<<
>>

III Естественная классификация преступников. — Преце-денты. — Преступники привычные и случайные. — Пять основных категорий: преступники помешанные, прирожденные, привычные, случайные, по страсти. — Их различия. — Относительные количества их. — Другие классификации. — Выводы.


Как я уже говорил, Ломброзо в первом и даже во втором издании своего сочинения приписывал всем преступникам безразлично всю совокупность характерных ненормальностей; он создал, таким образом, абстрактный тип преступного человека (кото йеНпциеЫё), вроде среднего человека Кетле.
В действительности же большинство наблюдений показывает, что лишь часть преступников обладает всей совокупностью этих аномалий и что, следовательно, чтобы точно установить действительное значение этих антропологических данных, необходимо разделить преступников на несколько категорий.
О необходимости установить классификацию преступников говорили уже исследователи до Ломброзо; но полное право гражданства в уголовной социологии этот взгляд получил только тогда, когда я в своей критике произведения Ломброзо имел случай более определенно и более полно высказаться по этому поводу.
Я считаю, что до Ломброзо Галль, например, с 1825 г., говоря об угрызениях совести у преступников, отметил различие между теми, кто вовлечен в преступление страстью, и теми, кто действует под влиянием прирожденных инстинктов131.
Тулмуш в 1836 г., а незадолго до него Дией впервые отметили разницу между преступниками, действовавшими под влиянием нужды, невежества, дурных советов или под влиянием необузданных страстей, и теми, кто порочен по природе, кем управляет своего рода инстинктивное влечение к обману, краже или иному преступлению, «кто всегда будет противиться всем попыткам исправить его»132.
В 1840 г. Фрежье на основании мемуаров Видока, который прежде чем стать агентом полиции был каторжником, различал несколько разрядов преступников; он описал различные преступные специальности и разделил преступников на три крупных категории: на профессиональных воров, случайных воров по слабости характера и воров по необходимости|33. Он указывал еще на различную степень отвращения воров к пролитию крови при совершении краж134. Эта чисто описательная классификация была впоследствии воспроизведена и дополнена Би Сатр'ом, который по одному жаргону преступников различает 1а Ьаззе рег$е — воров, не проливающих крови и не совершающих насилий, и 1а НаШе ре§ге, представителем которой является езсагре, то есть «тип убийцы по холодному расчету и определенной системе», который прежде убивает, а затем уже грабит135.
Ьаиуег§пе по поводу убийства и изнасилования также говорит о различных категориях преступников, различая, совершены ли эти преступления по увлечению, то есть по недостатку воли, или вследствие прирожденных грубых инстинктовт.
Далее следует отметить классификации Реггизт, Безрте'^, ТИотзоп139, Маи<1з1еуш, МсИоЫоп1*1, которые взяли в качестве критерия степень умственного развития и различали случайного преступника от настоящего, привычного преступника; это различие действительно основное, и оно впоследствии было принято многими исследователями тюремной жизни, между прочим, Уа1еп1Шх*2, ВШт%ег 5етсНеуш, Соллогубом144, НазИп^з'45, йи Сапеиб, СиШаите|47, УщШош, МогзеШ|49, МкИаих|50, РеМ|51, НигеР2.
21. На основании обзора этих сочинений, предшествовавших произведению Ломброзо, мы можем отметить три осдбенно поучительных факта:
Постоянную уверенность, особенно у опытных людей, у директоров тюрем или тюремных врачей, в том, что всегда есть некоторое число неисправимых преступников, не поддающихся влиянию пенитенциарного режима, строг ли он или мягок; а в то же время моралисты и юристы, стоящие вдали от наблюдений над арестантами, оспаривают эту идею, получившую благодаря антропологическим исследованиям самое полное подтверждение и самое ясное объяснение.
Преобладание в разных классификациях преступников критериев, почерпнутых из тюрьмоведения или чисто описательного характера, в ущерб критериям, основанным на действительном генезисе преступления; между тем именно последние и должны преимущественно интересовать социолога-криминалиста, так как для него важно определить причины, чтобы затем отыскать средства борьбы.
111.
Постоянное повторение добытого интуитивным путем различия между привычным и случайным преступниками. Если в самом деле, как полагает Ле/^/'153, характер каждого человека образуется, так сказать, постепенным наслоением отложений различных эпох, начиная с примитивных и диких, и кончая отложениями самых последних цивилизованных времен, то легко понять, что в современном обществе те личности, психическая и физическая организация которых состоит преимущественно из самых первоначальных и антисоциальных отложений, должны постоянно про-являть соответствующую деятельность, являющуюся показателем и следствием их организации; они-то и будут преступниками по врожденной склонности, неисправимыми. Наоборот, те индивиды, организация которых нормальна и образовалась большей частью из новейших отложений социального характера, бывают лишь в отдельных случаях, лишь в моменты исключительного увлечения, захвачены своего рода вулканическим взрывом глубоких, нижних антисоциальных слоев; они становятся, таким образом, случайными преступниками.
Это основное различие предугадывалось уже римлянами154; впоследствии оно проглядывает в средневековой теории сопзие1ис1о йеГтдиепсИ, когда некоторые итальянские и французские статуты155, 161 параграф Каролины и практическая юриспруденция156 установили смертную казнь за третий рецидив кражи, так как, говорил Фаринаций, «с]еНс(огит /гедиепНа АеИпдиепИз /псогге&ЬШШет с^епоШ». Это же различие было затем санкционировано в ныне действующих законах Англии157 — страны, где не приходится бороться с авторитетом разработанных юридических теорий, благодаря чему практические потребности жизни быстрее влияют на законодателей этого положительного народа. В самом деле, там уже проведены в жизнь такие реформы в области уголовного права, которые могли бы показаться и кажутся нам, представителям латинской расы, святотатственными покушениями на наши абстрактные принципы, принципы, которые мы сами себе навязали и триумфа которых мы желаем вопреки очевидным, реальным потребностям жизни. Это различие было признано естественным также и некоторыми теоретиками-криминалистами, стоящими очень далеко от антропологии, каковы Росси158, Каррара159, Ортолан160, Вальберг161, Бруза162; но вследствие того, что они руководились абстрактной интуицией и были мало знакомы с позитивным методом, они никогда не могли сделать из этого положения систематических выводов относительно общественной защиты от преступлений.
Эти выводы, полученные из непосредственных наблюдений над преступлением и преступниками, снова подтверждают мои индуктивные заключения относительно различных категорий преступников — заключения, которыми определяется практическое и научное значение данных антропологии.
Из изучения трудов по уголовной антропологии, а главное, из собственных систематических наблюдений над заключенными с точки зрения их психики я вынес убеждение, что эти данные антропологии не распространяются, по крайней мере в их полном и характерном числе, на всех, кто совершает преступления: они встречаются в большом количестве лишь у некоторого числа преступников, которых можно назвать прирожденными преступ-никами, неисправимыми, привычными; в стороне от них стоит класс случайных преступников, у которых вовсе не встречаются или встречаются в ограниченном числе эти характерные анатомические, психологические и патологические особенности, образующие типичную фигуру преступного человека (кото ^еНпдиеп(е) Ломброзо.
Это различие, отмеченное мной в 1878 г. в критическом разборе произведения Ломброзо163 и разработанное более подробно в 1880 г. в статье, появившейся в АгскМо сН рз1сМа1па,м, подтверждается согласно позитивным приемам исследования двумя сериями доказательств: 1) синтетическими заключениями из данных антропологического исследования преступников; 2) статистическими данными относительно рецидива и форм преступности, изученных до сих пор антропологами. ?
Что касается результатов исследований уголовной антропологии, то они показывают, что во всей массе преступников от 50 до 60% их отличаются лишь незначительными органическими и психическими ненормальностями, между тем как приблизительно '/3 наделена ими в громадном количестве, а у '/10 их совсем не встречается.
Из данных статистики наиболее важными являются те, которые касаются рецидива, потому что рецидив служит признаком на-клонности и способности индивида к совершению преступления; хотя — как мы увидим ниже, когда будем говорить о привычных преступниках, — значительная часть рецидивов зависит от социальных факторов. Но в вопросе о статистике рецидивов мы находимся в невыгодных условиях вследствие недостаточности и малой надежности имеющихся у нас материалов, что зависит от различия законов разных стран, а также от разницы в методах и способах, применяемых при собирании материалов. Не всегда даже пользуются более гарантирующей достоверность, хотя еще и не совершенной системой справок о прежней жизни обвиняемого (зузГете йез сазхегз }ий1с1агез), введенной лишь в 1865 г. в Италии, или датской системой полицейской регистрации165. Вследствие этого не только лондонскому конгрессу, как указал Ивернес на стокгольмском конгрессе, пришлось, за недостатком документов, оставить неразрешенными множество вопросов, касавшихся особенно рецидива, но и теперь еще в отношении рецидива наблюдается такое различие в разных странах, действительное значение которого нам даже неизвестно166.
Соединив в одно целое в своей статье об уголовном праве и уголовной антропологии все, что я нашел в разрозненном виде в научных трудах и в официальной статистике, я смог дать очерк международной статистики рецидива, и еще сейчас, после того как я изучил труды других, например, доклад Стерлиха167 и Анкету по вопросу о рецидиве в Европе, произведенную французским 5осЫ1ё §ёпёга1е йез рпзопзт, я не мог бы дополнить мою статью новыми данными, заслуживающими внимания; поэтому я и не считаю нужным воспроизводить ее здесь.
Во всяком случае, хотя и невозможно определить максимум рецидивов, все-таки можно сказать, что приблизительно, и оставаясь при этом, конечно, ниже действительного уровня, число рецидивов в Европе колеблется обыкновенно между 50 и 60%. Я говорю: оставаясь ниже действительного уровня, ввиду того, что, например, в то время как десятилетняя статистика тюрем Италии показала для 1879 г. 14% рецидивистов в каторжных тюрьмах и 33% в мужских исправительных домах, я насчитал в каторжной тюрьме Пезаро 37% рецидивистов, а в тюрьме в Кастельфранко 60%. Это самым очевидным образом показывает неудовлетво-рительность официальных данных о рецидиве в Италии, как и в других странах, — неудовлетворительность, отмеченную еще Коб- нером169.
