<<
>>

III А. Колеса уголовного правосудия и их современные характерные черты. — Действительное назначение уголовного суда. — Собирание доказательств (судебная цолиция). — Рассмотрение доказательств (обвинение и защита). — Оценка доказательств (судьи и присяжные). Уголовная клиника. Судьи гражданские и уголовные. Развитие и независимость судей (избранных). Власть судьи.

75. Главными колесами того огромного социального механизма, который называется уголовным правосудием, являются: судебная полиция — магистратура и присяжные заседатели — суд — исполнение приговора — последствия исполнения приговора.

Прежде чем изложить предлагаемую нами организацию — согласную с научным представлением о преступности как о симптоме индивидуального или социального патологического состояния, — следует установить главные характерные черты существующего правосудия.

Эти характерные черты, с одной стороны, являются результатом двоякой функции, отправляемой уголовным правосудием, — в качестве социальной обороны (против атавистической преступности) и в качестве классовой защиты (против эволютивной преступности), а с другой стороны, они являются следствием этико-юридического духа воздающей справедливости, который перешел в деятельность уголовного суда из учения классиков о преступлениях и наказаниях как пережиток примитивных и варварских фазисов развития. Перейдем к рассмотрению этих черт.

Безличность. Для криминалистов, судей и законодателей область правосудия содержит в себе три момента: преступление, суд и наказание. Классическая школа не знает преступника, который между тем является началом и вместе с тем конечной целью деятельности общественной обороны от преступности; так прежняя медицина знала только три объекта изучения — болезнь, диагноз, лечение; она забывала начало всего — больного. За исключением некоторых обстоятельств, наиболее очевидных и в силу этого внесенных в кодексы (несовершеннолетие, глухонемота, явное умопомешательство, опьянение, аффекты), ни законы, ни судьи не занимаются биопсихической и социальной личностью подсуди-мого; а между тем именно свойствами этой личности определяется преступление; в ней, следовательно, надо искать тот критерий, руководясь которым можно воспрепятствовать повторению преступления тем же индивидом и, если возможно, вновь приспособить последнего к социальной жизни.

В наше время подсудимый на суде является только живым манекеном, к которому судья прилепляет номер статьи уголовного уложения, заботясь исключительно о точной дозировке наказания, которое должно быть пропорционально точно вымеренной нравственной вине обвиняемого.

В течение всего отбытия наказания преступник остается занумерованным автоматом, представляя собой, таким образом, деморализирующее и абсурдное зрелище личности, которая живет, дышит и чувствует, а между тем затеряна и погружена в безымянную толпу какого-нибудь пенитенциария.

Отсюда возникает проблема о так называемой индивидуализации наказания, — индивидуализации законодательной, судебной, административной, — проблема, являющаяся бурной реакцией против этой безличности современного уголовного правосудия и представляющая неосуществимую мечту до тех пор, пока радикально не будет изменено все направление социальной обороны от преступления. Но данная проблема, конечно, указывает, как и индивидуальное лечение больных и помешанных, ту цель, которой следует стараться достигнуть с помощью антропологической классификации различных типов преступников, о чем мы будем говорить ниже.

Произвол. Под грудой массы формальностей, иногда существенных, иногда излишних, часто бессмысленных, несмотря на все благие намерения того или другого представителя юстиции, уголовное правосудие, начиная с розыска судебной полиции вплоть до приведения приговора в исполнение, как в установлении материальной виновности преступника (в качестве виновника преступного события), так и в определении степени нравственной ответственности, всегда произвольно. Я имею в виду самовнушение, которое сказывается как в начальной деятельности представителя судебной полиции, так и в односложном вердикте присяжных вплоть до «мотивированного» решения коронных судей. В самом деле, «мотивировка приговора» — процессуальная гарантия, против которой восставали в начале XIX века, несмотря на все красноречие Филанжиери, юристы того времени, противившиеся всяким нововведениям, — является просто прибавле-нием более или менее лаконичной и стереотипной аргументации к изложению приговора, уже формулированного в сознании судьи «по внутреннему убеждению». Действительно, всем известно, что не только в вердиктах присяжных, но и в приговорах коронных судей в большинстве случаев главный мотив, служащий основанием для обвинения или для оправдания, лежит за пределами доводов за или против обвинения, обсуждавшихся на суде, а кроется в некоторых второстепенных, побочных и непредвиденных обстоятельствах...

которые даже не выражены в фактических или правовых доводах, указанных в приговоре.

Это видно из противозаконной привычки, установившейся по крайней мере у наших итальянских судей, читать по окончании судебных прений только один приговор, с тем чтобы изложить его мотивы несколько дней спустя, приспособляя их даже, да простит мне Господь, к тем поводам апелляции и кассации, ко-торыми, как они предвидят, воспользуется осужденный, чтобы парализовать их заранее. Мы видим также, что в обычном порядке производства английских судов судьи (которые, однако, являются лучшими судьями в Европе) произносят свои приговоры, не заботясь об их мотивировке и даже не излагая их в письменной форме: они лишь диктуют грефье, когда о том просит обвиняемый или его защитник.

Таким образом, даже оставляя в стороне политические влияния, прямо или косвенно сказывающиеся в уголовном правосудии, в особенности когда замешаны классовые интересы, будем всегда считать за истину древнюю поговорку: ИаЬеп(хиа зШега И(ез. Однако в наше время следовало бы заменить фатальное влияние звезд другим влиянием, стоящим выше как злой воли, так и благих намерений магистратов, а именно влиянием порядка уголовного правосудия. Действительно, уголовное правосудие в рассмотрении материальных доказательств не имеет другого компаса, кроме внушения эмпирического «внутреннего убеждения», а при определении ответственности оно заботится единственно о «пропорциональности между виной и карой, проступком и наказанием, которая, по правде говоря, является всегда призрачной, так как ни один криминалист, ни один законодатель и ни один судья никогда не знал и не был способен точно установить абсолютный критерий этой пропорциональности, признаваемой неосуществимой (не считая сентиментальных и произвольных впечатлений, заставляющих говорить, что наказание слишком сурово или слишком мягко) самими криминалистами, как, например, Конфорти, Эллеро, Тиссо, когда они были искренни.

В наше время уголовное правосудие в этом отношении находится в том же примитивном и эмпирическом периоде, в каком находится эмпирическая медицина у дикарей или у самых невежественных классов, где диагноз болезни вверяется пророческому вдохновению лекаря (одновременно являющегося и знахарем, и жрецом), а лечение болезни понимается в смысле изгнания злого духа, которого грехи больного навлекли на его тело. Следовало бы, однако, отныне применять в уголовном правосудии научную диагностику, основанную на биосоциологическом изучении личности преступника, и позитивную терапию, заключающуюся в мерах, пригодных для приспособления преступника к социальной жизни, о которых мы будем говорить ниже.

