<<
>>

III Естественная оборонительная реакция всякого живого существа; фазы оборонительной реакции человека и органы, эту реакцию выполняющие. — Этический характер воздающего правосудия как функции, отдельной от оборонительной функции. — Эта функция не зависит от какого бы то ни было критерия свободы или нравственной вины.

50. Однако следует прежде всего устранить некоторые возражения, постоянно приводимые криминалистами-классиками, даже новейшими из них, а также некоторыми эклектиками против того принципа, что социальная оборона и охрана являются единственным смыслом карательной функции и что к этому ос-нованию совсем не нужно примешивать других принципов, которыми пытались обосновать и нормировать карательную функцию.

Напрасно эти принципы называют «высшими принципами» (распределяющей или воздающей справедливостью), ибо ясно, что с человеческой точки зрения нет ничего «выше» потребностей человеческой жизни, индивидуальной и общественной; пора уже наконец оставить эти устарелые разграничения между полез-ным, как говорят, «произвольным, грубым и изменчивым», с одной стороны, и справедливым, «абсолютным, благородным и вечным» — с другой; ибо оба понятия, в сущности, означают одно и то же. «Справедливое» есть не что иное, как полезное, соответствующее естественным условиям человеческого существования в данном месте и в данное время; оно отличается, следовательно, от пользы непосредственной, преходящей, но не соответствующей этим условиям. Эта преходящая польза одна заслуживает вышеупомянутой отрицательной характеристики, и мы, позитивисты, никогда не признаем ее требования правилом жизни56.

Вот эти возражения:

Право наказания не может быть отождествляемо с правом обороны, ибо оборона имеет в виду будущее деяние, наказание — деяние, уже совершенное.

Видя в общественной обороне или охране единственное обоснование права наказания, мы делаем шаг назад по сравнению с современной итальянской классической школой, которая выдвинула понятие обороны юридической. Это станет особенно ясно, если обратить внимание на то, что общественная оборона может оправдать всякое превышение власти со стороны государства в ущерб личным правам, в то время как оборона юридическая не допускает этой возможности57.

Во всяком случае основанием и душой уголовного правосудия является не защита общества, а лишь защита господствующих классов.

51.

Когда общество, как личность, как живое коллективное тело, отражает нападение врага-завоевателя, мы имеем дело с личной обороной, непосредственно выполняемой, подобной обороне человека, который отталкивает вора, напавшего на него на большой дороге. Собственно говоря, здесь возникает вопрос не о праве наказания, а об оборонительной войне. То же самое происходит и в том случае, когда представитель общественной власти во имя общества отражает непосредственное нападение на одного или нескольких лиц; и тут еще мы имеем дело с личной обороной общества, которую оно осуществляет через уполномоченных на то лиц; в лице человека, на которого совершено нападение, общество защищает самого себя. Когда, затем, общество обуздывает или, употребляя прежнее выражение, наказывает преступника за злодеяние, им уже совершенное, то в этом случае нет уже обороны в точном смысле этого слова, а есть лишь предупреждение будущих преступлений; впрочем (как заметил уже Кота%поз[), «право обороны является лишь преобразованным правом на самосохранение», и потому права эти тождественны, так как обороняться — это значит заботиться о собственном самосохранении58.

Описанная немного выше естественная эволюция наказания подтверждает фактами, что уголовное правосудие должно выполнять только одну функцию — функцию обороны или охраны условий общественного существования (индивидуального или коллективного). Напрасно почти все криминалисты сравнивали оборону в собственном смысле слова с социальной репрессией, ибо последнюю на самом деле следовало бы сравнивать с воздающей реакцией первобытного человека на нанесенные ему обиды. Криминалисты называют этот первобытный инстинкт мести «инстин-ктом провиденциальным», и многие представители прокурорского надзора говорят еще теперь об общественном возмездии и намекают, таким образом, сами того не замечая, на происхождение права наказания59. Подобным же образом и другие общеупотребительные выражения сразу напоминают, по замечанию Ва§еИо(, о том «духе войны, которым проникнута и до сих пор наша нравственность»60.