Кроме отмеченного общего явления, доказывающего, как указал Ломброзо170, а после него Эспинас171, что рецидив представляет не исключение, а правило в жизни преступников, мы на основании статистики можем отметить те виды преступлений, для которых цифры рецидива особенно высоки и среди совершителей которых, следовательно, особенно часто попадаются привычные и неисправимые преступники. Исследованием этих специфических рецидивов я и занялся в упомянутой выше работе, написанной в
1880 г.; сейчас я могу дополнить приведенные там данные более свежим материалом, почерпнутым мной из французской статистики; последняя дает более точные и полные данные, чем статистика итальянская (в которой преступления более или менее сходные помещены под одной рубрикой) (см. табл. 1 и 2).
Таблица 1 Франция. Осужденные рецидивисты. 1877—1881 гг.

СУД
Посягательства на личность
Насилия над должностными лицами
Двоеженство
Нанесение раны родственнику по восходящей линии
Восстание против властей и сопротивление им (геЬеШоп)
Похищение малолетних
Преступления против целомудрия взрослых
Предумышленное убийство...
Отцеубийство
Убийство
Преступления против целомудрия, содеянные над малолетними
Посягательства на железнодорожные пути
Тяжкие раны, повлекшие смерть
В среднем
Производство выкидышей ...
Лжесвидетельство
Секвестрация
Отравление
Детоубийство
На 100
59,3
55,5
44,0
37,5
35,8 30,0
16,7 6,0
4,9
Похищение, сокрытие, подкидывание детей
Имущественные преступления
Кража в церкви
Квалифицированная кража... Кража с насилием не на
общественных дорогах
Кража с насилием на дорогах Поджог нежилых помещений, лесов и т.д
В среднем
Преступные действия с морским грузом (порча и т.п.), так называемые
Ьага1епе
Домашняя кража
Подделка монеты
Подделка частной бумаги ...
Поджог жилых зданий
Подделка торговых бумаг ....
Подделка официальной бумаги
Злостное банкротство
Злоупотребление доверием со стороны прислуги
Вымогательство
ПРИСЯЖНЫХ
Похищение общественных сумм
Похищение ценностей почтовыми агентами
Контрабандный провоз тамо-женными чиновниками
Нарушение правил
о надзоре
Нарушение правил об иностранных беглецах
Нарушение запрета пребывать в известных местах
(1п(егШс(юп <1е зёуоиг)
Пьянство
Бродяжничество
Нищенство
Мошенничество
Оскорбление должностных
лиц
Поломка изгородей
Кража
Злоупотребление доверием ...
В среднем
Восстание и сопротивление
Письменные или устные угрозы
Запрещенное оружие и т.д....
Политические проступки, проступки против избирательного права, против печати ...
100,0 93,0
89,0 78,4 71,3
46,8 45,3 45,2 43,8
41,9 40,3
37,3
34,5
На 100
Проступки
Оскорбление общественной нравственности
Публичные бесстыдные
действия
Умышленные раны и побои
Противозаконное открытие кофеен, гостиниц и т.д
Противозаконное занятие медициной, фармацией
Нарушение железнодорожных правил
Охота и ношение запрещенного оружия
Проступки против добрых нравов, способствующие их растлению
Простое банкротство
Оскорбление священнослужителя
Обман при продаже товаров
Диффамация, оскорбление клевета (сЫоттез)
ИСПРАВИТЕЛЬНЫЙ СУД
Проступки
Сельские проступки
Среди посягательств на личность мы видим, что убийство в своих наиболее тяжких формах и посягательства на целомудрие дают цифру рецидива выше средней. Число восстаний и сопротивлений, а также насилий над должностными лицами (как в Италии), двоеженств, похищений детей, нанесений ран также велико; но этим числам нельзя придавать большого значения, за исключением числа нанесения ран, потому что некоторые случаи этих преступлений (рассматриваемые присяжными) приближаются к убийству. Остальные же числа получены из цифр, очень шатких или дающих различные итоги, причем статистика рецидива проступков заслуживает большого внимания, как мы это увидим впоследствии. Кроме того, эти преступления против личности не только подтверждают еще раз уже сделанное нами на-блюдение, что простое убийство дает меньшую цифру рецидива и поэтому носит по сравнению с квалифицированным убийством случайный характер, но еще и то, что эти квалифицированные убийства — например, детоубийство — не все принадлежат к числу привычных преступлений именно потому, что они часто вызываются исключительными обстоятельствами, что мы наблюдаем также, например, в случаях истребления плода или при подкидывании детей. Добавим кстати, что меньшее число констатированных рецидивов при отравлении зависит, по-моему, наоборот от иных психологических причин, указанных в моей работе об убийстве.
Среди имущественных преступлений мы также наблюдаем факт, что воровство дает наибольшее число рецидивов, за исключением некоторых наиболее случайных его форм, каково воровство и злоупотребление доверием со стороны прислуги. Точно так же подделка торговых бумаг и банкротство по сравнению с другими преступлениями и подлогами, менее зависящими от столь частых и неожиданных случайностей, с которыми приходится иметь дело при ведении финансовых и коммерческих дел, отличаются характером случайных явлений; особенно ярко случайный характер проявляется в похищении чиновниками общественных денег или почтовых ценностей или в провозе чиновниками контрабанды: в самом деле, отсутствие или большая редкость рецидива этих преступлений доказывает, что они совершаются чаще под влиянием случайного соблазна, чем под влиянием прирожденной наклон-ности к преступлению.
Что касается деяний, подсудных исправительному суду, то во Франции, как и у нас, рецидив встречается чаще всего у при-вычных преступников (бродяг, мошенников, воров); исключение составляют лишь некоторые проступки, которые или должны давать большее число рецидивов — так как совершение их составляет необходимое условие существования (примером может служить нарушение правил о надзоре), — или же имеют характер скорее простых нарушений и могут составлять побочные явления, сопровождающие привычную преступность, каковы, например, пьян-ство, оскорбление должностных лиц, самовольное возвращение из изгнания, нарушение запрета пребывания в известных местах и т.д. Но, как я уже сказал, эти данные вносят некоторую поправку в цифры, относящиеся к некоторым преступлениям; здесь восстания и сопротивления, нанесения ран и простые кражи — в их наиболее легких формах — дают меньшее число рецидивов, чем преступления того же рода, рассматриваемые судом присяжных; это происходит потому, что огромную массу простых проступков, подлежащих компетенции исправительного суда, составляют деяния, имеющие характер случайности. То же можно сказать и относительно банкротств, сельских преступлений, обманов при продаже товаров, диффамаций, оскорблений, которые еще более приближаются к типу случайных преступлений.
Итак, статистика общего рецидива, а также статистика отдельных видов преступлений еще раз подтверждает косвенным образом, что из всего числа лиц, совершающих преступления, только часть наделена индивидуальными аномалиями, констатированными антропологией.
Теперь сам собой напрашивается вопрос: какой же цифры достигает процент преступников, наиболее ненормальных по сравнению с теми, кто не особенно отличается от нормального типа? Тут ответ также может быть получен или прямо на основании данных антропологии, или косвенно — из статистических исследований.
Что касается первого источника, то, к сожалению, мы должны признаться, что в трудах антропологов не находим точных и полных данных, так как этот процент, естественно, варьирует в различных категориях преступлений; в самом деле, само собой разумеется, что среди убийц, например, число явно ненормаль-ных субъектов гораздо значительнее, чем, например, среди лиц, виновных в нанесении побоев, ран, или среди воров. Во всяком случае, смотря на эти числа лишь как на приблизительные, мы можем сказать, даже на основании данных, приведенных Ломброзо в последнем издании его 1/ото с1еНпдиеп(е, что антропологические признаки преступности встречаются лишь у 40—50% преступников.
Колаянни делает некоторые замечания — по обыкновению на основании различных умозаключений, а не опыта — относительно этой процентной нормы привычной преступности. Он говорит, что если из нее исключить привычных преступников, то есть рецидивистов, то оставшиеся прирожденные преступники составят лишь очень ничтожную группу, «которая при снисходительном подсчете вряд ли превысит 5%».
Не вдаваясь в обсуждение этой цифры, конечно, совершенно произвольной, следует заметить прежде всего, что вопреки мнению Колаянни не все рецидивисты — привычные преступники, что между ними встречаются также и прирожденные преступники. Судебная статистика Италии за 1887 г. показывает, например, что из 523 лиц, осужденных судом присяжных за квалифицированное убийство, 8 были уже раньше осуждены за квалифицированное убийство — факт поистине значительный даже с точки зрения успеха деятельности уголовной юстиции; 70 других были до этого уже приговорены за другие посягательства на личность, а 106 — за преступления иного рода. Из 1694 осужденных за простое убийство 63 были рецидивистами-убийцами, 188 — рецидивистами других посягательств на личность, 306 — рецидивистами преступлений иного рода172; это доказывает, что такого рода преступники — несомненно, в большинстве случаев прирожденные, а не по привычке — дают также большой процент рецидивистов.
Прирожденные и привычные преступники составляют от 40 до 50% всей массы преступников; этот приблизительный вывод подтверждается следующим фактом: прирожденные и привычные преступники совершают свойственные им одним преступления, которые статистика и уголовная антропология сводят к некоторым немногочисленным формам преступности, для них специфическим. Кроме этих форм преступности уголовная наука насчитывает еще гораздо более значительное число проступков. Эллеро в своей критике германского уголовного уложения говорит, что он насчитал 203 вида различных преступлений и проступков173; я сам нашел, что в итальянско-сардинском уложении можно насчитать около 180 преступлений и проступков, в тосканском уложении — около 160, во французском — 150 и в новом итальянском уложении 201. Специфические формы прирожденной и привычной преступности составляют приблизительно '/|0 часть всех видов преступлений. В самом деле очевидно, что по общему правилу к преступлениям, совершаемым по большей части привычными и неисправимыми преступниками, не относятся политические по-сягательства, нарушения законов о печати, религиозные проступки, подкуп должностных лиц, лихоимство, растрата, незаконное присвоение звания или злоупотребление властью, клевета, лже-свидетельство, ложная экспертиза, адюльтер, кровосмешение или преступное похищение, детоубийство, истребление плода, подкидывание детей, раскрытие чужой тайны, отказ в оказании должных услуг, повреждение недвижимого имущества, банкротство, проникновение в чужое жилище, преступления против осуществления политических прав, незаконное лишение свободы, дуэль, обида, диффамация и т.п.