Дезорганизация. В различных сферах деятельности уголовного правосудия вместо должной непрерывности и солидарности ввиду одной общей цели — защиты общества от болезни преступления — в наше время мы видим полнейшую и бессмысленную дезорганизацию.

Когда обнаруживается преступление, судебная полиция действует за свой счет, и как только успеет сдать судебному следователю все собранные материальные доказательства (против неизвестных виновников) или самого предполагаемого виновника преступления, — она уже больше не интересуется, к каким последствиям привели ее предположения, розыски и донесения; исключение составляют лишь какие-нибудь громкие дела, возбуждающие любопытство или самолюбие должностных лиц, на которых был возложен первоначальный розыск. Но как отдельное колесо, судебная полиция функционирует особо и изолированно, без органической связи с другими колесами, через которые должна пройти, чтобы быть ими раздавленной, личность доказанного или предполагаемого преступника.

То же можно сказать и о судебных следователях, которые главным образом благодаря массе ежедневной работы, а также и в силу небрежности в выборе чиновников успевают создать кое-как лишь остов следствия из показаний и подозрений, переданных им судебной полицией, и в таком виде, в свою очередь, передать его судебным магистратам, на обязанности которых лежит сам суд.

Последние оказываются между писанными предположениями следствия и результатами словесных прений ораторов; они тоже принуждены постоянно полагаться на представителей судебной полиции, на которых прокуратура указывает как на свидетелей, не думая о том, что показаниям этих свидетелей не хватает первого условия достоверности, условия, которое даже сами классические теории установили для каждого свидетеля (то есть незаин-тересованности в обсуждаемом деле). Действительно, эти агенты всегда лично заинтересованы в деле или вследствие профессионального самолюбия и стремления к карьере, не говоря уже о том, что они являются творцами сделанных предположений, формулированных выводов и толкования доказательств, — или же, что еще хуже, вследствие того, что тут затронуты они лично, как, например, в случаях оскорбления, сопротивления власти, бунта и т.п., где свидетель и потерпевший совпадают в одном лице.

Это еще не все; как только судья или присяжные произнесут «по внутреннему убеждению» свой оправдательный или обвинительный вердикт, они уже больше ничего не знают о том результате, который возымел их собственный приговор. Личность, которую они судили, теряется в океане свободной жизни или в тюрьме, и судья не знает, разве кроме исключительных громких случаев, доказал ли оправданный своим последующим поведением, что он действительно заслуживал во время суда благоприятного толкования улик, бывших за и против него, точно так же, как и то, показал ли себя осужденный при отбытии своего наказания заслуживающим того смягченного или сурового применения наказания, которое постигло его в тот быстротечный момент, когда он, скорее как тень, чем как живой человек, прошел перед волшебным фонарем так называемого уголовного правосудия.

А во время отбытия наказания что может знать тюремное начальство о физической и моральной личности занумерованного автомата, фигурирующего в бу\киа.\ о поступлении и выходе и лишь пополняющего собой общий счеГ.' Постоянным и единственным документом, дающим все разъяснения исполнителю судебного решения о личности осужденного, яи.1иегся номер статьи уголовного кодекса, приклеенный судьей к этому живому манекену.

А следующий день за истечением срока наказания? Кто из исполнителей приговора знает и, даже при желании, кто может узнать, какое действие возымело на личность осужденною отбытое им наказание, какие способности дало оно ему или какие отняло у него для приспособления к общественной жизни? Я уже не говорю о тех случаях, когда полицейский надзор, усиливая собой обвинительный приговор, снова подхватывает в свои ужасные колеса личность освобожденного узника и — независимо от злой воли полицейского персонала, стоящего ниже своего назначения вследствие плохого выбора чиновников и жалкого вознаграждения их, — фатально ввергает раз отбывшего наказание навсегда в тот печальный круг, который носит название рецидива, хронической и привычной преступности.

И вот что из всего этого следует: тогда как элементарным, но вместе с тем повседневным и непреложным правилом жизни является положение, что всякий человек должен из последствий своих поступков учиться управлять, дисциплинировать и улучшать свое поведение, колеса уголовного правосудия и исполнители, приводящие их в движение, действуют каждый за свой счет, не зная и будучи не в состоянии сообразоваться с плохими или хорошими результатами своей собственной деятельности. Это — как если бы в поликлинике швейцар учреждения принялся, судя «по внутреннему убеждению» и на основании внешних признаков, направлять наудачу в то или другое отделение явившегося больного, или как если бы внутри больницы больничный служитель, врач, хирург отсылали бы один к другому больного, каждый применив к нему отчасти свою специальность и в пределах своей компетенции, не стремясь знать ни о том, что делали с больным во время предшествовавшего лечения, ни о том, что сталось с пациентом, который вышел из их рук и перешел в руки других, без единства в диагнозе и лечении, согласного с условиями жизни больного и дающего руководящую нить для попечения о входящем и выходящем из учреждения.

Бессилие. Что же, кроме бессилия уголовного правосудия в борьбе с преступностью, может быть результатом этих характерных черт, присущих в большей или меньшей степени всем организациям действующего уголовного правосудия всех цивилизованных стран?

Подобно тому как в больнице, только что мной описанной, беспорядок не может привести ни к чему иному, как к чрезвычайной и все возрастающей смертности, избегнуть которой будет удаваться только небольшому числу лиц, наделенных исключительной органической силой или необыкновенным сложением, так и дезорганизация и беспорядок в уголовном правосудии не могут иметь иного результата, кроме бессилия социальной обороны против преступления. Не впадают в преступность, а следовательно, избегают и рецидива те единичные личности, которые стоят в исключительно благоприятных личных условиях или же занимают совершенно особенное социальное положение. Преступность же, как мы это видели во второй главе, упорно возрастает, и это возрастание сопровождается ростом рецидива.

Уголовная статистика говорит нам, что — оставляя в стороне действительную преступность, то есть число действительно совершенных преступлений, — между преступлениями, ставшими известными (преступления открытые и те, о которых было доне-сено), и преступностью «легальной» (сптшаШё 1ё§а1е — преступления, виновники которых были узнаны и наказаны), остается 65% преступлений, раскрытых, но ненаказанных. К этому надо прибавить более или менее скандальную безнаказанность известного числа преступлений и преступников вследствие того, что в этих делах замешаны интересы правящего класса.