Вот почему 51ерИеп справедливо заметил, что «отношение уголовного права к мести аналогично отношению, су-ществующему между браком и половым инстинктом»61. Индивидуальная или коллективная реакция против преступного деяния, то есть против поступка, вредящего условиям существования от-дельного лица или коллективной группы, есть не что иное, как оборонительная месть. ЕИего, говоря, что «наказание направлено против будущих преступников, а не против того (я сказал бы и в то же время против того), которого оно поражает», подтверждает древнее изречение: рипНиг поп цша рессаШт, $е<1 пе рессеШг62. Конечно, общественная оборона не может быть отождествляема с личной местью, ибо личная месть является первой фазой той эволюции, которая заканчивается общественной обороной; это индивидуальный и преходящий акт, переходящий в коллективную и постоянную функцию, соответствующую известной постоянной и коллективной потребности. Вот почему Кота§по51 говорил: «Карательную функцию нельзя считать ни индивидуальной, ни временной; она универсальна и постоянна для целого общества»63. Впрочем, даже формула «зло заслуживает зла», которая, по мнению КапГа, Мат'шт, Яож1, Сшю1, с!е Егофе и др., является высшим выражением абсолютной справедливости и единственным обоснованием права наказания, представляет собой лишь квинтэссенцию первобытной мести и талиона. В свое время, когда нормы талиона только что зарождались и входили в силу, они были большим прогрессом; но теперь нравственная эволюция переросла их.

«Идеальная и абсолютная нравственность», конечно, может советовать человеку «подставить левую щеку после того, как его ударили по правой»; но инстинкты самосохранения, обороны, личной мести вместе взятые вызывают, наоборот, ту реакцию, которая впервые выразилась в положении «око за око, зуб за зуб» и которая впоследствии приняла более общую и менее материальную формулу — зло вызывает зло. Этому произвольному, а потому в действительности менее нравственному положению мы противополагаем необходимость оборонительной реакции каждого живого существа, вызываемой инстинктом самосохранения.

Конечно, человек не может сослаться на законную оборону, если он убьет человека под тем предлогом, что последний или еще кто-нибудь нападет на него в более или менее отдаленном будущем, ибо в действительной жизни человеку не грозит постоянная опасность нападения. Отсюда естественно, что человек должен защищаться только тогда, когда это нападение происходит в действительности; ожидая нападения, он может только предпринять против будущей опасности превентивные и косвенные меры в отношении как отдельных лиц, так и всего общества; они являются в то же время наиболее действенными.

Наоборот, общество, являясь коллективным и постоянным организмом, подвергается ежедневно беспрерывным преступным нападениям, поражающим какую-нибудь его часть, в виде убийств, краж, мошенничеств, насилий, поджогов и т.д.64 Итак, можно не преувеличивая сказать, что обществу всегда грозит опасность нападения и что поэтому для его репрессивных действий имеется налицо это основное условие законной обороны. Таким образом, в данном случае общество — повторим это еще раз — лишь выполняет функцию самосохранения, присущую каж-дому социальному организму.

52. Пусть будет так, возражают криминалисты-классики, но разве вы не видите, что, говоря о социальной обороне, более или менее проникнутой духом мести, вы подвергаете человека всякого рода притеснениям со стороны общества, которое во имя ложно понятой общественной необходимости или пользы будет преувеличивать репрессию и, уничтожив личные права человека, придет к установлению знаменитого порядка, «который господствовал в Варшаве»? Мы же, утверждают они, говорим об обороне юридической, и таким образом всякий эксцесс общественной власти, направленный против личности, мы ограничиваем правом, которое представляется высшим, абсолютным и непоколебимым оплотом личной свободы.