Но кроме критерия, основанного на классификации преступ-лений, для того чтобы получить представление о том, какую часть общего числа преступлений составляют формы привычной преступности, следует также иметь в виду и критерий статистический, так как относительная повторяемость отдельных преступлений весьма различна. С этой целью мне пришлось в труде, о котором я упомянул выше, сделать некоторые статистические исследования, главнейшие выводы которых я привожу ниже.
Эти цифры показывают, что на всю массу преступников привычными преступниками совершается около 40% преступлений в Италии и несколько меньше во Франции и Бельгии. Что каса-ется Бельгии, то разница должна быть приписана отчасти тому, что там не идет в счет бродяжничество. Но главной причиной этой разницы является то, что в других странах реже встречаются некоторые формы привычной преступности, которые, по несчастью, очень часто наблюдаются в Италии, каковы убийство, вооруженная кража, преступные сообщества174. Привычная преступность: убийства, кражи, преступные сообщества, изнасилования, разбои, поджоги, бродяжничество, мошенничество, подделки Отношение привычной преступности к общему числу обвинительных приговоров Суд присяжных На 100 84 Италия Исправительные суды На 100 32 В общем На 100 38 Суд присяжных На 100 90 Франция Исправительные суды На 100 34 В общем На 100 35 Суд присяжных На 100 86 Бельгия Исправительные суды На 100 30 В общем На 100 30
Цифры эти указывают нам и на тот факт, что привычная преступность и в Италии, и во Франции, и в Бельгии чаще констатируется в преступлениях, подлежащих компетенции суда присяжных (за исключением воровства и бродяжничества); объясняется это тем, что присяжные судят преимущественно преступления, которые составляют основу примитивной преступности, свойственной человеку дион-дикому и менее подвергшемуся влиянию прогресса общественной жизни.
Если мы пожелали бы определить, в какой пропорции распределяется общая цифра привычной преступности между судом присяжных и исправительными судами, то увидели бы, что последним приходится иметь дело с наибольшим числом относящихся к ней деяний. Это объясняется тем, что, подобно тому как в зоологи-ческой лестнице наибольшая плодовитость наблюдается на низших ступенях развития, так и на лестнице преступности менее тяжкие деяния, каковы мошенничество, бродяжничество и т.д., также гораздо более многочисленны. Так, например, на 38% привычной преступности, представляющей среднюю цифру для Италии, 32% приходится на проступки, подсудные исправительным трибуналам, и лишь 6 — на преступления, подсудные суду присяжных; во Франции из 35% — 33 приходится на суды испра-вительной полиции, 2 — на суды присяжных; в Бельгии из 30% на исправительные суды приходится 29, на суды присяжных — только 1%.
Если теперь исследовать цифры, относящиеся к привычным преступникам, осужденным судом присяжных и исправительным, со стороны числа отдельных видов преступлений, то оказалось бы, что наибольшее число дают кражи как в Италии (20%), так и во Франции (24%) и Бельгии (23%). То же явление 51агке заметил в Пруссии175, где кражи и другие незаконные захваты собственности составляют 37% общей преступности. На втором месте в Италии176 стоят бродяжничество (5%), различные виды убийства (4%), мошенничество и обманы (3%), вооруженная кража (2%), подлоги (0,9%), изнасилование и преступные сообщества (0,4%), наконец на последнем месте поджоги (0,2%). Аналогичные данные дает статистика Франции и Бельгии относительно бродяжничества и мошенничества; между тем убийства, разбои, поджоги, преступные сообщества встречаются там гораздо реже. Противоположную картину представляет изнасилование, которое во Франции (0,5%) и Бельгии (1%) встречается гораздо чаще, чем в Италии. Наоборот, в Италии было сделано любопытное наблюдение, что в период искусственно поднятого курса, продолжавшийся до 1900 г., благодаря которому количество находившихся в обращении бумажных денег было очень значительно, случаев подделки монеты было гораздо больше (0,4%), чем во Франции (0,09%) или Бельгии (0,04%); эти цифры показывают, что я был прав, когда говорил прежде и имею основание повторить это теперь, что для того чтобы уменьшить число случаев подделки монеты, замена бумажных денег металлическими является более действенным средством, чем тахШит каторжных работ.
22. Выяснив, таким образом, с помощью данных антропологии и статистики реальность основного различия между привычными и случайными преступниками, которое интуитивно давно сознавалось многими исследователями, но из которого до сих пор не сумели сделать соответствующих выводов, мы установили отправную точку для дальнейшего, основанного на наблюдении фактов разграничения преступников, которое я ввел в науку уголовного права и которое впоследствии было принято под разными именами всеми адептами уголовной социологии.
Эти дальнейшие разграничения сделаны на основании следующего реального критерия. Прежде всего, в толпе привычных преступников бросается в глаза категория лиц, действующих, несомненно, под влиянием умопомешательства. Затем, всякий, хоть немного посещавший тюрьмы и здесь, как в социальной кли-нике, наблюдавший преступников, увидит среди недушевнобольных привычных преступников класс лиц, от рождения обиженных морально и физически природой,- ведущих преступную жизнь вследствие прирожденной органической и психической склонно-сти к преступлению и ближе стоящих к душевной болезни, чем к нормальному состоянию. Этот класс отличается от следующего класса, от субъектов, живущих также в атмосфере преступности и на счет преступления благодаря главным образом влиянию той социальной среды, в которой они родились и выросли, — влиянию, всегда сопровождающемуся несчастной психической и физической организацией; эти последние субъекты, раз они попали в состояние хронической преступности, становятся неисправимы-ми и вырождаются, как и другие привычные преступники; но до того момента, как они после первого преступления окончательно опускаются «на дно», их легко можно было бы спасти, если бы существовали приспособленные для этого учреждения и если бы их окружала менее порочная среда.
С другой стороны, среди случайных преступников существует особая категория лиц, отличающихся не столько своеобразием физических или психических свойств, сколько чрезмерным развитием этих свойств; это одностороннее переразвитие и определяет тип данной категории преступников: эти лица совершают преступления скорее под влиянием внешних обстоятельств, чем под влиянием прирожденных наклонностей; но в отличие от большинства преступников, которые побуждаются к преступлению стимулом обыденным или по крайней мере не слишком исключительным, эти лица увлекаются на преступный путь лишь взрывом неудержимой страсти, своего рода психологическим ураганом. Некоторые из этих субъектов бывают нормальными людьми; но другие, замыкающие, так сказать, круг, оказываются в непосредственной близости — как это уже заметили Бе1Ьгиск и Ваег177 — с классом душевнобольных преступников; они не страдают хронической формой помешательства, но отличаются отсутствием нравственного равновесия, которое сначала наблюдается у них в более или менее скрытом состоянии, а затем проявляется в преступном посягательстве.
Итак, вся масса преступников разделяется на следующие пять классов, названных мной с 1880 г. следующим образом: преступники душевнобольные, преступники прирожденные, преступники привычные или по приобретенной привычке, преступники случайные, преступники по страсти™.
Как я уже сказал, уголовная антропология достигнет высшей ступени своего развития лишь тогда, когда она положит в основание своих исследований биологические, психологические и статистические описания представителей каждого из поименованных классов с целью выяснить количественно и качественно характерные их особенности с большей точностью, чем это удавалось сделать до сих пор. Современные исследователи описывают особенности целой массы преступников, распределяя их на группы, смотря по тому, к какому из указанных в законе видов относится совершенное преступление, а не на основании их биосоциального типа. В сочинениях Ломброзо, Марро и др., в значительной мере в моем Оттй'ю отмечаются характерные признаки или всех, или принятых в законах категорий преступников (убийцы, воры, под-делыватели и т.д.), в каждую из которых входят и прирожденные, и привычные, и случайные, и душевнобольные преступники. Отсюда получаются или несогласия в отдельных наблюдениях разных исследователей, или во всяком случае своего рода средние величины для характерных особенностей каждого антропологического класса преступников.
Во всяком случае на основании сделанных изысканий, а в особенности на основании моих личных наблюдений, произведенных над многими сотнями преступников, обыкновенных сумасшедших и нормальных людей, мы имеем возможность отметить здесь важнейшие черты, характеризующие пять антропологических классов преступников.
Прежде всего, совершенно очевидно, что в классификации преступников, установленной не исключительно для технических целей уголовной антропологии, но и для того, чтобы дать позитивную основу для индукций уголовной социологии, можно с полным правом отвести место отдельному классу помешанных преступников.
В самом деле, нельзя признать основательным замечания, недавно сделанного по этому поводу Жоли179, который считает, что выражение «помешанный преступник» есть сопг1аШсНо т аф'ес(о, так как душевнобольной не может быть преступником, потому что он не может быть нравственно ответственным. На это положение, построенное на традиционных спиритуалистических воззрениях, я отвечу в третьей главе, когда мне придется говорить о социальной ответственности, которой подлежат даже и душевнобольные преступники. Но пока мы будем употреблять вышеуказанный термин в его объективном смысле, очевидно бесспорном, — в том смысле, что существуют душевнобольные, совершающие такие деяния, которые при совершении их здоровыми людьми признаются преступными.
С другой стороны, не стоит долго останавливаться и на заме-чании, сделанном по моему адресу, в числе других, ШапсЫ на последнем уголовно-антропологическом конгрессе в Риме (протокол 137), а именно что душевнобольные преступники подлежат ведению психиатрии. В самом деле, если психиатрия занимается ими с точки зрения психопатологической, ничто не препятствует заняться ими также уголовной антропологии и уголовной социологии как для изучения природы преступника во всех ее проявлениях, так и для изыскания средств, которые необходимы для обеспечения общественной безопасности.