И собременное правосудие оказывается бессильным не только в деле защиты общества от преступников, но и в деле защиты жертв преступников. Возмещение ущерба, причиненного деликтом, в настоящее время является лишь платонической формулой, присоединенной к обвинительному приговору; формула эта для своего действительного осуществления передается в другой суд и подвергается дорогостоящим и бесконечным проволочкам граж-данского судопроизводства. Государство же между тем умеет заставлять платить за свою же небрежность и за свое бессилие, так как сперва оно требует уплаты налога с честных граждан с обещанием оградить их от преступления при помощи учреждений общественной безопасности и уголовного правосудия; потом же, когда оно не сумело предупредить преступление, оно заставляет преступников оплачивать его же собственную небрежность в форме наказаний и штрафов.

И вот это органическое бессилие уголовного правосудия, делающее бесполезными благие намерения его исполнителей, бессилие, являющееся необходимым следствием проникающих его ложных нравственных идей и полной дезорганизации, на практике вызывает патологически явления, как, например, частные агентства для раскрытия преступления (агентства Пинкертона, которые в Соединенных Штатах часто доходят до крайностей для удовлетворения тех, кто им платит), суд линча в Америке, разбойничество, получающее субсидии от крупных собственников для защиты их от мелких воров (например, разбойник Тибурци в

Тоскане и Варсалона в Сицилии), наконец, бандитство в Корсике и Сардинии.

Таким образом, не только теоретические доводы, добытые научным изучением преступления, но и практические уроки ежедневной жизни указывают на необходимость реформ уголовного правосудия во всех сложных проявлениях его деятельности, реформ, которые избавили бы его от эмпиризма и духа возмездия и искупления, до сих пор еще пятнающих и парализующих его; новая постановка уголовного правосудия необходима, чтобы дисциплинировать и организовать его согласно с экспериментальными данными антропологии и уголовной социологии.

76. Преобразования, предлагаемые позитивной школой в уголовном судопроизводстве, связаны с основным принципом, уже установленным в предшествующей главе. Так как общественная карательная деятельность совсем не имеет этического характера искупления вины наказанием, а носит лишь характер оборонительной реакции, то отныне, как скоро установлена материальная виновность обвиняемого, дело уголовного правосудия должно будет заключаться в следующем: ничуть не заботясь об установлении степени неуловимой нравственной ответственности преступника, определить антропологическую категорию преступника и степень его опасности и приспособляемости к общественной жизни.

Главная и основная задача уголовного суда, руководящегося новыми научными принципами, должна заключаться в установлении того, действительно ли подсудимый является виновником рассматриваемого деяния и каковы побуждения и обстоятельства самого преступного деяния. При разрешении данного вопроса, как и теперь, будут происходить прения между обвинением и защитой, что составляет первое условие всего процесса. Но раз причинная связь между действующим лицом и совершенным деянием установлена, то, как я говорил уже в предшествовавшей главе, или подсудимый может доказать, что его мотивы были законны (и это есть единственный случай, по нашему мнению, когда может быть возбужден и рассматриваем вопрос о его оправдании), или же на суде будет доказано, что побуждавшие подсудимого мотивы носили антисоциальный и антиюридический характер, и тогда уже не должно быть места этим фантастическим и часто смешным поединкам, в которых одна из сторон во что бы то ни стало требует уже невозможного оправдательного приговора, каковы бы ни были психологические и психопатологические условия, в которых находился обвиняемый. Затем суду останется решить одну задачу: к какой антропологической категории принадлежит обвиняемый? И здесь опять возможны новые прения между обвинителем и защитником для установления действительных свойств личности, на основании которых подсудимый должен быть признан преступником душевнобольным, неисправимым от рождения, привычным, случайным или же по страсти. Но эти прения между обвинением и защитой будут значительно отличаться от тех потоков красноречия, которые ныне делают суды похожими на театральные представления. Тут уже не будет места соревнованию в хитрости, словоизвержениям, приговорам, скорее насильственно вырванным у чувствительности, чем обоснованным спокойным и ясным рассуждением; тут не будет места изворотам в судебном процессе, ставящим оправдательный вердикт или отсрочку осуждения в зависимость скорее от ловкости адвоката, чем от живой и красноречивой действительности, и заставляющим народ терять доверие к суду, уподоблять последний паутине, ловящей мелких мошек и пропускающей больших шершней. Зато в новом суде будет исключительно научное обсуждение симптомов, касающихся личности преступника. Он будет занят рассмотрением обстоятельств, предшествовавших, сопровождавших и наступивших после совершения преступления, выяснением их социального и антропологического значения. После этого суд приступит к обсуждению того, какое из средств обороны (о практической организации их я буду говорить дальше) наиболее подходит к данному случаю, а следовательно, и наиболее справедливо.

И тогда, насколько это только возможно для людей, наступит значительное сокращение таких приговоров, которые теперь кажутся, да и в действительности являются, игрой случая как для преступника, так и для общества. Тогда, наконец, появится действительно ясное и строгое правосудие, в котором не будет ни постыдного обучения преступлению, ни деморализирующего зрелища невежественных судей, агрессивных обвинителей, декламаторов-адвокатов. Все они теперь действуют, руководясь своей личной интуицией или личной ловкостью, а не каким-либо научным критерием и только вертясь вокруг единственной настоящей судебной задачи, которая в действительности должна бы быть живой психологической и социологической задачей о личности подсудимого, а не софистическим и декламаторским нагромождением хитросплетений относительно преступления, рассматриваемого как самостоятельная юридическая сущность31.

Преступление, таким образом, по мнению позитивной школы, будет по-прежнему подлежать уголовному суду, но преступное событие не будет исключительной и единственной заботой судьи, а будет лишь необходимым условием для уголовного преследования виновника, показателем, среди многих других, степени приспособляемости преступника, смотря по антропологической категории, к которой он принадлежит. Таким образом, будет судиться сам преступник по поводу совершенного им преступления, а не преступление, которому теперь присуждается наказание, причем на преступника обращается второстепенное внимание, как на живой объект для применения ге§и!а]ит, схоластически постановляемого судьей и затем предоставляемого, в его практическом применении, тысяче случайных обстоятельств, неведомых самому судье и совершенно чуждых и преступнику, и совершенному им преступлению.