Я полагаю, бесполезно останавливаться на том, что эта великодушная заботливость криминалистов-классиков обязана своим существованием индивидуалистическому течению XIX века, которое, зайдя слишком далеко, продолжает усматривать в современном обществе такого же врага личности, каким было средневековое государство. Это опасение постоянно будет ослабевать по мере того, как позитивная социология будет устанавливать гармонию между личностью и обществом, которых она рассматривает как нераздельных и солидарных. Я полагаю также, что бесполезно постоянно возвращаться к столь справедливой идее ЫУШ§5(ОП'а, высказанной им в предисловии к проекту уголовного кодекса для Луизианы: «Общая польза настолько тесно связана со справедливостью, что они являются нераздельными в уголовном правосудии», или, скажу я со своей стороны, они совершенно тождественны. Мне кажется, здесь полезно будет возвратиться к мысли, которую я высказал в другом месте и которую признали Рифа и другие адепты позитивной школы; эта мысль подтверждает наблюдение, сделанное Саггага и повторенное ОзоШ; она гласит, что часто формулы, «выраженные различными словами, совпадают по содержанию»65.

Да, я полагаю, что формула «необходимость юридической обороны» действительно соответствует фактам и дает единственное положительное оправдание праву наказания; но я полагаю также, что формула «необходимость общественной обороны или об-щественной охраны», не только тождественна с первой, но и представляется еще более точной, чем она.

В самом деле, в выражении «охрана права» кроется двойственный смысл; он состоит в том, что здесь не проводится точного разграничения между правом естественным — совокупностью принципов, созданных мыслителями и юристами, и правом поло-жительным — общественными нормами, которые являются выражением воли законного большинства и следствием общей потребности. Так, если выражению «охрана права» придавать тот смысл, что общество путем наказания должно достигнуть сохранения абстрактного, естественно-правового уклада, то это вовсе не означает «общественную оборону», тесно связанную, напротив, с конкретными условиями общественной жизни. При таком понимании не трудно заметить, что не в этом состоит истинное основание карательной функции, ибо хотя общество обязано при создании своих законов следовать указаниям разума и науки, однако, если оно уже создало конкретно определенный законами уклад жизни, оно должно обеспечить сохранение его в том виде, в каком он действительно существует, независимо от того, соответствует ли он научным принципам или нет. А так как идея права не является абсолютной, вечной, непреложной66, но меняется в зависимости от времени, места и даже от отдельных личностей, то ясно, что единственной исходной точкой научного изучения известной социальной функции может служить только положительное право в том виде, в каком оно на самом деле существует в данном обществе.

Следовательно, утверждение, что необходимость юридической обороны обосновывает принадлежащее обществу право наказания, означает не что иное, как то, что общество наказывает для того, чтобы сохранить юридический строй, существующий в данный исторический момент. Но в таком случае не трудно заметить, что юридическая оборона означает совершенно то же самое, что и общественная оборона, ибо общество и право суть понятия коррелятивные и не отделимые друг от друга. Говорящий о праве говорит об обществе, ибо права не существует вне общества, как не существует общества без права. Право, как отлично выразился АгсНф (в своей чрезвычайно удачной фразе, которая тысячи раз повторялась после того, как я ее ввел в употребление среди юристов), право — это специфическая сила общественного организма подобно тому, как сродство является специфическим свойством химических элементов, жизнь — органических существ, душа — животных67.

Химические элементы не могут существовать без сродства, организм — без жизни, животное — без души, так же и общество не может существовать без права.

Если бы на земле жил только один человек, его деятельность не встречала бы никаких пределов. На его пути становились бы препятствия в виде стихий или животных; но человек не может быть связан и на самом деле не связан никакими юридическими отношениями с этими животными или с окружающими его предметами, так как между ним и внешней природой, с одной сторо-ны, и животными — с другой, существует полное различие. Если право мыслимо только у людей, то это не значит, что только люди наделены разумом и свободной волей, как говорят юристы, верные заветам традиционной философии, а значит, что вид, раса является основным критерием социального родства, что только между людьми возможно действительно общественное и, следовательно, юридическое отношение. Душой права является равенство не только в нравственном или идеальном смысле, но и в смысле физическом или органическом. Действительно, если цивилизованный человек встретился бы с диким, стоящим на более низкой ступени развития, у них не могло бы быть общего права; огромное, разделяющее их расы органическое и психическое различие стало бы препятствовать взаимному соглашению между ними, которое могло бы разграничить сталкивающиеся при совместном существовании интересы68. Низшие расы, как очень хорошо замечает ЬиЬЬоск, лишены идеи права, как бы ни была им привычна идея закона или приказания предводителя племени69. Только между такими людьми, которые по особенностям своей расы или по своей психической конституции не слишком различаются друг от друга, могут установиться постоянные нормы поведения; они тоже будут следовать в своем развитии и со-вершенствовании шаг за шагом за человеческой и социальной эволюцией. Действительно, не говоря уже о животных обществах, даже у диких народов можно встретить известные нормы, регулирующие совместную жизнь, обязанные своим появлением не-обходимым условиям существования; они представляют собой зародыши того социального и юридического строя, который затем развивается и усложняется по мере развития цивилизации и который из простых насильственных столкновений грубых сил превращается в рациональную гармонию юридических отношений.