Среди помешанных преступников существует отдельная разновидность, которую отныне, особенно после исследований Ломброзо180 и после того, как итальянские психиатры на френиат- рическом конгрессе в Сиенне181 почти единогласно высказались по этому поводу, бесспорно, следует причислить к настоящим прирожденным преступникам, — это нравственно помешанные, отли-чающиеся формой душевного страдания, до сих пор еще столь мало определенной, которой наука надавала столько имен, начиная с «нравственного тупоумия», как ее называл РгИсИаЫ, и кончая «резонирующим безумием» Уег%а. Это умственное недоразвитие, недавно подвергшееся исследованию в трудах Мепс1е1, Ье^гапй, Би 5аи11е, Маийзку, Кга$1-ЕЫщ, Захаре, НоИапйег, Вогфф, ТатЪипт, ЗеррПН, Вопуесаа(о, Уег^а, 8а1ет1 Расе, В1еи1ег, Вагг, \Уа§&опег и др., заключается в отсутствии или атрофии нравственного чувства (которое я предпочел бы назвать общественным чувством дозволенного и недозволенного). В большинстве случаев это ненормальное состояние бывает прирожденным, но иногда и приобретенным; оно соединяется с кажущейся нормальностью логического мышления и представляет основное психологическое условие прирожденной преступности.
Предыдущее замечание имеет огромную важность; оно пре-дупреждает возможность тех неосновательных нападок, которые часто делают критики позитивной школы, не замечающие разницы между этими нравственно помешанными и обыкновенными сумасшедшими и восстающие против «отождествления преступников и помешанных», никогда не имевшего места в уголовной антропологии.
В самом деле, помимо нравственно помешанных, очень редко встречающихся и, по мнению Ломброзо и Крафт-Эбинга, чаще отсылаемых в тюрьмы как преступники, чем в специальные больницы как больные, существует целая масса несчастных, больных самой обыкновенной, более или менее очевидной формой умственного расстройства и совершающих в этом болезненном состоянии часто самые ужасные преступления под влиянием, например, идиотизма, мании преследования, буйного помешательства, эпилепсии, или же совершающих имущественные преступления или преступления против нравственности под влиянием ррогрессив- ного паралича, эпилепсии, тупоумия и т.д.
Нет возможности дать общего описания многочисленных и разнообразнейших видов помешанных преступников, не столько потому, что их органические, в особенности же психопатические черты то совпадают, то расходятся с особенностями непомешанных преступников, сколько потому, что эти особенности часто изменяются при различных формах душевных страданий, почему и не могут, как, между прочим, утверждает и Ломброзо (5-е изд., II, 480), дать типичного образа; между тем другие категории преступников вполне допускают такое обобщение182.
Кроме настоящих помешанных, которые, как я указал впервые и как другие впоследствии подтвердили, являются просто крайним выражением типа прирожденного преступника183, в эту категорию должны также быть включены и те преступники, которые, не будучи ни вполне здоровыми, ни вполне больными, принадлежат к разряду, названному Маий$1еу «промежуточной зоной»; Ломброзо обозначил их именем маттоидов — именем, которое уже получило право гражданства в общеупотребительной терминологии, так как оно если и не в технической, то в популярной форме выражает неоспоримый факт. В самом деле, не простым ли предрассудком является убеждение, что в природе существуют те точные разграничения, к которым вынужден прибегать человеческий язык, и что в данном случае, например, существует ясно выраженная разница между помешанным и здоровым человеком? Нет, мы тут имеем дело с такими тонкими оттенками, которые весьма трудно поддаются определению184. Этот тип полупомешанных преступников нам приходится наблюдать у лиц, завершающих свое полное сумасбродств существование преступлением, имеющим часто политическую окраску; их характерной особенностью часто бывает мания писать и печатать массу работ, в которых трактуется, несмотря на лишь очень элементарное образование авторов, о самых высоких материях; таковы всякие Лазаретти, Манжионе, Пассананте, Гвито, Маклеаны и т.д. Это те полупо-мешанные, которые совершают самые кровавые, самые жестокие и отвратительные преступления с необыкновенным хладнокровием, зависящим от их ненормальной организации, причем мотивы для такого преступления или явно недостаточны, или совсем отсутствуют; а между тем классики-криминалисты постоянно находят у них максимум «нравственной свободы» и вменяемости, когда говорят нам про убийства, совершенные «без причины», или попросту вследствие «животной разнузданности», или по своеобразной «кровавой эротомании», или по «человеконенавистничеству». Примеры подобного рода мы можем найти и среди так называемых психиатрами некрофиломаньяков, одинаково склонных совершать убийства и изнасилования; таков был, например, сержант Бертран во Франции, который выкапывал трупы, чтобы осквернять их, или Верцени, который насиловал женщин, предварительно задушив их, или Менесклу, приговоренный в Париже к смертной казни за то, что он разрезал на куски семилетнюю девочку, изнасилованную им185. Наконец, к этому же типу примыкает также обширная категория лиц, страдающих наследственным помешательством и эпилепсией в различных формах — болезнями, встречающимися гораздо чаще, чем это принято ду-мать; новейшие исследования по психопатологии относят к ним те странные формы душевного расстройства, которые прежде назывались тата 1гап$Нопа и считались различного рода моно-маниями.
Один из видов этих мономаний стоит того, чтобы ему уделить специально несколько строк; мы говорим о мисдеизме. Так называется массовое убийство военным своих товарищей или начальников без каких-нибудь серьезных видимых причин; конечно, это делается под влиянием особой формы эпилепсии, причем такие субъекты при более внимательном осмотре во время рекрутского набора должны бы были быть исключаемы из списков лиц, годных для отбывания воинской повинности; таким путем можно было бы избегнуть многих трагедий, так часто повторяющихся, между тем как бороться с этого рода преступлениями посредством смертной казни совершенно бесцельно.
По этому поводу необходимо напомнить, что Ломброзо, прежде отождествлявший нравственное помешательство и прирожденную преступность, впоследствии признал, что оба они вытекают из одного первоисточника — эпилепсии, причем, по его мнению, как я уже указывал, эпилептоидная конституция есть вообще общая причина всех форм преступности. И в самом деле, положительные данные, приводимые им, настолько многочисленны и последовательны, что после первых неизбежных возражений, которые были сделаны также и по поводу отождествления нрав-ственного помешательства и прирожденной преступности, этот взгляд должен быть признан всеми, по крайней мере в своих основных чертах; в настоящее время на практике этой теорией уже пользуются для объяснения из ряду вон выходящих и особенно жестоких преступлений, где часто находят следы эпилептического темперамента, на что прежде указывали лишь в особенно очевидных и редких случаях186.
Затем следует категория прирожденных преступников, к которым, собственно говоря, следует отнести преступников, обладающих наиболее ярко выраженными особенностями, отмеченными уголовной антропологии. Это люди дикие и жестокие или ленивые и плутоватые, которые не способны различить убийство, воровство, вообще преступление от любого честного ремесла; они бы-вают «преступниками, как другие бывают хорошими рабочими»187; их мысли и чувства относительно преступления и наказания совсем противоположны тем, которые предполагает у них законодатель или криминалист. На них, как говорил Романьози188, отбытое наказание действует меньше, чем страх ожидаемого наказания; первое даже вовсе не имеет на них влияния, так как они смотрят на тюрьму как на убежище, где они обеспечены пищей, особенно зимой, без необходимости слишком много трудиться, даже сидя чаще сложа руки; самое большее, они считают наказание риском своего ремесла, подобным риску, связанному со многими честными ремеслами вроде, например, риска упасть с лесов, которому подвергаются каменщики, или риска столкновения поездов, которому подвергаются кочегары. Именно они вместе с привычными преступниками составляют под видом двух типичных и противоположных групп — убийц и воров кадры тех преступников, которые, не успев выйти и тюрьмы, становятся рецидивистами, — кадры постоянных пансионеров всех домов заключения, хорошо известных и судьям, и тюремщикам; им приходится в течение их жизни отбывать 10, а то и 20 судебных приговоров, если только они не совершили ни одного крупного преступления; и с ними-то законодатель, закрывая глаза на данные повседневного опыта, продолжает вести бесполезную и дорогостоящую борьбу, угрожая им за постоянно повторяемые преступления карой, которой никто не боится189.
Само собой разумеется, что идея прирожденного преступника, то есть человека, совершающего преступление под давлением непреоборимых прирожденных импульсов, прямо противоречит обыденному представлению, что преступный образ действий человека зависит от его свободной воли или по крайней мере от недостатков его воспитания, а не от психических или физических дефектов его организации; поэтому эта идея легко вызывает ничего не стоящие и напыщенные возражения. Прибавьте к этому, что совершенно некомпетентные лица, посещая тюрьмы, не умеют ни найти, ни увидеть преступников этого типа. Это происходит отчасти оттого, что, как совершенно правильно замечает аббат Крозэ, тонкий наблюдатель и глубокий знаток тюремного мира, «неисправимые арестанты этого типа по внешнему своему виду совершенно безобидны и в тюремном обиходе часто бывают очень полезными членами; они всегда в хороших отношениях с надзирателями и тюремным начальством, которые дают о них похвальные отзывы: «хороший арестант, рассудительный и не способный обидеть даже муху». Это зависит от того, что заключение не причиняет им страданий: они себя чувствуют там, «как художник в своей мастерской, где он обдумывает свои новые произведения»190. Но иногда это же общественное мнение — когда оно не занято мыслью о воображаемых И опасных последствиях невменяемости лиц, совершающих преступления при подобных условиях, — признает, по крайней мере в особенно очевидных случаях, что бывают люди, рожденные для преступления, что их антигуманный образ действия неизбежно вытекает из целого ряда наследственных влияний, которые постепенно накопляются из поколения в поколение. Доказательством служит, между прочим, успех, кото-рым пользуется в обыденной речи мое выражение «прирожденный преступник». Впрочем, наука, за которой в конце концов общественное мнение всегда следует, собрала в пользу этой мысли такие убедительные доказательства, а практическая жизнь подтверждает ее столькими свидетельствами тюремных врачей и директоров, что она должна быть признана и законодателем, если только он не пожелает уподобиться курице, высидевшей утят и упорно желавшей отучить их от дурной прирожденной привычки плавать, с какой целью она наделяла их ударами клюва всякий раз, когда они выходили из воды, что, однако, не мешало утятам упорно снова идти в воду вопреки ее воле.