Собирать, обсуждать и оценивать доказательства — вот в чем должно будет заключаться содержание судебного процесса после того, как будет устранено его притязание измерить нравственную виновность подсудимого. А между тем указанная задача всего менее занимает классическую школу, несравненно более склонную требовать соблюдения более или менее призрачных гарантий процессуальных форм и полагающуюся всецело и исключительно вследствие реакции против формальной системы доказательств на внутреннее убеждение, так сказать, на инстинктивную интуицию присяжных и судей. Уголовный процесс, как говорит Беренини, должен следовать обратно по тому же пути, которым шло преступление; он должен отправляться от внешнего факта (нарушение какого-либо права) и восходить по цепи причин, в их физическом взаимоотношении, чтобы открыть виновного, и в их психологической зависимости, чтобы определить мотивы, в силу которых действовал преступник, и его антропологическую категорию32. Отсюда для позитивной школы вытекает необходимость снова обратиться к вопросу о доказательствах в уголовном процессе и придать ему подобающее значение путем систематизации правил и выводов не только согласно данным обыкновенной психологи, как это делали немногие из занимавшихся этим вопросом классиков (Пагано, Бентам, Миттермайер, Еллеро и др.), но также и особенно согласно данным уголовной антропологии, благодаря которым «уголовная оценка» станет обыкновенной оценкой доказательств. Действительно, в развитии системы доказательств можно отметить четыре характерных фазы, близко стоящие к уже отмеченным нами фазам (№ 47) эволюции наказания.

Первобытная фаза, когда доказательства целиком подчинены наивному эмпиризму личных впечатлений и оценка их применяется крайне редко ввиду того, что месть-оборона почти всегда направляется против преступника, пойманного на месте преступления, или против заведомого виновника нанесенного ущерба.

Религиозная фаза, в течение которой призывается вмешательство божества для указания виновника преступления, причем на само преступление смотрят как на оскорбление божества (ордалии, судебный поединок).

Легальная фаза, когда значение различных доказательств устанавливается самим законом и им же устанавливается степень доказанности, необходимая или достаточная для назначения обыкновенного или чрезвычайного наказания. В этом периоде сознание подсудимого считается главным доказательством («1а ге'те с/ез ргеиуез») и, чтобы добиться этого доказательства, употребляются все средства, включая и пытку, без которой, как отвечали Беккариа судьи — враги всех нововведений, «нельзя было бы отправлять правосудия, так как иным путем невозможно добиться ни сознания виновного, ни уверенности в его вине».

Сентиментальная фаза — фаза внутреннего убеждения, когда впадают в противоположную крайность, освобождая совесть судьи и присяжных от всякой обязанности в отношении доказательств, объявляя (итал. уст. угол, судопроизводства, с. 498), что «закон не требует у присяжных отчета в том, какими путями они пришли к известному убеждению», и даже предупреждая их, «что они уклонятся от своей основной обязанности, если при постановлении приговора будут принимать во внимание карательные последствия приговора для обвиняемого». Чрезвычайно наивный способ заявления, что лишь голосу внутренней совести предоставляется судить, имеются ли в запутанной сети показаний доказательства того, что обвиняемый есть действительный виновник раскрытого преступления! И из этого принципа проистекает нелепое убеждение, что юристы, изучившие право, являются лучшими и более компетентными судьями, чем врачи-психиатры, при решении «по внутреннему убеждению», что обвиняемый сумасшедший ли же находится в здравом разуме.

К этой фазе развития доказательств мы желаем прибавить фазу научную, характеризующуюся экспертизой, то есть связной методической оценкой экспериментальных данных о материальных обстоятельствах преступления (доказательства физические, химические, механические, каллиграфические, профессиональные, токсикологические и пр.) и в особенности исследованием индивидуальных и социальных обстоятельств, относящихся к личности подсудимого (доказательства антропологические, психологические и психопатологические).

Представим несколько примеров для каждого из трех моментов уголовного процесса: собирания доказательств (судебная полиция и предварительное следствие) — обсуждения доказательств (обвинение и защита) — оценки доказательств (присяжные и судьи).

77. Как я уже указывал в первом издании этого труда и как об этом впоследствии несравненно пространнее говорили Ригини, Гарофало, Ломброзо, Алонджи, России и др., изучение, с одной стороны, антропологических факторов преступления, определяя органический и психический характер преступника и влияние возраста, пола, гражданского состояния, профессии и т.д. на различного рода преступления, а с другой стороны, научное изучение опасных классов общества дадут судебной полиции и самим служителям юстиции новые и более верные вспомогательные средства для отыскания виновных. Татуировка, черты лица и очертания черепа, физиопсихические сведения, новые изыскания относительно чувствительности, рефлексов, реагирования сосудов, размеров поля зрения преступника и т.д., облегчая и пополняя весьма важную серию средств для установления тождества личности преступника и его склонности к преступлению, будут служить главным образом к тому, чтобы отвлечь от ложных следов внимание агентов судебной полиции и судебных следователей или чтобы придать большую уверенность обвинительному или оправдательному приговору, который теперь часто бывает заранее внушен доказательствами, спешно, недостаточно и лицеприятно собранными в протоколах предварительного следствия.

А если подумать об огромном количестве преступлений, которые остаются ненаказанными вследствие недостаточности улик, и о множестве судебных разбирательств, которые оканчиваются оправдательным приговором за недостаточностью доказательств, то легко будет убедиться в важном значении и в бесчисленных выгодах влияния уголовной социологии на судопроизводство — влияния, уже предусмотренного Эллеро в его трактате об уголовно-судебной оценке33.

Практическое применение антропометрии для установления тождества личности преступника, а следовательно, и для установления рецидива было сделано впервые Бертильоном в Парижской полицейской префектуре, а теперь уже принято во многих столицах Европы и Америки и не нуждается в описании, настолько оно стало общеизвестно. Достаточно напомнить об изменениях, которые предложили внести в антропометрию Гальтон и Анфоссо, и о присоединении антропометрических карточек к справкам о судимости, что было предложено Компаньоне одновременно с предложением производить антропометрические измерения при приеме новобранцев и записывать эти данные в метрическом свидетельстве о рождении34.

Антропометрическое установление тождества личности преступника (способ Бертильона) стало основой курса научной полиции, открытого сперва Оттоленги как необязательный курс в Сиенском университете в 1896 г., а потом по декрету Цанарделли (25 октября 1903 г.) сделавшегося курсом официальным и обязательным для всех полицейских чиновников государства. В этом курсе научной полиции (с принадлежащим к нему кабинетом) Оттоленги, приглашенный также в Римский университет для преподавания судебной медицины, преподает, кроме простого способа Бертильона, уголовной антропологии и психологии, все, что имеет отношение к полиции по части отыскания и установления следов преступлений и преступников и надзора за подозрительными субъектами. В этом же направлении при помощи всех данных, Предложенных уголовной антропологией и психологией, были совершенно изменены биографические таблицы лиц, бывших под судом.