Таким образом, с того самого момента, как появляются два человека, внешняя деятельность каждого уже ограничивается благодаря их совместному существованию; оба не могут одновременно пользоваться одним и тем же благом; оба не могут насытиться одной и той же пищей70. А если к этим двум людям прибавить третьего, четвертого и так далее до первобытного племени, до современного государства, то их отношения и, следовательно, пределы их индивидуальной деятельности станут все более и более расти и переплетаться, а юридический строй будет становиться все сложнее. И он тоже следует всеобщему закону эволюции, переходя от простого к сложному. Но на какой бы ступени развития ни находились отвлеченные идеи права и конкретный юридический строй, несомненно, однако, что человеческое общество не может существовать, если деятельности его членов не положен предел, другими словами, оно немыслимо без наличности юридического порядка. Единственно возможная экспериментальная концепция права заключается в том, что право есть необходимая граница для совместно существующих деятелъностей. 5Шаг1 МШ говорил как раз, что «право есть свобода, ограниченная другой свободой», а 81е\п повторяет, что право, «абстрактно говоря, представляет собой границу между людьми в каждый данный момент их жизни»71. йап1е уже так определил право: кот\м$ ас/ Иоттет геаНз ас репопаИк ргороШо, а Кант определил его так: «всеобщее принуждение, обеспечивающее свободу всех»72; Зрепсег говорит: «Право есть отношение человека к человеку, без кото-рого немыслимо то соответствие внешних и внутренних действий, из которых складывается жизнь»: позднее он сказал: «Справедливость есть свобода каждого, ограниченная только такой же сво-бодой других»73.

И, как легко можно видеть, из этой отрицательной концепции права, при которой оно рассматривается как вызванное совместным существованием людей необходимое ограничение их деятельности, вытекает соответствующая ей и неотделимая от нее положительная концепция права как возможности делать и требовать все то, что не переходит границы, обусловленной совместным существованием с нами других людей и способной удержать всех остальных по отношению к нам в тех же пределах74. Отсюда следует, что право не предшествует обязанности и не господствует над ней, как воображали моралисты и философы права; в дей-ствительности, право и обязанность существуют одновременно, нераздельны как две стороны одной и той же поверхности, так как определяются неизбежными требованиями совместного суще-ствования людей75.

Но право должно быть рассматриваемо не только с индивидуальной точки зрения как внешняя граница взаимной деятельности людей и, следовательно, не только как возможность простирать свои действия и требования до этой границы, а и с точки зрения социальной. И в этой точке зрения существуют две стороны. Это значит, что совместное существование двух или нескольких людей вызывает необходимость установить для их внешней деятельности целый ряд отрицательных границ и положительных возможностей; отсюда следует, что на право нужно смотреть как на необходимое явление, как на специфическую силу, как на внутреннюю охранительную функцию всякого социального организма.