Затем следует третья категория преступников, которых я на основании сделанных мной в тюрьмах наблюдений назвал привычными преступниками, или преступниками по приобретенной привычке. У этих субъектов антропологические признаки прирож-денных преступников вовсе не выражены или выражены в менее резкой форме; но раз они уже совершили первое преступление — очень часто еще в раннем возрасте и почти всегда имущественное — и совершили его не столько под влиянием прирожденных наклонностей, сколько вследствие свойственной им нравственной слабости и соблазнов порочной среды, истинного рассадника преступности, часто также ободряемые, как справедливо замечает Жоли191, безнаказанностью своих первых проступков, — они уже всецело предаются преступлению, приобретают к нему хроническую привычку и делают из него настоящую профессию. И большей частью это случается потому, что общее заключение калечит их нравственно и физически; иногда же они тупеют под влиянием одиночного заключения или грубеют под влиянием алкоголизма, а общество оставляет их без помощи после выхода на волю подобно тому как оно не поддерживало их и до заключения, и таким образом обрекает их на нищету, безделье и искушения. Иногда оно даже толкает их насильно к преступной жизни путем известных установлений, которые вместо того, чтобы быть превентивными, являются новыми стимулами для преступлений; таковы принудительное местожительство, выговор (айтопШоп), надзор.
Кому, в самом деле, не приходилось наблюдать, как взрослых и даже подростков приговаривают по 10, 20 и даже 30 раз к крат- [современным наказаниям, чаще всего за воровство и бродяжничество, и все это потому, что после того как они совершили свое первое преступление, выговор и надзор еще усугубили пагубное влияние исправительного заведения и тюрьмы и лишили их возможности честно зарабатывать средства к существованию. Судьям и адвокатам это очень хорошо известно; они знают, что вследствие дурно налаженного социального механизма приходится признавать истинность слов, сказанных Томасом Мором: «Что вы делаете? Вы создаете воров, чтобы затем доставлять себе удоволь-ствие, засаживая их в тюрьмы». Мне кажется, что именно воры вместе с другими преступниками против собственности дают главный контингент преступников по привычке, потому что, будучи приучены и принуждены воровать с раннего детства членами своей семьи или кем-нибудь из тех личностей, которые, в больших городах в особенности, являются устроителями и пре-подавателями преступлений, они вовсе незнакомы с честным трудом, они — «бедуины больших городов».
Ранняя преступность и рецидив являются по моему наблюдению социологическими свойствами привычных преступников, дополняющими их антропологические особенности; эти свойства наблюдаются также, но по совершенно другим причинам и у прирожденных преступников192.
Оставляя за собой обязанность указать (в третьей главе), чем отличается у последователей позитивной школы решение вопроса о влиянии возраста на ответственность преступника от решения его школой классической, я в данный момент ограничусь лишь указанием, что это раннее проявление преступности у субъектов, принадлежащих к двум упомянутым категориям пре-ступников, по единодушным показаниям статистических исследований во всех странах постоянно прогрессирует193. Юристы и законодатели классической школы также были вынуждены признать этот факт, и в течение последних двух или трех лет они занимались этим вопросом с необычным для них прилежанием. И само собой разумеется, им пришлось, не признаваясь в этом прямо, заимствовать у позитивистов как научные критерии, так и практические средства для успешной борьбы с этим злом.
Эти средства главным образом направлены к тому, чтобы помешать общению молодых преступников с преступниками более закоренелыми, что в высшей степени важно, как это постоянно, но безрезультатно твердили писатели позитивной школы.
Статистика показывает, что наибольшее число ранней преступности падает на те преступления, в которых преобладают прирожденные наклонности (убийства, изнасилование, поджог, вооруженная кража, квалифицированное воровство) или приобретенная привычка (простое воровство, нищенство, бродяжничество); и именно для этой последней группы рекомендуемые меры окажутся особенно пригодными, насколько это только возмож-но при существующей пенитенциарной системе, пропитанной традиционными воззрениями и действующей среди общественной организации, в которой экономические и нравственные причины влияют на развитие привычной преступности.
Наряду со специфической особенностью прирожденного и привычного преступника — ранней преступностью — стоит и другой характерный для них признак — рецидив. «Большое число реци-дивистов, фигурирующих ежегодно в судах, доказывает, что воры занимаются своим промыслом как регулярной профессией: можно быть уверенными в том, что вор, побывавший в тюрьме, снова в нее вернется. Образцовая тюрьма, которую так расхваливают, где вора содержат, одевают, кормят, держат в тепле на счет государства, так мало исправляет его, что он не успевает выйти на волю, как снова возвращается к своему промыслу. Полиция арестует его и передает в руки правосудия; по истечении более или менее продолжительного срока правосудие опять возвращает его обществу, у которого полиция опять его отнимает, и т.д.»194. «Очень редко случается, чтобы мужчина, женщина или ребенок, ставшие ворами, переставали быть таковыми. Исключения встречаются так редко, что о них не стоит говорить. Каковы бы ни были причины, но воры исправляются редко, я даже сказал бы — никогда»195. «Если удастся сделать честным работником старого'вора, то и старую лисицу можно будет обратить в дворовую собаку»196.
Эти наблюдения опытных людей, а также и приведенные мной выше надо, впрочем, дополнить указанием на разницу, существующую в этом отношении между прирожденными неисправимыми преступниками и теми, кто становится неисправимым под влиянием социальной или пенитенциарной среды. Рецидивы у первых, к сожалению, неизбежны; их в большинстве случаев можно избежать у вторых посредством улучшения условий жизни на воле и в тюрьме. Во всяком случае мы можем привести еще несколько красноречивых статистических данных относительно привычного рецидива.
В сочинении Ивернеса197 мы находим следующие цифры, иллюстрирующие общее число рецидивистов: Рецидивистов на сто Англия (заключенных), 1871 Швейцария (воровство), 1871 Франция (обвиняемых и подследст-венных), 1820-74 Италия (суд присяжных и исправи-тельный), 1870 Один раз 38 54 45 60 Два раза 18 28 20 30 Три раза 44 18 35 10
Статистика прусских тюрем, приводимая в трудах Штарке, дает нам следующие данные (в процентах) относительно рецидива в
1887-81, 1881-82 гг.:
Являющихся рецидивистами 1 раз 17,2%
» » 2 раза 16,4%
» » 3 раза 15,8%
» » 4 раза 12,7%
» » 5 раза 9,8%
» » 6 раз и более 28,1%
На пенитенциарном конгрессе в Стокгольме было констатировано, что в Шотландии 1,6% всех заключенных мужчин были более 20 раз рецидивистами, а 0,3% — более 50 раз; что же касается женщин, которые, как известно, более упорны в рецидивах, то из них 15,4% были рецидивистками более 20 раз, 5,8% — более 60 раз198. Итого в тюрьмах Шотландии в течение десятилетий, от 1851 до 1870 г., содержался следующий процент рецидивистов199:
Являющихся рецидивистами в 1-й раз 15,7%
» » от 2—3 раз 12,9%
» » от 4—5 раз 5,9%
» » от 6—10 раз 5,6%
» » от 10—20 раз 4,6%
» » от 20—50 раз 3,5%
» » более 50 раз 1,2%
Общее число рецидивистов 49,4%
На конгрессе социальных наук в Ливерпуле в 1876 г. капеллан Ыи§еп! сообщил, что в 1874 г. более 4107 женщин были рецидивистками по 4 раза и более и что «многие из них были признаны неисправимыми, так как они побывали в тюрьме 20, 30, 40, 50 раз, а одна из них даже более 130 раз»200.
Наконец, я сам получил следующие данные на основании наблюдений, сделанных над 346 каторжниками в Пезаро и 353 за-ключенными в Кастельфранко: Рецидивисты Заключенные в Пезаро в Кастельфранко 1 раз 81,2% 26,0% 2 раза 12,5% 16,5% 3 раза 3,1% 14,6% 4 раза » 10,8% 5 раз 0,8% 6,6% 6 раз » 5,2% 7 раз 1,6% 7,1% 8 раз » 2,8% 9 раз » 2,8% 10 раз » 2,3% 11 раз » 0,9% 12 раз » 0,5% 13 раз » 0,9% 14 раз » 1,4% 15 раз » 0,9% 20 раз » 0,5% Общее число рецидивистов 128 212
Хотя эти цифры и более точны, чем цифры, приводимые официальной статистикой, так как они являются плодом личных исследований, все-таки они должны еще быть ниже действительных: во всяком случае они бросают яркий луч света на хронический рецидив, который, естественно, должен быть меньше в преступлениях, караемых более долгим сроком заключения (вследствие самой продолжительности пребывания в заключении); эти цифры подчеркивают патологический характер, в смысле как личном, так и социальном, обоих классов преступников — прирожденных преступников и преступников по приобретенной привычке.
Однако Ломброзо по поводу двух отмеченных мной характерных особенностей прирожденных и привычных преступников сделал два возражения (5-е изд., И, 487) и пришел к выводу, что отсутствие рецидива и ранней преступности не является характерной особенностью случайных преступников.
Во-первых, он нашел, что в «приведенных мной цифрах мне пришлось указать наиболее тяжкие формы прирожденной преступности вместе с менее тяжкими и для замаскирования вывести общую цифру для прирожденных преступников и преступников по привычке. Привычка же в детстве не может быть особенно застарелой, и во всяком случае, если придерживаться очень строго статистических данных относительно рецидива и ранней преступности, то очень легкие преступления, как-то: нанесение побоев, карманные кражи, нищенство — пришлось бы отнести на счет прирожденной преступности».
Второе возражение заключается в том, что наблюдения Мар- ро над разными видами преступников показывают, что «когда преступники изучены основательно, распределены по группам и числа рецидива и ранней преступности, относящиеся к отдельным группам, сравнены, то тотчас же бросается в глаза, что наиболее легкие проступки — нанесение побоев, карманная кража, простая кража — дают максимум рецидивов и ранней преступности, и наоборот, на тяжкие преступления (убийства, мошенничество, изнасилование) падает наименьшее число рецидива и ранней преступности».