Также и сфигмографические указания относительно изменений в циркуляции крови, открывая внутреннее волнение, несмотря на внешнее спокойствие, могут, конечно, служить чрезвычайно действенным орудием в судебных изысканиях. Ломброзо уже производил опыты этого рода: им было доказано относительно одного лица, заподозренного в краже золотых вещей в Турине и подвергнутого исследованию посредством сфигмографа, что он не обнаруживал никакого волнения в то время, как ему говорили об этой краже (в которой он был признан невиновным), но наоборот, он обнаружил большое возбуждение, когда стали говорить о другой краже, в которой он не был заподозрен, но в которой его участие было вскоре доказано благодаря уликам, на след которых были наведены этими сфигмографическими указаниями35. Не менее красноречиво исправление одной судебной ошибки, которым обязаны антропологическому исследованию осужденного (пожизненно — за воровство с оружием): у него не было найдено никаких характерных черт преступника; этого было достаточно, чтобы спасти его от каторги36.

Сфигмограф может также служить одним из способов диагноза, в особенности в весьма туманных вопросах о симуляции болезни. Например, Вуазен произвел опыты со сфигмографом над одним субъектом, который в продолжение шести лет симу-лировал на улицах Парижа эпилептические припадки для собирания милостыни и уклонения от воинской повинности. Сравнивая сфигмографические кривые, полученные им до этих подозрительных припадков, в действительности оказавшихся симулированными, во время их и после, с теми кривыми, которые давали не-сколько эпилептиков, Вуазен пришел к следующему заключению: «кривые, полученные от симулянта, не имеют ничего общего с кривыми, которые дают разные эпилептики; кривые симулянта похожи на кривые, которые наблюдаются у здорового человека после стремительных телодвижений»37. А между тем в деле Миз- деа, в котором эпилепсия подсудимого возбуждала подозрение экспертов, но в действительности существовала, экспертам было отказано в разрешении произвести сфигмографические исследования под предлогом, что они не нужны для правосудия!38

Что же сказать о применении гипнотизма, которое возможно в судебных расследованиях? Бесспорно, из данных, полученных путем гипнотизма, следует делать выводы только с большой осмотрительностью, пока наука не выяснит с достоверностью основные свойства гипнотизма; между тем неоспоримо, что и здесь научное собирание доказательств в уголовном процессе может найти действительную помощь.

Но наиболее надежные и наиболее плодотворные применения при собирании доказательств до сих пор были сделаны из изучения органических и в особенности психических признаков различных преступников, причем научное наблюдение заменило собой более или менее счастливую профессиональную интуицию полицейских агентов и судебных следователей в их «охоте на преступника». В психологии и психопатологии убийцы, изучению которого мной был посвящен первый том От/'с/'сНо (Топпо, 1895), я отметил длинный ряд психологических симптомов, характеризующих убийц прирожденных, душевнобольных и убийц по страсти, симптомов, добытых мной из их образа действия до преступления, во время его и после него. Кроме того, из совокупности этих характерных черт, смотря по преобладанию тех или других из них, и из материальных обстоятельств самого деяния, изучая их с психологической точки зрения (например, жестокость, дикое выполнение убийства, многочисленность жертв, время, место, орудие преступления), еще прежде чем виновный будет открыт можно всегда извлечь верные указания для получения, пополнения и оценки доказательств. В своей профессиональной практике я часто на опыте должен был признать значительную важность этих психологических симптомов39, и следовало бы знакомить с ними научным образом агентов судебной полиции и судей посредством того технического обучения, о котором я буду говорить дальше40.

Сказанное применимо не только к подсудимым. Если подумать о выдающемся значении свидетельских показаний среди доказательств и о постоянно применяемых к ним на предварительном следствии и при разборе дела традиционных эмпирических кри-териях, причем классическая теория судопроизводства смотрит на них (совершенно так же, как и на самих преступников) как на показания среднего абстрактного человека, за исключением случаев отвода свидетелей, рассматриваемых уложением как случаи неспособности давать свидетельские показания (подобно указанным выше причинам уголовной невменяемости), — если подумать обо всем этом, то действительная необходимость применения научных выводов психологии и психопатологии приобретает неоспоримую очевидность41. Становится понятно, насколько применение технических и экспериментальных критериев психологии и психопатологии к оценке свидетельских показаний будет более основательной гарантией достоверности, чем формальное приведение к присяге, отмены которой справедливо требовали позитивисты, и чем все правила и формулы, которые даже при английской точности исполнения42 могут дать только внешние и очевидно менее надежные гарантии.

Даже не говоря об абсурдных обыденных критериях достовер-ности в случаях, когда к свидетельству призываются представители общественной власти, всегда прямо или косвенно заинтересованные в деле, даже, говорю я, оставляя в стороне эти случаи, спрашивается, когда в наших судах думают о явлениях внушения и самовнушения, особенно у детей, женщин, неврастеников и т.д.43 А между тем, например, факт склонности к клевете у людей больных истерией, а также твердо установленный факт существования большого количества «детей-лжецов»44 красноречиво показывают нам, какое применение могли бы иметь и будут иметь биология, психология и психопатология, общая и уголовная, в этом основном вопросе о доказательствах. Какая оздоровляющая атмосфера действительности оживит тогда правосудие, проносясь по его залам заседаний, откуда теперь выходят и куда в большинстве случаев принуждены возвращаться обратно преступники и свидетели, о которых судьи часто забывают, что они люди.

Но помимо этих примеров, показывающих капитальную важность того, что судья Сарранте справедливо называл «судебным применением уголовной социологии»45, для собирания доказательств (а можно было бы присоединить сюда еще употребление стенографии и фонографа при допросах и при показаниях сви-детелей) наиболее необходимым практическим преобразованием было бы учреждение постоянной судебной экспертизы при каждой следственной камере.

Кроме технических сведений из биологии и уголовной психологии, необходимых не только судьям, но в особенности судебным следователям как высшим деятелям судебной полиции, весьма нужно при правильной постановке судопроизводства, чтобы имелся постоянный эксперт или группа постоянных экспертов по уголовной антропологии при каждой следственной камере. При таких условиях получится не только очевидная выгода от возможности быстрой антропологической классификации каждого под-судимого и определения, является ли он умалишенным, преступником от рождения или случайным и т.д. (одновременно с юридической квалификацией и самого совершенного им деяния), но и будет устранено неудобное положение, получающееся от двух различных экспертиз со стороны обвинения и защиты.

Для этого необходима коллегия экспертов, избранная из врачей, имеющих дипломы и специальное образование судебных экспертов, и достаточно доклада, который они будут представлять судебным следователям и судьям как общий результат их совместной работы, причем в случае непримиримого разногласия между самими экспертами вопрос будет разрешаться комиссией из людей с высшими научными знаниями, как это теперь практикуется в Германии, Австрии и России. Заключения экспертов должны быть обязательны для судей, по крайней мере в их суще-ственной и технической части; но во всяком случае судьи будут иметь право требовать разъяснений и дальнейших подтверждений, которые от имени своих коллег должен будет представлять председатель экспертов.