Происхождением и функционированием своим психика животных обязана потребности поддерживать существование. Пре-доставленный самому себе идиот умирает благодаря тому, что полное отсутствие психических сил лишает его возможности доставить себе необходимые средства к существованию и удержать за собой эти средства76. Точно так же основанием и функцией права является охрана общества; существование общества было бы невозможно, если бы отношения входящих в его состав членов друг к другу и к нему самому не регулировались бы совокупностью отрицательных (границы) и положительных (возможности) норм, из которых слагается право. Вот почему в дополнение к словам АгШф «право есть специфическая сила социального организма» следует привести слова 1кепп§'а: «право — это гарантия условий общественного существования»77. И здесь кроется причина того, что право как с точки зрения теории (в философских теориях и в общественном мнении), так и на практике (в законах и обычаях) не является ни абсолютным, ни вечным, ни неизменным. Но подобно языку, искусству, экономике, религии, нравственности право есть своеобразный продукт, который изменяется во времени и пространстве в зависимости от физиологических свойств каждой этнической группы и от условий среды, в которой протекает ее жизнь. Итак (говоря мимоходом), несмотря на то что эта позитивная и относительная точка зрения на право представлялась традиционной философии истинным шагом назад, способным уничтожить всякую гарантию против произвола го-сударства, потому что ею упраздняется предшествующий и высший авторитет вечного прообраза права (и вот почему юристы-классики писали «Право» с прописной буквы, также как платоники писали с прописной буквы «Идея»), — несмотря на это, позитивный метод представляется мне единственным методом, — я скажу не только научным, но единственно плодотворным, способным укрепить правосознание как отдельных лиц, так и целых народов; в этой точке зрения находит свое основание та «борьба за право», которую 1кепп§ совершенно справедливо считал важнейшей обя-занностью всякого цивилизованного человека78.

Если в самом деле право не остается неизменным, а следует закону эволюции, как и всякое другое естественное и социальное явление, то очевидно, что, отличаясь сегодня от права прежних времен, завтра оно снова изменится и станет лучше, так как сделается гуманнее, чем право нашего времени; и человечество должно без устали бороться именно за развитие и улучшение права, а не оставаться навсегда при формулах теоретиков и существующих кодексах.

Другой стороной права как социального явления является легальная санкция; санкция эта представляется необходимым элементом в содержании права; она составляет единственный положительный признак (об этом много спорили), отличающий право от нравственных норм. Во всяком социальном организме естественные условия существования определяют известные нормы поведения, которые служат отчасти для того, чтобы сделать возможным и удовлетворительным совместное существование всех членов ассоциации, отчасти же для защиты интересов господствующих классов; таким образом, можно сказать, что право с этой.социальной точки зрения призвано одновременно поддерживать социальную солидарность фигсккет) и социальное неравенство (СитрЬтс1). Каждая из этих норм поведения, как мы впоследствии увидим, обладает своей собственной побуждающей к исполнению санкцией, то есть определяет ту реакцию, к которой прибегает общество против лица, ее нарушающего. Только в том случае, если норма поведения имеет более или менее важное значение для целого общества или для какого-нибудь класса, она получает принудительную санкцию и из правила приличия или нравственности превращается в правовую норму.

Таким образом, всякое нарушение правовых норм вызывает санкцию, то есть реакцию не только со стороны общественного мнения, но и со стороны государства, прилагающего свои силы на защиту того или другого закона, исходящего от общественной власти.

Слово «правосудие» в своем положительном смысле означает совокупность и общую идею этих социальных санкций, которые во все времена, в форме обычая или закона, всегда обладая принудительной силой, укрепляли и охраняли правовые нормы, вызванные специальными условиями общественного существования. В то же время один неизменный закон управляет тем циклом развития, который проходит всякое право, защищающее скорее класс, чем все общество. Этот закон состоит в том, что потребности существования (индивидуального или общественного) сначала создают соответствующие интересы (одного лица или целой группы лиц); эти интересы, в свою очередь, приводят к борьбе за то, чтобы преобразовать их в права, снабдив их принудительной санкцией. Затем права вследствие неизбежных злоупотреблений и изменений экономических, а следовательно, и соци-альных условий вырождаются в привилегии-, а эти с большим или меньшим упорством сопротивляются более или менее продолжительное время — однако тщетно — дальнейшей социальной эволюции; последняя происходит вследствие победы новых прав соответственно новым потребностям и интересам, вызванным изменениям общественных условий79.

Непосредственное, а затем передаваемое по наследству убеждение в существовании легальных санкций вызывает и способствует развитию «правового сознания» у каждого индивида; точно так же убеждение в существовании санкций общественного мнения и религии порождает и развивает «нравственное сознание, которое для точности следовало бы назвать "общественным чувством"»80.