Эти замечания Ломброзо построены на заблуждении, в которое я и сам впал в начале моих антропологических наблюдений над преступниками в Пезаро и заключенными в Кастельфранко: я хочу сказать, что сначала я смотрел на каторжников в Пезаро как на прирожденных преступников, а на заключенных в Кастельфранко — как на случайных преступников, так как я принимал за показатель прирожденной или случайной преступности различ-ную степень тяжести совершенного преступления и считал поэтому прирожденными преступниками тех, кто был осужден за наиболее тяжкие преступления (убийства, изнасилования), а за случайных преступников — тех, кто осужден за более легкие преступления (нанесение побоев, карманное воровство, простые кражи, бродяжничество). Но после одного замечания, сделанного мне Ке%аИа, как только он узнал о моей работе (Агск. сН рзкН., 1881, с. 475), я тотчас исправил эту ошибку, причем подчеркнул, что тяжесть совершенного преступления не может служить исключительным критерием для классификации преступников. В самом деле, как это отмечает и Гарофало, если лица, совершающие самые гнусные и жестокие преступления, особенно в раннем возрасте, по общему правилу бывают прирожденными преступниками, то отсюда еще не следует, что легкие преступления совершаются исключительно случайными преступниками. Например, воровство, преступление столь частое, может быть совершено и случайным преступником (который может им и остаться, или же может стать привычным, в зависимости от окружающей его среды), и настоящим прирожденным преступником.
Итак, если принять вместе с Ломброзо, что ранняя преступность чаще наблюдается у субъектов, совершающих легкие преступления, чем у тяжких преступников (я и сам это отметил), то из этого еще не следует, что она чаще встречается у случайных преступников, чем у прирожденных. Очень много субъектов начинают с раннего возраста заниматься воровством и бродяжни-чеством именно потому, что они воры и бродяги от рождения (неврастеники), или же, если это не так, то потому, что их родители толкают на эти преступления, и тогда они становятся преступниками по приобретенной привычке. Но вместе с тем неверно и утверждение Ломброзо, что в детстве нельзя иметь закоренелых привычек; напротив, всем известно, что дети, предоставленные сами себе с первых лет жизни, приучаются к воровству и нищенству, и среди них встречаются субъекты, насчитывающие десятки обвинительных приговоров, произнесенных над ними еще до того, как они достигли 20-летнего возраста.
Что же касается рецидива, который создается отчасти теми же причинами, как и ранняя преступность, отчасти же и другими, то сам Ломброзо допускает, как я говорил, что наиболее тяжкие преступления влекут за собой наиболее продолжительные наказания, а потому необходимо должны давать меньшую цифру рецидива.
Но одно дело сравнивать цифры ранней преступности и рецидива, относящиеся к разным видам преступлений, отмечая, например, что воры начинают свою деятельность раньше убийц, и совсем другое дело утверждать, как я это сделал, что ранняя преступность чаще всего наблюдается улиц с прирожденной наклонностью к преступлениям (у убийц, изнасилователей, виновников квалифицированного воровства) или у привычных преступников (простых воров, нищих, бродяг), если не принимать в расчет лиц, обвиненных за нанесение побоев (эти лица по большей части, в особенности если они подростки, в будущем тоже становятся убийцами). Начинают ли воры свою преступную дея-тельность немного раньше или немного позже убийцы, все равно из 201 преступления, о которых говорится в уголовном уложении, только те, которые я считаю свойственными прирожденным преступникам, чаще совершаются подростками; таким образом подтверждается мнение, что преступления, совершаемые преимущественно случайными преступниками201, не совершатся в раннем возрасте и не дают большой цифры рецидива; полную противоположность представляют те виды естественных преступлений, которые совершаются преимущественно прирожденными или привычными преступниками.
Кроме тех категорий преступников, о которых мы только что говорили, нам остается сказать несколько слов еще о двух кате-гориях: о преступниках по страсти и о случайных преступниках.
Преступники по страсти являются особенно резко выраженной разновидностью случайных преступников и отличаются известными особенностями, позволяющими легко отличать их от остальных преступников. Вместе с Ломброзо (5-е изд., II, 204), который, начиная со второго издания своего сочинения, следуя за Бе5р1пе2т, ВШщег2Ю, дал действительно полное их описание, мы можем сказать прежде всего, что эти преступники, представляющие тип людей, «не способных противиться своим страс-тям»204, очень редки и чаще всего совершают посягательства на личность. Так, из 71 преступника по страсти, изученных Ломброзо205, 69 были убийцами или обвинялись в нанесении ран и побоев, 6 были осуждены за воровство, 3 — за поджог и 1 — за изнасилование.
Что же касается общего их числа, то Ломброзо вместе с ВШт^ег'ом и СиШаитё'ом206 говорит, что преступники по страсти составляют 5% общего числа всех преступников. Но это число, конечно, преувеличено. Прежде всего, СиШаите говорит, что преступники по страсти составляют 5% не общего числа заключенных, а лишь осужденных исправительными судами. ВШт^егже сравнивает преступления, совершенные под влиянием страсти, с обдуманными преступлениями, но такое сравнение отличается от сравнения, делаемого Ломброзо, между преступниками, действующими под влиянием страсти, и привычными преступниками. В самом деле, мы знаем, что настоящие преступники, действующие под влиянием страсти, по большей части бывают убийцами; когда же мы видим, что общее число убийц в Италии составляет не больше 4% всех осужденных, а во Франции — 0,3%, мы не-вольно должны признать, что число преступников по страсти не может составлять 5% общего числа преступников. Но, вероятно, они дадут около 5% общего числа виновников кровавых деяний, наиболее им свойственных, и Ломброзо сам внес эту поправку в пятое издание своего сочинения (II, 204).
Преступники по страсти — это люди, прошедшая жизнь которых безупречна, люди сангвистического или нервного темперамента и с повышенной чувствительностью, чем они отличаются от прирожденных и привычных преступников. Иногда даже они наделены темпераментом, приближающим их к помешанным и эпилептикам, и их преступный порыв может быть проявлением этого скрытого темперамента. Чаще всего (обыкновенно это бывает с женщинами) они совершают преступление в молодости под влиянием внезапного взрыва страсти, гнева, неудовлетворенной любви, оскорбленной чести. Они обыкновенно бывают сильно взволнованы до, во время и после совершения преступления; они совершают его не скрываясь, не из засады, а открыто и часто посредством плохо выбранных, первых попавшихся им под руку средств. Но иногда подобные преступники обдумывают свои преступления и совершают их очень хитро, что можно объяснить частью меньшей импульсивностью их темперамента, частью, в случаях эндемической преступности, влиянием предрассудков и общественного мнения. Вот почему предумышленность не может служить надежным критерием для различения преступников при-рожденных от действовавших под влиянием страсти, так как она зависит от темперамента данного индивида больше, чем от чего- нибудь другого, и встречается одинаково часто в преступлениях, совершаемых как тем, так и другим антропологическим типом207. Из числа других характерных признаков, свойственных преступникам по страсти, отметим еще, что тяжесть совершаемых ими преступлений бывает пропорциональна силе побуждающего психологического стимула и что свое преступление они совершают (что вполне очевидно) ради самого его совершения, а не для того, чтобы добыть средства для совершения другого преступления. Они без колебания признаются в своей вине и часто так раскаиваются, что покушаются на самоубийство, иногда кончают с собой тотчас после своего преступления или немного спустя. Если им выносят обвинительный приговор (что случается редко), они по-прежнему выражают откровенное раскаяние и исправляются во время тюремного заключения, вернее, не развращаются в тюрьме, что дает наблюдателям возможность утверждать на ос-новании этого небольшого числа случаев, что исправление виновных — постоянное явление, между тем как на самом деле оно никогда не наблюдается ни у прирожденных, ни у привычных преступников. Наконец у этих преступников в меньшей степени, чем у других, или даже вовсе не выражен преступный тип, как я доказал это путем исследования физиономии убийц.
Таковы характерные особенности преступников, действовавших под влиянием страсти; они бывают менее резко выражены в странах, где некоторые преступления против личности носят эндемический характер, как, например, убийство из мести или по требованию чести в Корсике и Сардинии или в последнее время политические убийства в России и Ирландии.
Нам остается еще заняться категорией случайных преступников, у которых нет природной склонности к преступлению, но которые совершают его под влиянием соблазнов, обусловливаемых либо их личным положением, либо физической или социальной средой, их окружающей, и которые не повторяют преступления, если устранены эти соблазны. Поэтому они совершают или преступления, не относящиеся к категории естественных, или же хотя и посягательства на личность и имущество, но при индивидуальных и социальных условиях, совершенно не похожих на те, при которых эти же преступления совершаются прирожденными или привычными преступниками.
Несомненно, что и у случайных преступников преступление определяется отчасти антропологическими причинами, так как одних внешних стимулов было бы недостаточно, если бы им не содействовало некоторое внутреннее предрасположение. Это, несомненно, верно; так, например, во время голода или очень суровой зимы далеко не все занимаются воровством; но одни предпочитают бедствовать, оставаясь честными, другие, самое большее, пойдут просить милостыню; и даже среди тех, кто решается на преступление, одни ограничиваются простым воровством, а другие доходят до кражи с насилием и с оружием. Но хотя в природе и не встречается абсолютно различных явлений, однако между случайным и прирожденным преступником все-таки есть то основное различие, что для последнего внешние причины являются стимулом второстепенным по сравнению с внутренней склонностью к преступному поведению, заставляющей его искать случая совершить преступление и совершать последнее, между тем у первых наблюдается скорее слабая сопротивляемость внешним стимулам, которые вследствие этого приобретают значение главной определяющей силы.
