лет тюрьмы не представляют еще большого несчастья.
Таким образом, факты не подтверждают того представления, которое честный человек составляет себе о тюремном заключении; по его мнению, оно есть бедствие и позор, а многие преступники до сих пор видят в нем лишь средство встретиться с массой товарищей и жить на счет государства.
В практической медицине, когда опыт показывает, что известное средство, считавшееся действенным против определенной болезни, на самом деле непригодно для этой цели, от него отказываются и ищут других средств. Точно так же и в науке, заведующей важной функцией защиты общества от преступления, раз признано, что применявшиеся до сих пор наказания не достигают своей цели, последние должны быть упразднены и заменены новыми средствами борьбы, которые отличались бы от прежних не только внешностью, по форме или названию, но были бы также и менее призрачны (Шизо'тз), менее нелепы, менее дороги, наконец, более гуманны как в отношении преступника, так и в отношении общества. В настоящее время человек, совершивший преступление, если он обнаружен (что далеко не всегда бывает), заключается в тюрьму и там большей частью не работает, а увеличивает бремя плательщиков налогов, пребывая в праздности, расстраивающей его здоровье или умственные силы и во всяком случае делающей его еще менее пригодным для социальной жизни. Но так как эти новые и более действенные средства не могут быть созданы путем абстракции и силлогизмов, то необходимо обратиться для отыскания их к позитивным исследованиям, то есть к тому новому методу, который только и поставил науку уголовного права на высоту истиной позитивной и социальной науки9.
Можно привести и другой очень красноречивый пример, ближе стоящий к юридическим наукам и также подтверждающий своевременность и пользу нашего метода, а именно пример политической экономии. Адам Смит был для политической экономии тем же, чем Чезаре Беккариа для науки уголовного права. Они создали два великих и славных научных течения, сходных друг с другом по присущему им духу благородного протеста против невежества Средних веков, и оба подымали знамя индивидуализма: первый, — проповедуя свободную конкуренцию, второй, — защищая права человечества от тирании государства в области уголовного правосудия. Обе эти классические школы оказали обществу огромные услуги; но обе они теперь выполнили свое славное назначение, достигли и, может быть, даже превзошли свою цель. Адам Смит и его школа применяют априорный метод и изучают экономические явления — потребление, производство и распределение богатств — как абстрактные сущности, всегда и везде одинаковые; они формулируют законы, объявляемые ими всеобщими, неизменными, абсолютными. Они исходят из великого принципа, что человек всегда стремится к своему благосостоянию, и путем логической дедукции извлекают из него его крайние выводы, общие законы. Но за последние годы сначала в Германии, а затем в других странах возникло в экономической науке новое течение, положившее начало реалистической, исторической, или позитивной, школе политической экономии. У нее тоже есть славные представители, которых прусский депутат Оп- пенгейн назвал государственными социалистами и с которыми Кузумано с таким энтузиазмом лет двадцать тому назад познакомил Италию. А в настоящее время это новое движение распространилось повсюду, как это констатируют Лавеле10 и др., и нашло себе полное выражение в социалистических доктринах, черты которых еще раньше были намечены Марксом, при помощи пло-дотворного и строго позитивного метода. Это позитивное направление экономической науки, провозглашающее необходимость наблюдать экономические факты не абстрактно, а так, как они происходят в действительности, в определенных условиях времени и места, и выводить из них исторические законы, имеющие силу лишь для известной страны, для известного периода, а не для других стран или эпох, — это направление с неумолимой логикой приводит к позитивному и научному социализму, составляющему преобразование экономической науки. Оно, очевид-но, вполне аналогично тому направлению, которое проповедует и начала уже применять позитивная школа в науке уголовного права". Сближая новое направление в науке уголовного права с аналогичным течением в искусстве и в других науках, мы получаем новое и красноречивое доказательство исторической своевременности этого направления и его практической полезности. С другой стороны, все это лишь лишний раз подтверждает идею, теперь уже прочно установленную в истории человечества, а именно, что нет чудесных или произвольных явлений, но что все, что случается, должно было случиться, потому что всякий факт есть лишь естественное следствие определяющих его причин. Таким образом, было бы странным заблуждением видеть в новом прогрессивном движении, которое возникло в науке уголовного права за последнее время и постоянно распространяется, лишь проявление чьей-либо личной склонности, а не необ-ходимое и неизбежное проявление исторически сложившегося состояния науки, являющегося отражением социальной жизни.
5. Я имел, следовательно, основание утверждать, что наша школа не есть частичное, более или менее органическое соединение, временный дружественный союз между уголовным правом и антропологическими и социологическими науками, но что в действительности она является одним из многочисленных и плодотворных применений позитивного метода к изучению социальных фактов и что в силу этого она есть дальнейшее развитие классической школы, ведущей начало от Беккариа.
Действительно, если эта последняя стремилась в практической области к смягчению наказаний и достигла этого, а в области теоретической — к абстрактному изучению преступления как юриди-ческого явления, то новая школа тоже ставит себе двойной и плодотворный идеал. В практической области она ставит себе целью уменьшение преступлений, повсюду все возрастающих в числе; в области же теории она имеет в виду для достижения своей практической цели всесторонне изучить преступление не как абстрактное юридическое явление, а как действие человеческое, как есте-ственное и социальное явление. Поэтому она изучает не только преступление само по себе, как юридическое отношение, но также и прежде всего того, кто совершает преступление, то есть пре-ступника.