Зарождение и развитие науки права начинается с теоретического и систематического изучения тех положительных и отрицательных норм, которые регулируют человеческую деятельность — индивидуальную и социальную. Наука эта становится метафизической или позитивной в зависимости оттого, исходит ли она из идеальных абстракций, или из наблюдений над фактами. Она проходит те же фазы развития, как общая философия, потому что если последняя изучает всего человека, то право изучает одну из важнейших сторон его жизни, именно общественные, внешние, юридические ее формы.

С какой бы точки зрения мы ни рассматривали эту сторону человеческой жизни — с точки ли зрения индивидуальной, как неизбежный предел, полагаемый деятельности двух или нескольких одновременно действующих лиц и как необходимо соответствующую этому пределу возможность делать и требовать все, что не переходит его, или же с точки зрения социальной, как специфическую силу всякого социального организма и как необходимо ей соответствующую коллективную санкцию, — во всяком случае остается неизменным то положение, что общество и право суть два равноценных и коррелятивных элемента. Поэтому юридическая оборона нисколько не отличается от обороны социаль-ной; только формула, говорящая о социальной обороне, более точна, так как лишена той двусмысленности, которой страдает понятие отвлеченного и абсолютного права, не имеющего ничего общего с карательной функцией в ее практическом применении как ежедневной функции общества.

Сперва наказание ставило своей целью отомстить за обиду, затем — умилостивить оскорбленное божество и восстановить авторитет властителя, нарушенный преступлением. Позднее право наказания стали основывать на абсолютной справедливости или на обязанности исправить виновного и этому праву стали приписывать характер морального священнодействия (йе васегйосе тогаГ). Наконец, истинным основанием права наказания стали считать необходимость юридической или социальной обороны.

Во всяком случае независимо от тех оснований и цели, о которых говорили мыслители, общество всегда выполняло карательную или репрессивную функцию; а это значит, что эта функция составляет необходимое условие общественного существования81. В общем карательная функция есть проявление всеобщего закона самосохранения; функция эта постепенно утрачивала характер мести, покаяния и воздающей справедливости, и теперь должна приобрести свой истинный характер — клиники, предохраняющей от болезни, именуемой преступлением.

53. Приведем последнее возражение против взгляда, что социальная оборона является основанием карательной деятельности. Некоторые утверждают, что «назначение уголовных законов до сих пор состояло не в охране общества, то есть всех входящих в него групп, а в охране интересов только меньшинства, то есть тех, в чьих руках находится политическая власть»82.

По этому поводу я хочу напомнить, что со времени моего второго итальянского издания (1884) я всегда говорил, что «охрана общества» означает охрану конкретного юридического строя; несомненно, что в этом конкретном строе в каждую историческую эпоху преобладают интересы господствующих классов, но несомненно также, что цивилизация развивается именно в направлении постепенного сглаживания и смягчения встречающихся в праве наиболее резких неравенств между классами господствующими и подчиненными. Так, сначала шла победоносная борьба за уничтожение гражданского неравенства (господа и рабы), затем — за уничтожение неравенства религиозного (ортодоксы и еретики), потом — политического (борьба третьего сословия, или буржуазии, с аристократией и духовенством), а теперь идет борьба за уничтожение экономического неравенства (пролетариат и буржуазия), как я в другом месте объяснил более подробно83.

Таким образом, в конце концов это возражение не наносит решительного удара тому решению проблемы ответственности и уголовного правосудия, которое выставила позитивная школа.

Но если оно и не может поколебать сущность и основу нашей теории, считающей оборону и охрану общества единственным позитивным основанием уголовного правосудия, то все же оно требует более точного определения границ и тенденций последнего, раз, как это сделано мной недавно, соединяют идею социальной обороны с обороной класса.