Таким образом, исчезнет и скандальное положение, когда судьи, не имеющие никаких познаний по психиатрии и безропотно соглашающиеся с экспертами по каллиграфии и химии, думают, что на основании простого здравого смысла они могут судить, например, о самых темных формах душевного расстройства. Притязание это происходит от распространенного предрассудка — результата старых спиритуалистических идей, который поддерживался самим Кантом, что суждение «о болезнях духа» принадлежит скорее философу, чем врачу; этот предрассудок был вскормлен чрезмерной заботой о защите общества, так как думали, что признать душевное расстройство и отвергнуть нравственную свободу — значило бы выпустить на свободу опасных преступников.

Однако это опасение исчезнет, раз только, как мы этого требуем, нравственная свобода перестанет быть основанием ответственности и будет заменена ответственностью общественной.

78. Теперь допустим, что доказательства на предварительном следствии собраны, причем мы не будем настаивать на доктри-нерских преувеличениях и требовать полной гласности; однако следует допустить известное участие самого подсудимого, в особенности в том, что касается установления на месте материальных фактов. Теперь переходим ко второй стадии процесса, то есть к обсуждению доказательств в публичных прениях на суде46.

Действующими лицами в этом обсуждении, конечно, являются представители обвинения и защиты; и здесь (мы не можем входить в детали реформ судопроизводства) остается только применить позитивный принцип уголовного правосудия. Раз будут научно установлены правила относительно доказательств и в основании оценки последних будет положено мнение эксперта криминалиста-антрополога (приглашенного во время предварительного следствия в случаях наиболее важных или прямо и непосредственно призванного в заседание суда), то из судоговорения будет вычеркнут весь ненужный словесный поединок о более или менее значительной степени нравственной ответственности подсудимого; весь спор между защитой и обвинением в процессах, основанных на уликах, будет сводиться к тому, чтобы удостовериться в материальной ответственности подсудимого (как это происходит и теперь, но тогда это будет делаться на основании научных критериев). В случаях /1а§гап( АёШ или сознания преступника (подтверждаемого другими данными дела) весь спор будет сводиться к тому, чтобы установить обусловившие преступление мотивы и, следовательно, антропологическую категорию, к которой относится преступник, для применения к нему меры обороны, всего более соответствующей ему и содеянному им деянию. Все публичные обвинители, как и адвокаты (выступающие со стороны подсудимого или частного обвинителя), должны будут обладать техническими сведениями не по истории права, не по догме права римского или гражданского, а сведениями по биологии, психологии и вообще по тем естественным и социальным наукам, на которых основывается новая наука — уголовная социология47.

А для того чтобы достигнуть как технического образования обвинителей и защитников, так и объективного и клинического рассмотрения доказательств, было бы полезно и логично сделать деятельность уголовного защитника общественной должностью подобно должности государственной прокуратуры, должностью выборной и обставленной гарантиями действительной независимости как от власти исполнительной, так и от давления общественного мнения. Действительно, понятно, что адвокат в гражданском процессе, пока институт частной собственности будет оставаться основанием жизни семейной и правовой, может являться представителем частного интереса; напротив, непонятно, почему такова же должна быть роль уголовного защитника, раз защита подсудимого имеет своим назначением препятствовать обвинению невинного и имеет по крайней мере такое же нравственное и общественное значение, как и обвинение, которое стремится воспрепятствовать оправданию виновного. Защита и обвинение, как та, так и другое, оба должны быть функциями общественными, которые доверяются двум разным людям только потому, что немыслимо, чтобы один и тот же человек в одном и том же деле одинаково выдвигал доказательства в обвинение и в защиту48.

К тому же этим можно было бы избежать неудобств конкуренции, которая свирепствует среди адвокатов при совершенно частном характере их профессии, например, малопочтенных ухищрений, к которым прибегают, чтобы приобрести клиентов (такзиаёа /атех\..), и вопиющего неравенства между обилием и могуществом защиты для богатых обвиняемых и недостатком этой защиты для обвиняемых, которые не в состоянии заплатить хорошим адвокатам.

79. Уголовный процесс достигает своего практического завершения в третьем фазисе: в решении, которое выносит судья на основании доказательств.

Несмотря на манию законодательствования, свирепствующую во всех странах, вполне очевидно, что действие законрв всецело зависит от качеств людей, на которых лежит обязанность их применения. Плохой закон, применяемый хорошими судьями, даст гораздо лучшие результаты, чем закон, превосходный с теоретической точки зрения, но применяемый неспособными судьями.

Заботясь о защите общества от преступлений, обыкновенно думают только об улучшениях уголовного уложения, тогда как прежде всего следовало бы позаботиться о хорошей судебной организации, старательно выбирая чиновников, потом заняться технической организацией репрессивных мер, затем реформами устава уголовного судопроизводства (который является кодексом для людей честных) и только в самом конце приняться за реформы уголовного уложения (которое является кодексом для преступ-ников). В этом отношении мы встречаем красноречивый контраст между Англией, где уголовное законодательство еще не кодифицировано и весьма несовершенно с теоретической стороны, но судьи превосходны, что делает отправление уголовного правосудия удовлетворительным, и Италией, где нами было потрачено 25 лет научной работы на компиляцию уложения и где мы имеем неспособную с научной точки зрения уголовную магистратуру, лишенную независимости от власти исполнительной, где отправление уголовного правосудия дискредитировано, обременительно для честных людей и бессильно против злодеев.

Необходимы два главных условия, чтобы иметь уголовную магистратуру, стоящую на высоте своего страшного и столь трудного призвания, — научная подготовленность судей и их независимость.

Что касается первого условия, то если характер и элементы уголовного суда будут соответствовать требованиям позитивной школы, то, естественно, от судей, равным образом и от тех, на ком лежит собирание и обсуждение доказательств, потребуется специальное образование, а не только интуиция здравого смысла. Понятно, почему позитивная школа не может допустить для обыкновенных преступлений суда присяжных, не удовлетворяющего требованию специального образования и не обладающего способностью судить обыкновенных преступников.

Но существует одна радикальная реформа, которую позитивная школа провозгласила с самого своего появления и число авторитетных сторонников которой с тех пор все увеличивается; эта реформа, впервые предложенная Гарофало49, заключается в отделении гражданской магистратуры от магистратуры уголовной. Только тогда, когда уголовные судьи, как этого требует закон разделения труда, будут иметь специальные сведения из антропологических и социологических наук, только тогда они будут в состоянии не только судить с большей уверенностью, но и лучше определять границы прений между защитой и обвинением, а также более дельно оценивать, освещать и применять заключения экспертов по судебной медицине и уголовной антропологии.