Медицина учит, что для того чтобы найти средство против какой-нибудь болезни,- надо сперва открыть и изучить причины этой болезни. Точно так же и наука уголовного права, в той новой ее форме, в которую она начинает облекаться, ищет прежде всего естественные причины патологического общественного явления, называемого преступлением; она таким образом старается найти верные средства если не для полного уничтожения его (так как в природе всегда встречаются аномалии, которые могут быть смягчены, но не устранены вполне), то для удержания его в известных границах. Это еще не все: подобно тому как классическая школа восстала во имя индивидуализма, чтобы восстановить его права, попранные государством в течение Средних веков12, позитивная школа в наши дни пытается поставить известные границы иногда чрезмерному господству этого индивидуализма и старается восстановить равновесие между социальным и индивидуальным элементами. И эта черта новой школы уголовного права свойственна и другим юридическим и социальным наукам, особенно политической экономии; у последней нет недостатка в решимости прийти к социалистическим выводам, и она особенно самым очевидным образом обнаруживает стремление умерить преувеличенный и метафизический индивидуализм, дополнив его для большей справедливости элементом социальным.
И все это вполне согласно с великим законом действия и противодействия, господствующим в мире как физическом, так и нравственном, с законом, по которому сила, чрезмерно развившаяся в известном направлении, вызывает наконец реакцию в обратном направлении, в свою очередь переступающую должную границу; и обыкновенно лишь после этих крайних движений в противоположных направлениях устанавливается среднее и окон-чательное течение для каждого исторического момента, дающее затем само начало непрерывному ритмическому ряду действий и противодействий.
Из сказанного следует, что в сфере теоретической мы охотно и с благодарностью принимаем все, что до сих пор сделано классической школой в области юридического изучения преступления, сохраняя, разумеется, за собой неотъемлемое право изменять те идеи, несоответствие которых действительности выяснилось с прогрессом естественных наук. Таким образом, мы признаем, что без славной работы наших предшественников мы сами не могли бы пойти дальше; это и есть всемирный закон эволюции, согласно которому, как говорил Лейбниц, настоящее является сыном прошлого и отцом будущего13.
<< | >>
Источник: Ферри Э. . Уголовная социология . Сост. и предисл. В.С. ОБНИНСКОГО. — М.: ИНФРА-М,2005. — VIII, 658 с. — (Библиотека криминолога).. 2005

Еще по теме Классическая школа уголовного права, ведущая начало от Беккарна. — Пенитенциарная классическая школа, ведущая начало от Говарда. — Применение позитивного метода в уголовном праве. — Параллель с медициной и политической экономией. — Смягчению наказаний противополагается уменьшение преступлений, а абст-рактному изучению преступления как явления юриди-ческого противополагается позитивное изучение пре-ступления как естественного социального явления.:

  1. ПОЗИТИВНАЯ ШКОЛА УГОЛОВНОГО ПРАВА
  2. V Банкротство классических систем наказания и позитивная система репрессивной социальной обороны. — Основные принципы системы обороны. — I. Заключение на неопределенное время с периодическим пересмотром приговоров. — II. Возмещение ущерба как функция государства. — Применение оборонительных мер сообразно с категориями преступников в противоположность классическому единству наказания. — Общие черты различных заведений для заключения преступников.
  3. 21. КЛАССИЧЕСКАЯ ШКОЛА
  4. 7. КЛАССИЧЕСКАЯ ШКОЛА ТЕОРИИ ОРГАНИЗАЦИИ ТЕЙЛОРА
  5. III А. Колеса уголовного правосудия и их современные характерные черты. — Действительное назначение уголовного суда. — Собирание доказательств (судебная цолиция). — Рассмотрение доказательств (обвинение и защита). — Оценка доказательств (судьи и присяжные). Уголовная клиника. Судьи гражданские и уголовные. Развитие и независимость судей (избранных). Власть судьи.
  6. I Влияние новых данных биологии и уголовной социологии на новейшие уголовные законы (параллельные наказания — увеличивающие и уменьшающие вину обстоятельства — приюты для умалишенных преступников; особый порядок производства дел о малолетних преступниках. Меры против рецидивистов. — Реакция против краткосрочного заключения).
  7. 77. Уголовный кодекс РСФСР 1922 г. Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик 1924 г. Уголовный кодекс РСФСР 1926 г
  8. Постулат классической школы, опровергнутый позитивной физиопсихологией и во всяком случае представляющийся спорным с точки зрения теории и опасным при практическом применении. — Отрицание свободы воли. — Компромиссы эклектиков по вопросу о нравственной свободе.
  9. 44. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г
  10. 2. Понятие уголовно-процессуального права, его предмет, метод и система
  11. 3. Источники уголовно-процессуального права. Действие уголовно-процессуального закона
  12. II Три основных принципа процессуальных реформ по учению позитивной школы: I. Равновесие между правами индивида и социальными гарантиями. II. Действительное назначение уголовного суда вместо иллюзорного дозирования наказания соразмерно нравственной ответственности. III. Непрерывность и солидарность различных практических функций социальной защиты. — Историческое основание и примеры первого принципа. Чрезмерность принципа т АиЫо рго тео в случаях атавистической преступности. Пересмотр судебных ре
  13. Методы получения и изучения данных уголовной ста-тистики. — Нравственная статистика и уголовная статистика. :— История и статистика. — Естественное преступление и преступление по закону.
  14. 82. Уголовное и уголовно-процессуальное право в 1930-е гг
  15. 23. Уголовная ответственность несовершеннолетних. Виды наказаний, назначаемые несовершеннолетним.
  16. Вопрос 79. Развитие институтов буржуазного уголовного права Франции