Когда позитивная школа от изучения антропологического фактора, преобладающее влияние которого на естественное происхождение преступления ей было необходимо сначала установить и доказать, перешла к изучению тех социальных сил, которые воздействуют на преступность, и их взаимоотношения с уголовным правосудием84, то случайно политико-социальные явления, происходившие в Италии и в других странах (анархические покушения, панамизм и его относительная безнаказанность, народные движения в Сицилии и Лунигиане, подавленные при помощи осадного положения и военных судов и повторив-шиеся в 1898 г.), обнаружили, как будто через увеличительное стекло, все скрытые недостатки уголовного правосудия85.

Когда я после третьего итальянского издания настоящей работы (1892) начал изучать марксистскую теорию как социологическую доктрину, то я пришел к двум выводам: во-первых, что научный социализм составляет логический и неизбежный вывод социологии, без которого она потеряет свое значение86; во-вто- рых, я пришел к необходимости различать в преступности две большие категории явлений, различных по своему характеру, движущим силам и последствиям, а в карательной функции — два более или менее противоположных направления, получающих преобладание одно над другим в зависимости от различных форм преступности, которую предстоит побороть87.

В самом деле, существует преступность атавистическая и преступность эволютивная. Первая — это преступность «общая», которая проявляется или в форме физического, мускульного воздействия (/огте тизсиШге), атавистической в собственном смысле, или в форме обмана (/огте /гаийикизе), форме современной, развившейся путем эволюции. Вторая — это политико-социальная преступность, которая, выражаясь в одной из двух только что указанных форм, стремится (более или менее тщетно) ускорить грядущие фазы политико-социальной жизни88.

Различие между атавистической и эволютивной преступностью, покоящееся на психологическо-социальном основании (на характере определяющих мотивов), еще более усложняется в действительной жизни или формами своего проявления, которые могут быть атавистическими в эволютивной преступности и обратно, или антропологическими категориями преступников.

Действительно, преступность в своей наиболее характерной форме (в форме физического воздействия, мускульной) встречается, как правило, у прирожденных или привычных преступников или у преступников психически ненормальных; а когда она имеет место у преступников случайных или преступников по страсти, то принимает, как правило, менее тяжкие формы насилия или форму обмана. Еще чаще по общему правилу эволютив- ная преступность является делом псевдопреступников, то есть нормальных людей (формы чистой политико-социальной гетеро- доксии) или преступников по страсти (фанатиков, как Отт и Сазепо), или же преступников случайных (особенно при коллективных преступлениях и преступлениях толпы). Но иногда, в виде исключения, такие преступления совершаются преступниками прирожденными (как, например, КауасНо!) или преступниками душевнобольными (например, РаззапаМе)*9.

Итак, практический вопрос о мерах, которые необходимо принимать против виновных в том или другом преступлении, может быть разрешен только тогда, когда одновременно будут приняты во внимание разные биосоциальные критерии (как мы дальше увидим в § VII, № 68, затем в главе IV, § V и VII), именно разные свойства деяния, действующего лица и общества, смотря по нарушенному праву, определяющим мотивам и той антропологической категории, к которой принадлежит преступник.

Пока относительно данного вопроса можно заметить лишь, что во всех этих преступных явлениях всегда заключается либо серьезная угроза, либо действительное нарушение современных условий существования отдельного человека (его биосоциальной личности) или всего общества (в его конкретной, исторически сложившейся форме). Но существенное различие между ними, независимо от разной морфологии насилия и обмана, состоит в мотивах, которыми определяется виновник преступления; мотивы эти могут быть эгоистического и противообщественного свойства, или же носят альтруистический и социальный характер. Отсюда следует, что все общество заинтересовано в том, чтобы обороняться против атавистической преступности, в борьбе же с преступностью эволютивной заинтересовано только меньшинство, а именно господствующие классы.

Этому различию между преступностью атавистической, или антигуманной, и преступностью эволютивной, или противообще-ственной (в узком смысле), соответствует различие между обороной общественной и обороной классовой, которая может также выродиться в тиранию класса90.