Практическое осуществление этого основного преобразования нашей судебной магистратуры должно естественно начаться с изменения университетского преподавания, в котором следовало бы после двух лет, посвященных изучению общих и основных юридических наук, подразделять студентов на два отделения, — желающих получить дипломы по гражданскому или частному праву и желающих получить диплом по праву уголовному или публичному. В отделении для этих последних необходимо было бы уделить значительно большее место изучению социальных и естественных наук (биологии и психологии), как тех частей их, которые относятся к преступному человеку, так и социологии вообще.

Даже в самом университете студенты должны быть допущены (употребляю терминологию Эллеро) в «уголовную клинику», то есть к посещениям с научной целью и к методическому наблюдению преступников в тюрьмах и приютах для умалишенных преступников согласно предложению Тарда; это предложение было одобрено конгрессом криминалистов-антропологов в Риме (1885) в принятой им формуле, предложенной Молешотом и Ферри: «Конгресс — согласно с научным направлением уголовной антропологии — выражает пожелание, чтобы тюремная администрация, принимая необходимые меры для поддержания внутренней дисциплины и охраны личной свободы осужденных, лишенных свободы, допускала бы к клиническому изучению преступников профессоров и студентов, занимающихся уголовным правом и судебной медициной, под руководством и ответственностью профессоров, и предпочтительно под видом членов общества патроната для заключенных и освобождаемых из тюрьмы»50.

Наконец, следовало бы устроить специальную школу для агентов судебной полиции, как это уже сделано для образования тюремных надзирателей и как это отчасти уже понято странами, которые имеют специальных агентов для розыска преступников (сыщиков). Должность судебного следователя также должна представлять собой особую специальную карьеру, и на нее не следовало бы без разбора назначать, как это делается в Италии, обыкновенных судей по причинам не научного свойства, как, например, по жалким соображениям финансового характера дать необходимую прибавку в несколько сотен франков в год к содержанию51.

Вторым основным условием радикальной реформы судебной магистратуры является присоединение к научной подготовленности уголовных судей их полной независимости по отношению к исполнительной власти. Теперь, несмотря на платоническое про-возглашение принципа несменяемости судей, исполнительная власть является всегда высшей распорядительницей всех перемещений, которые, даже в пределах тех же самых рангов, могут заключать в себе награду или же весьма чувствительное наказание. Если этой независимости магистратуры сравнительно легко достигнуть для гражданского правосудия, то для уголовного — значительно труднее, в особенности как скоро дело касается преступлений с общественно-политическим характером. Однако для обыкновенных магистратов важно установить гарантии независи-мости и беспристрастности в самой организации правосудия. Действительно, несмотря на предрассудок, будто то, что называется «человеческой природой», неизменно, очевидно, что те же самые люди поступают весьма различно в зависимости от среды, в которой они проявляют свою деятельность52. Поэтому для того, чтобы иметь судебную организацию, которая обеспечивала бы действительную независимость судебных властей, необходимы три реформы.

Прежде всего необходимо, чтобы каждый магистрат нес ответ-ственность не только техническую, но также нравственную и общественную за свои приговоры53. Коллегиальная система судов как бы нарочно устроена так, чтобы уничтожить личную ответственность. Напротив, единоличный судья, как в Англии, пред-ставляет в этом отношении более серьезные гарантии, то есть при таких условиях увеличивается чувство ответственности судьи за свои собственные действия, сознательное изучение каждого дела (вместо.того, чтобы полагать на мнение докладчика), быстрота прений. Коллективная психология постоянно констатирует тот факт, что в делах, которые требуют честности, искренности и личного мужества (а этого требует всякий уголовный процесс), соединение многих людей дает низшую среднюю, чем каждое из лиц, составляющих данную группу, взятое в отдельности; и это составляет решительный аргумент в пользу единоличного судьи, против которого говорит только один «декоративный предрассудок»; мы не говорим уже о более или менее замаскированном интересе каждого из судей при коллегиальной системе свалить на своих коллег часть своей ответственности.

Во-вторых, во время переходного периода между действующим уголовным правосудием и той формой, которую в будущем примет клиника для предупреждения преступлений, следует допустить, чтобы судебные магистраты этого разряда выбирались народом, как это делается в Соединенных Штатах Америки и во многих швейцарских кантонах, умеряя, однако, эту выборную систему периодическими переизбраниями и, пожалуй, также — промежутками, в которые одно и то же лицо не может быть вновь выбрано, чтобы избежать большой опасности образования у избираемых «профессиональных уродливостей», то есть образования умственных привычек, побуждающих видеть мир, людей, а в частности, подсудимых под исключительным углом зрения, постоянно одним и тем же. Этим удалось бы избегнуть также партийности и прислуживания, которые неминуемо образуются, когда служба представляет собой профессиональную карьеру с движением вперед к все более высоким должностям и содержанию; этого совершенно нет в Англии, где судьи, правда, назначаются короной, но получают очень хорошее жалованье, весьма малочисленны и выбираются из числа самых знаменитых юристов без возможности затем переменить класс54.

В-третьих, наконец, необходимо, чтобы избранные магистраты имели над собой действительный контроль; я говорю не только об одном общественном мнении; я говорю также и о власти дисциплинарной, которая должна стоять отчасти в стороне от юстиции, чтобы последняя не образовала из себя новой формы безответственной тирании и чтобы оградить, таким образом, общество от злоупотреблений магистратуры, а эту последнюю — от вредного давления общества.

Но применение закона к частным случаям в сфере уголовного правосудия является не просто действием юридической отвлеченной логики, как это обыкновенно бывает в области гражданского права; на самом деле это применение есть главным образом психологическое приспособление отвлеченного правила к человеку, который живет и дышит, а потому уголовный судья не может и не должен ограждать себя от окружающего его мира, стараясь стать исключительно 1ех 1одиепа, законом, говорящим более или менее машинально. Как я уже говорил в предшествовавшей главе, условия виновника деяния, само деяние и общество суть жизненные критерии всякого уголовного приговора. Уложения будущего изгонят все китайские церемонии дозирования наказаний и сохранят только несколько общих правил и, кроме того, менее софистичные и темные определения преступных деяний, наказуемость которых, употребляя устарелое выражение, будет менее зависеть от юридических элементов, выраженных в фразах каждой отдельной статьи, чем отличных качеств, наклонностей и мотивов, руководивших виновником вредоносного и опасного деяния.