Случай, наталкивающий на преступление прирожденного преступника, есть, так сказать, просто возможность применить уже существующий инстинкт; это не столько случай, сколько предлог. У случайных же преступников, наоборот, он является действительным стимулом, который позволяет развиться на благоприятной, без сомнения, почве зачаткам преступности, дремавшим до тех пор. У прирожденного преступника внешнее обстоятельство позволяет удовлетворить настоятельные требования уже существующего инстинкта; у случайного преступника внешнее обстоятельство способствует появлению и росту преступного инстинкта. Вот почему Ломброзо (5-е изд., II, 507) называет случайных преступников «криминалоидами»; этим термином он хотел подчеркнуть, что их физическая и психическая организация представляет некоторые ненормальности, но не настолько крупные, как у настоящих или у прирожденных преступников; точно так же отличают и металл от металлоида или эпилептика от эпилептоида. Этим разрушаются те возражения, которые Ломброзо сделал против понятия случайного преступника, сказав, как и ВепесИк( на конгрессе в Риме и как впоследствии повторил 8ег§1т, что «все преступники — преступники от рождения» и что, следовательно, не существует настоящего случайного преступника, то есть нормального человека, которого случай наталкивает на преступление. Что касается меня, то я, будучи совершенно согласен с Гарофало, даже во втором издании этого сочинения (1884) никогда не давал подобного определения случайного преступника; но я всегда признавал обратное, как это отмечает и сам Ломброзо, когда он несколькими строками ниже приводит мои слова, что между при-рожденным и случайным преступником существует разница в степени и в свойствах, что, впрочем, совершенно верно и относительно всех остальных категорий преступников.
Чтобы составить себе более ясное представление о психологии преступника, следует иметь в виду, что из двух психологически обусловливающих преступление причин — нравственной нечувствительности и непредусмотрительности — случайные преступления совершаются преимущественно под влиянием последней, между тем как прирожденная и привычная преступность более связаны с первой причиной. В самом деле, прирожденный преступник не останавливается перед совершением преступления чаще всего вследствие недоразвитости социального чувства, случайные же преступники по большей части бывают наделены этим чувством, или во всяком случае оно у них не настолько притуплено, как у первых; только они, не будучи способны ясно представить себе все последствия преступления, уступают внешнему влиянию, без которого данного чувства было бы достаточно, чтобы удержать субъекта от преступного пути.
У всякого человека, как бы он ни был чист и честен, при известных соблазнительных обстоятельствах мелькает мысль совершить бесчестное или преступное деяние. Но у честного человека, именно потому, что он таков органически и психически, эта соблазнительная картина, вызывая тотчас же представление о возможных последствиях, разбивается о закаленную сталь здоровой психической организации, не причиняя ей ни малейшего вреда; у менее сильного и менее предусмотрительного человека она делает брешь, не встречает решительного противодействия со стороны слабо развитого нравственного чувства и наконец побеждает последнее; потому что, как говорит Виктор Гюго, «пред лицом обязанности сомнение есть поражение»209. Что же касается преступника, действующего под влиянием страсти, то у него обыкновенно бывает достаточно сил, чтобы сопротивляться повседневным и не особенно сильным соблазнам, но он не способен бороться с психическими бурями, которые иногда бывают настолько сильны, что никто не мог бы устоять перед ними.
Формы случайной преступности, перечисленные нами выше, в самих себе содержат источник своего возникновения вследствие свойственного им характера случайности, к которому, по мнению Ломброзо210, можно еще присоединить влияние возраста, пола, нищеты, атмосферных явлений, нравственной среды, алкоголизма, влияний индивидуального характера, подражания, значение которого, несомненно, преувеличено Тардом, когда он говорит о нем как о причине социальных явлений, но которое все же играет значительную роль в деятельности людей211.
Поэтому Ломброзо совершенно прав, различая две разновидности случайных преступников: с одной стороны, псевдопреступников, то есть нормальных людей, совершающих или неумышленные проступки, или так называемые политические преступления, или наконец преступления, не требующие для своего совершения никакой испорченности и не приносящие никакого вреда или ущерба обществу, хотя они и признаются преступлениями по закону; с другой стороны — криминалоидов, совершающих обыкновенные преступления, но которых надо отличать от настоящих преступников по вышеприведенным соображениям.
23. По поводу этих антропологических категорий преступников нам остается сделать еще одно общее замечание, которое вместе с тем будет ответом и на возражения, постоянно делаемые критиками-диалектиками, никогда лично не изучавшими и не наблюдавшими преступников.
Прежде всего, различия между пятью классами преступников суть лишь различия в степени, что надо сказать в одинаковой мере как о психических й физических особенностях, так и о вли-янии физической и социальной среды. И как нет существенных различий между отдельными группами естественно-научных классификаций, например, в минералогии, ботанике, зоологии или общей антропологии, точно так же их нельзя установить в уголовной антропологии. Но этот недостаток ничуть не умаляет ни экспериментальной обоснованности, ни практической важности естественно-научных классификаций; то же самое можно сказать и об антропологических классификациях преступников. Но вот что из этого следует: подобно тому как в естественных науках наблюдается постепенный переход от неорганического мира к органическому — так как даже у минералов есть минимальная степень и первичная форма проявления жизни, как это доказы-вают законы кристаллизации и тот факт, что биология является просто дальнейшим развитием физики и химии212 — и подобно тому как в мире органических явлений наблюдается переход от протистов к растениям, а затем к животным и к их видам, которые по мере своего размножения становятся все разнообразнее, точно так же и в уголовной антропологии существует постепенный переход от помешанного преступника к преступнику при-рожденному; между ними стоят еще нравственно помешанные и преступники-эпилептики. Затем от прирожденного преступника мы переходим к преступнику случайному, встречая на своем пути преступника по приобретенной привычке, тип которого вырабатывается из человека, сперва случайно совершившего преступление, а затем вследствие приобретенной дегенерации получившего все органические, особенно же психические, свойства прирожденного преступника. Наконец от случайного преступника мы переходим к преступнику по страсти, который является его более резко выраженной разновидностью, причем по своему нервическому, истерическому, эпилептоидному или маттоидному темпераменту преступник по страсти приближается к помешанному преступнику213 иногда настолько близко, что их бывает трудно отличить одного от другого.
Таким образом, в действительности в повседневной жизни, как и при изучении всякого живого существа, встречаются промежуточные типы; вот почему понятие вида и разновидности есть нечто совершенно относительное. Точно так же при изучении преступников встречаются, и притом в очень большом числе, типы, промежуточные между двумя антропологическими категориями, типы же яркие, ясно выраженные встречаются очень редко. Мне очень редко приходилось встречаться на суде с подсудимыми с ясно выраженными, несомненными признаками одного какого-нибудь антропологического типа. И когда закон и судья требуют, чтобы эксперт-медик одним словом определил, что из себя представляет подсудимый, чтобы утвердительным или отрицательным ответом он разрешил сомнения относительно нормальности психики последнего (как будто живая природа может быть втиснута в рамки юридических дилемм и силлогизмов), то очень часто случается, что эксперт может сказать лишь, что преступник стоит между сумасшествием и умственным здоровьем или между помешательством и прирожденной преступностью и т.д. Однако это ничуть не мешает ввести эту классификацию в уголовную практику, и уголовная социология ставит себе именно эту задачу. В самом деле, признать, что преступник занимает среднее место между двумя из указываемых классификацией групп, — значит уже точно определить его место. Действительно, сказать, что обвиняемый представляет нечто среднее между помешанным и прирожденным преступником или что он занимает место между помешанным преступником и преступником по страсти или между случайным и привычным преступником и т.д. — это значит определить его антропологический тип с такой же точностью, как если бы зачислить его на основании большого числа характерных признаков и обстоятельств дела прямо в одну из перечисленных выше категорий.
Что же касается делаемого нам возражения, будто на практи-ке уголовная антропология не в силах установить, к какой антропологической категории принадлежит тот или другой преступник (этот вопрос между прочим обсуждался на конгрессе в Париже, докладчиком выступал Гарофало), то оно может исходить только от человека, рассуждающего на основании абстрактного и туманного представления о преступнике — представления, им же самим придуманного, как это и делали криминалисты-классики и законодатели. Если же исследовать преступника, запасшись достаточными знаниями по антропологии и уголовной психологии, то всегда можно подвести его под какую-нибудь категорию. Когда имеешь дело с очень ясно выраженным типом, это очень легко сделать иногда уже на основании симптоматических деталей их поведения до, во время и после совершения преступления, и нет даже надобности в прямом исследовании личности214; иногда же сделать это очень трудно — именно когда приходится иметь дело с промежуточными типами, над которыми нужно произвести полное диагностическое расследование их психических, физических и социальных свойств.
Изучая же преступника с целью определить его место в антропологической классификации, мы убеждаемся, что если физические особенности оказываются сами по себе достаточными в иных наиболее типичных случаях, например когда мы имеем дело с некоторыми прирожденными убийцами, то все-таки в большинстве случаев наибольшую ценность имеют психические признаки. Однако последние, как я уже имел случай заметить, говоря о преступном типе, никогда не должны быть рассматриваемы отдельно ни от физических особенностей, ни от данных, полученных при ознакомлении с антецедентами, ни от обстоятельств, сопровождавших совершение преступления; тут приходится поступать так же, как и при классификации помешанных.
Таким образом, как говорит и Гарофало215, в то время как уго- ловно-правовая наука в лице классической школы признает лишь два термина: преступление и наказание, уголовная социология признает три: преступление, преступник и способы общественной защиты. Я же могу сделать вывод, что до настоящего времени наука, законы и — правда, в более ограниченной степени — юридическая практика карали преступление в лице преступника, между тем как следовало бы отныне судить преступника по совершенному преступлению.
24. Установив, таким образом, основные черты пяти категорий, на которые подразделяются представители преступного мира, необходимо решить вопрос: какова относительная численность этих категорий? На этот вопрос ответить нелегко, не только потому, что замечается недостаток в нужных для этого методических исследованиях, но еще и потому, что нет точных границ между отдельными классами преступников, вследствие чего невозможно дать ответа, основанного на статистических данных или вообще в достаточной мере точного; это было бы легче сделать для каждого отдельного случая, если бы изучали индивидуально ряд подсудимых или осужденных.
Во всяком случае, довольствуясь в настоящее время прибли-зительным подсчетом, мы можем сказать, что категории помешанных преступников и преступников по страсти самые малочисленные; число преступников этих категорий, несмотря на недостаточность данных по этому вопросу, может быть определено как колеблющееся между 5 и 10% всего числа преступников, причем оно, конечно, распределяется неравномерно между различными видами преступлений.
Относительно остальной массы преступников некоторые данные, приведенные мной выше, позволяют сказать, что две категории — прирожденных и привычных — преступников должны составить в ней около 40 или 50%.