Идеи «общественной обороны» и «обороны классовой» обе представляются неполными. Синтез, их соединяющий, указан мной в сочинении ]и$Исе репа1е; синтез этот заключается в том, что уголовное правосудие, перед которым ответственна личность за совершенное ею деяние, является выражением и следствием двоякой естественной потребности: с одной стороны, потребности охранить общество от антигуманных форм преступности, а с другой — потребности защищать одну часть общества, господствующие классы. Преимущественное значение получает та или другая из этих потребностей в зависимости от того, выливается ли преступность в атавистическую или эволютивную форму, то есть затрагивает ли она, как в первом случае, вечные условия человеческого существования или, как во втором, лишь полити- ко-социальный строй, который меняется вместе с ходом истории91.

Таким образом, этот синтез дает возможность различать в уголовном правосудии две стороны: во-первых, уголовное правосудие заботится о преходящих интересах господствующих классов; во-вторых, оно ставит своей целью удовлетворять неотложным интересам индивидуальной и социальной обороны против болез-ни, называемой преступностью, угрожающей, как и другие болезни, человеческому существованию.

Но это еще не все: в силу этого синтеза позитивная школа криминалистов имеет право придавать понятию социальной обороны более широкое, более полное и действительное значение: я хочу сказать, что при настоящем состоянии общества под именем социальной обороны следует понимать не только охрану всего общества от посягательств атавистической преступности, но и охрану господствующих классов от посягательств преступности эволютивной. Однако необходимо добавить, что государство должно защищаться от эволютивной преступности иными средствами, чем от преступности атавистической92. Наоборот, в будущем «уголовном правосудии» наука должна будет указывать и устанавливать все возрастающее преобладание постоянных интересов, присущих всему обществу; наконец, это преобладание станет исключительным; в то же время наука должна свести к минимуму, если не совершенно уничтожить, классовые интересы и привилегии и преобразовать таким образом уголовное правосудие из механизма политического господства в социальную предохрани-тельную клинику93.

Таким образом, употребляя прежние выражения, теперь уже утратившие свой первоначальный смысл, можно сказать, что теория, рассматривающая социальную оборону как основание карательной функции, отвечает благодаря только что указанному синтезу положительным и настоящим условиям современного общества; она продолжает, однако, оставаться также целью и критерием для грядущих изменений, которые неизбежно должны наступить и уже отчасти наступили. Они преобразуют уголовное правосудие, согласуя его с данными антропологии и социологии о причинах преступности и, следовательно, о мерах борьбы с ней.

<< | >>
Источник: Ферри Э. . Уголовная социология . Сост. и предисл. В.С. ОБНИНСКОГО. — М.: ИНФРА-М,2005. — VIII, 658 с. — (Библиотека криминолога).. 2005

Еще по теме III Естественная оборонительная реакция всякого живого существа; фазы оборонительной реакции человека и органы, эту реакцию выполняющие. — Этический характер воздающего правосудия как функции, отдельной от оборонительной функции. — Эта функция не зависит от какого бы то ни было критерия свободы или нравственной вины.:

  1. II Проблема уголовного правосудия в связи с отрицанием свободы воли. — Две группы фактов, способствующих ее разрешению: а) естественная оборонительная реакция и ее эволюция; б) современные формы оборонительной реакции (санкции).
  2. V Современные формы оборонительной реакции. — Теория естественной санкции (санкции физической, биологической, социальной). — Ответственность социальная вместо ответственности нравственной. — Человек всегда ответствен за свои поступки уже только потому и поскольку он живет в обществе.
  3. Оборонительные сражения осенью 1941 г.
  4. V Банкротство классических систем наказания и позитивная система репрессивной социальной обороны. — Основные принципы системы обороны. — I. Заключение на неопределенное время с периодическим пересмотром приговоров. — II. Возмещение ущерба как функция государства. — Применение оборонительных мер сообразно с категориями преступников в противоположность классическому единству наказания. — Общие черты различных заведений для заключения преступников.
  5. Реакция на кризис в мире и отдельных странах, 1929-1932
  6. 5.3. СЕГМЕНТАЦИЯ КАК ФОРМА РЕАКЦИИ РЫНКА
  7. КАК ВЫЯСНИТЬ СВОЙ ТИП РЕАКЦИИ?
  8. 14. Цепные реакции
  9. Предпринимательская реакция
  10. Скорость химических реакций
  11. 13. Превращение энергии при химических реакциях