Таким образом, в уголовном правосудии, рассматриваемом как клиника, предохраняющая от преступлений, особенно когда речь идет о моменте оценки и обсуждения доказательств, мы опять встречаем старый вопрос о «произвольной власти» судьи.

Решая этот вопрос, переходили от одной крайности к другой; реагируя против неограниченной власти судей, оставшейся в виде легенды в воспоминаниях о знаменитом «гласе народном» Сред-них веков, дошли до крайности, выразившейся в известном афоризме, что «лучший закон есть закон, оставляющий всего меньше произвола судье; лучший судья есть судья, всего меньше полагающийся на самого себя». Однако, если деятельность уголовного правосудия должна заключаться, как это имеет место теперь, в тщетном поиске наказания, соразмерного нравственной ответственности подсудимого, со всем этим причудливым багажом из законов о покушении, соучастии, совокупности преступлений и т.д., то есть если уголовный закон применяется к преступлению, а не к преступнику, если преступник стоит в уголовном процессе на втором плане как алгебраическая точка применения санкции закона, тогда, конечно, необходимо, чтобы усмотрение судьи было заключено в твердые границы статей уголовного уложения, которое теперь заменило в Италии китайскую систему степеней наказания логарифмической системой подразделений, с кропотливым соразмерением наказания, и таким образом превратило судью в счетчика.

Но если уголовное правосудие является тем, чем оно должно быть, то есть биопсихологическим исследованием подсудимого, отводящим преступлению второе место как условию наказуемости, а на первое место выдвигающим человека, совершившего преступление, то тогда ясно, что уголовное уложение должно ограничиться небольшим числом общих правил о средствах обо-роны, различных формах общественной санкции и составных элементах каждого преступления и предоставить судье, наоборот, возможно большую свободу, оправдываемую его научной подготовкой, судить находящегося перед ним человека. С другой стороны, при рациональном устройстве клиники, предупреждающей преступления, роль уголовного судьи потеряет значительную часть той чрезмерной и вредной важности, которую она имеет теперь, благодаря абсурдному принципу — ген]исИса1а рго уеНШе НаЬеШг, присваивающему судьям, рожденным все же женщиной, дар непогрешимости. Между тем достаточно установить одну только судебную ошибку, чтобы лишить эту абсурдную презумпцию всего ее нравственного значения. Действительно, в социальной функции обороны от преступности, как мы ее понимаем, не только превентивные меры социальной профилактики и гигиены приобретут большее значение и большее развитие, чем колеса уголовной репрессии, приходящие в движение, когда зло уже наступило, но и в области репрессии приговор уголовного суда не будет считаться окончательным и неизменным решением, так как принцип да ]и(Иса!ае будет заменен принципом периодического пересмотра решений.

Как мы увидим ниже, средства обороны против уже совершенного преступления будут сведены к возмещению ущерба для менее тяжких преступлений, совершенных малоопасными преступ-никами, которые могут приспособиться к общественной жизни, и к удалению из общества на неопределенное время преступников опасных, которых нужно более или менее приспособить к об-щественной жизни. Отсюда очевидно, что исполнение второго рода приговоров не будет изолировано, как теперь, от самих приговоров; напротив, это исполнение будет требовать периодического вмешательства судьи, который будет определять совместно с другими исполнителями конец удаления из общества, момент, когда можно думать, что осужденный стал снова способен к свободной гражданской жизни.

Но существует область, в которой недопустима произвольная власть судьи; это область тех процессуальных форм, которые представляют действительные гарантии для гражданина, являющегося перед судом, от возможных ошибок и судебных неожиданностей; как я уже говорил, устав уголовного судопроизводства является уставом для честных людей, которые могут по ошибке или по злому умыслу других быть заподозрены в преступлении. Между тем уголовное уложение является кодексом для негодяев, то есть для тех, к кому оно применяется, когда доказано, что эти лица — виновники преступлений. Это показывает, насколько ошибаются индивидуалисты-классики, когда обвиняют позитивную школу в том, что она стремится уничтожить в уголовном судопроизводстве гарантии личной свободы. Когда речь идет о серьезных и существенных гарантиях (а не о причудливых нич-тожных правилах, не имеющих цены в деле защиты личности и годных только для разорительного затягивания дела, чтобы выиграть время в уголовном процессе), то и мы просим этих гарантий, требуем, чтобы свобода гражданина, предстающего перед судом, была обеспечена, но, как я уже говорил, под тем условием, чтобы постоянно помнил и, что наряду с гарантиями личности нужны в равной степени и гарантии гражданского общества.

<< | >>
Источник: Ферри Э. . Уголовная социология . Сост. и предисл. В.С. ОБНИНСКОГО. — М.: ИНФРА-М,2005. — VIII, 658 с. — (Библиотека криминолога).. 2005

Еще по теме III А. Колеса уголовного правосудия и их современные характерные черты. — Действительное назначение уголовного суда. — Собирание доказательств (судебная цолиция). — Рассмотрение доказательств (обвинение и защита). — Оценка доказательств (судьи и присяжные). Уголовная клиника. Судьи гражданские и уголовные. Развитие и независимость судей (избранных). Власть судьи.:

  1. 14. Понятие доказательств. Свойства доказа- тельств. Классификация доказательств. Виды доказательств
  2. 13. Доказательства в уголовном процессе
  3. II Три основных принципа процессуальных реформ по учению позитивной школы: I. Равновесие между правами индивида и социальными гарантиями. II. Действительное назначение уголовного суда вместо иллюзорного дозирования наказания соразмерно нравственной ответственности. III. Непрерывность и солидарность различных практических функций социальной защиты. — Историческое основание и примеры первого принципа. Чрезмерность принципа т АиЫо рго тео в случаях атавистической преступности. Пересмотр судебных ре
  4. Аудиторские доказательства. Виды. Источники. Оценка доказательств
  5. IV Суд присяжных. — Достоинства и недостатки суда присяжных как учреждения политического. — Достоинства и недостатки суда присяжных как учреждения судебного. — Суд присяжных с психологической и социальной точек зрения. — Отмена суда присяжных за общие преступления; самые необходимые реформы.
  6. 15. Процесс доказывания. Собирание и проверка доказательств
  7. 33. ДОКАЗАТЕЛЬСТВО И ЕГО СТРУКТУРА. СПОСОБЫ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА
  8. 44. Порядок и основания принятия решений на предварительном слушании дела об исключе- нии доказательств, возвращении дела прокуро- ру, приостановлении и прекращении дела и уголовного преследования
  9. 61. Понятие судебных доказательств
  10. 81. Рассмотрение дела по существу: вещественные доказательства
  11. 20. Вещественные доказательства. Понятие и виды вещественных доказательств
  12. 65. Исследование и оценка доказательств