Эти цифры, повторяю, приблизительны, так как они меняются в зависимости от рода преступления. Известно, например, что в серии лиц, осужденных за простое воровство, процент прирожденных преступников гораздо меньше, чем в серии предумышленных убийц или даже лиц, виновных в квалифицированной краже, в вооруженной краже и т.д. Еще незначительнее будет он среди лиц, осужденных, например, за восстание и сопротивление, за нанесение легких ран, за оскорбления и т.д.
Нам остается еще напомнить по этому поводу, что, с одной стороны, среди представителей различных форм привычной пре-ступности могут встретиться также и случайные преступники, особенно среди убийц и воров; а с другой стороны, преступления, которые обыкновенно совершаются случайными преступниками, могут быть также иногда совершены преступниками прирожден-ными или привычными, например, восстания и сопротивления, нанесение побоев и т.п. — преступления, в которых проявляются, хотя и не в такой большой пропорции, наклонность к рецидиву и ранняя преступность.
25. А теперь, чтобы покончить с вопросами уголовной антропологии, мне остается только указать на одно явление чрезвычайной научной и практической важности. Дело в том, что с тех пор как я в 1880 г. в АгсИ. сИ рзкИ. (I, 474) опубликовал свою моральную классификацию преступников, все, кто изучал преступность как естественный и общественный феномен, все признавали необходимость классификации не только такой простой, как, например, давно существующее деление преступников на две основных категории, привычных и случайных (неизвестно, почему Международный союз уголовного права придерживается исключительно этой классификации), но и сложной, содержащей большее или меньшее число подразделений в зависимости от характера принятого критерия. Таким образом, наряду с Коусе2|6, Сиуаи211, 8ШПатш, ТаПаск219, Саггаи22°, Саго/а1о221, РоиШее222, Езршаз223, КешасИ224, Теп Ка(е и Павловским225, Зоигу226, ОеИп$еп221, БезроПез22*, йи Сапе229, 2иссагеШт, АсоИаз231, Веаиззке232, /о/у233, Вшзтп§ег2и, КгоИпе235, Ргоа1ш, ОМк237 и др., признававшими только деление преступников на привычных и случайных, наряду с громадным большинством позитивистов, принявших мою классификацию, существуют и другие исследователи, предложившие другие классификации.
Я не стану повторять здесь (во французском издании) длинного списка этих классификаций, приведенных в итальянском издании этого сочинения; я скажу лишь несколько слов о глав-нейших из них и ограничусь тем, что приведу имена авторов остальных. Это — Минцлов238, Ье Воп239, Рифаы\ Татазз'шш, Рог1о242,
Ьисаз™, ПзЦш, МеЛет245, 5а1еШе$ы РдИ 247 Кгаизз™, ВепеМ(25\ В1апсШт, Маг г о™ п! о ВаШк™
ЫуСяго/я/о2", ф0ЙНИц^й1 Т°Р["аЫ1<
Воп№™, Вашга™, 8аЫ1а^\ РеИЦап™, 2ппош, Регпег269.
Ьасаз$а$пет различает: 1) преступников по чувству или по инстинкту, неисправимых; они делятся у него на две группы: на преступников с прирожденными наклонностями и преступников, привыкших к пороку; 2) преступников по действию (с/'ас//ои), действующих или случайно, или под влиянием страсти; 3) преступников по мысли, то есть помешанных преступников.
Арбу271 также различает инстинктивных злодеев, никогда не испытывающих угрызений совести, привычных и случайных преступников.
Эту трехчленную классификацию принимают 5(агкет, занимавшийся почти исключительно рецидивом, Могеаит, Саггаис/274, У1г%Шо215.
Маийз1еу в своей «Психопатологии» различал случайных, привычных и прирожденных преступников; недавно он дополнил свою классификацию категорией преступников помешанных, так что его классификация приближается к моей, с той только разницей, что я выделил в отдельную категорию преступников, действующих по страсти, как особую разновидность случайных преступников276.
Согге также дает классификацию, сходную с моей, — он различает преступников помешанных, которых он называет псевдопреступниками, преступников случайных и преступников по роду занятий, или профессиональных, к которым, по его мнению, относятся прирожденные и привычные преступники; он дополняет эту классификацию еще категорией скрытых преступников или псевдочестных людей277.
Колаянни, несмотря на то, что он оспаривает все данные уголовной антропологии, в конце концов принял, как я уже упоминал, мою классификацию; он ограничивается тем, что до-полняет ее категорией политических преступников, для чего нет достаточных оснований — ни логических, ни почерпнутых из опыта278. В самом деле, если, подчиняясь политическим соображениям, которые никогда не должны бы были играть роли в науке, он стремится доказать, что политические преступники, по крайней мере те из них, которые действительно честные и нормальные люди, лишь увлеченные политическим идеалом, не должны смешиваться с обыкновенными преступниками, то яв-ляется логическим противоречием выделение их в особый класс «преступников»; для нас они вовсе не являются таковыми, а принадлежат, по нашему мнению, к числу псевдопреступников. Если же он включает в эту категорию всех, кто совершает посягательства политического характера, то он грешит против данных опыта. Политические преступления могут совершаться и совершаются ежедневно не только людьми, действительно охваченными поли-тическими страстями (псевдопреступниками), но также помешанными, прирожденными, случайными и привычными преступниками, которые либо под влиянием «социального заражения», либо под влиянием обстоятельств личного свойства проявляют свои преступные наклонности в форме политических преступлений. Итак, политические преступники либо вовсе не преступники, либо принадлежат к одной из пяти вышеупомянутых категорий общей классификации279.
Ломброзо во втором томе своего Vото йеИпдиеп(е также принял предложенную мной классификацию; в самом деле, в первом томе своего сочинения он говорит о прирожденном преступнике (которого отождествляет с нравственно помешанным и преступником- эпилептиком), во втором же томе он дает антропологическое описание преступников, действующих под влиянием увлечения или страсти, — душевнобольных преступников (с их разновидностями — алкоголиками, истериками и маттоидами), а также случайных преступников с их разновидностями — псевдопреступниками, криминалоидами, привычными, скрытыми преступниками и эпилепто идами280.
26. Из сравнительного рассмотрения различных классифика-ций естественно вытекают следующие выводы:
I. Общепризнанно, что следует отказаться от представления о едином абстрактном типе преступника и заменить его классификацией, более отвечающей разнообразию действительной жизни. Эту классификацию, составленную первоначально с целью правильнее поставить тюремное дело, я перенес затем, пополнив ее (в 1880 г.), в собственную и действительную область уголовной социологии, где она с тех пор пользуется полным правом гражданства как непреложный позитивный факт. Вот почему в то время как некоторые криминалисты, даже вынуждаемые признать ее истинность, продолжают без всяких оснований утверждать, что устанавливаемое ею подразделение на несколько категорий окажется в лучшем случае полезным только тюремной администрации, мы наоборот поддерживаем тот взгляд, что это подразделение Должно стать одним из главных положений для юридической науки, что на нем должно основываться определение как характера, так и размеров средств социальной защиты от преступлений; оно должно стать основным положением уголовной социологии. Подробное доказательство этого представлено будет в третьей главе, где я изложу теорию вменяемости с позитивной точки зрения.
II. Между предложенными различными классификациями нет существенной разницы. С одной стороны, этот факт подчеркивает всю основательность экспериментального метода, который, требуя прежде всего изучения действительности, не допускает диаметральной противоположности принципов, наблюдаемой в системах, построенных а рпоп\ с другой стороны, этот факт показывает, что сущность сделанных наблюдений и выводов соответствует реальному положению вещей. В самом деле, пользуется общим признанием первоначальное и основное различие между случайными преступниками и преступниками по инстинктивной склонности, между преступниками исправимыми и неисправимыми. Единодушно признается необходимость подразделить каждую из этих больших категорий на две группы, так что получается четыре класса преступников: случайных и действующих под влиянием страсти, прирожденных и душевнобольных. Таким образом, остается лишь одна категория, не всеми признаваемая, именно промежуточная категория, к которой должны быть отнесены те, кого я называю преступниками по привычке.
Прежде всего, не касаясь различия в номенклатуре, не имею-щего большого значения, следует заметить, что некоторое разногласие в классификации имеет своим основанием различие в руководящем критерии. Ясно, например, что у Ьаса$$а§пе, Кгаизз, Му, Вас11к, Магго, Ре1тап по крайней мере основные подразделения их классификаций имеют описательный характер, так как ограничиваются указанием на проявления преступления в трех главных сторонах человеческой жизни — в чувстве, мысли и действии, иначе говоря, построены на описаниях психических черт, а не на выяснении генезиса преступности; в некоторых из них внимание обращено лишь на физические особенности преступ-ника. То же можно сказать и о классификациях Листа, Медема и Минцлова, которые построены на критерии исправимости преступника или общественной обороны, например различных действий наказания; то же следует сказать и о классификации РоИпп^'а, в основании которой лежит известный взгляд на пат-ронат, а также и о классификации 8(агке, в основе которой лежит симптоматический критерий, именно рецидив, признак слишком специальный, хотя и резко выраженный.
Принятое же мной основание для классификации покоится на соображениях о происхождении и причинах, именно о факторах индивидуальных, физических и социальных, обусловливающих различные виды преступной деятельности. Поэтому оно, на мой взгляд, более отвечает теоретическим требованиям и практическим нуждам уголовной социологии. В самом деле большая часть классификаций, построенных на том же принципе (таковы клас-сификации Рифа, ВепесИШ, Рппз, МаиМеу, Согге, Саго/а1о, Вопрф, 8еуеп, ЬотЬгозо), или воспроизводят мою классификацию в основных чертах, или могут быть сведены к ней и, следовательно, согласуются с ней; этот факт блистательно подтверждает истинность моей классификации; совершенно ясно, что она воспроиз-водит все антропологические категории преступников, наиболее важные как с точки зрения генезиса и отличительных признаков, так и с точки зрения различных мер общественной защиты от них, о которых мы будем еще говорить впоследствии, предоставив выводам самим вытекать из фактов281.
Затем я должен сделать два возражения тем, кто принимает иную классификацию преступников: одно — с точки зрения, так сказать, фактов, другое — с точки зрения права. Первое возражение заключается в следующем: если, например, Рифа не признает отдельной категории преступников по привычке, то это происходит потому, что он обратил внимание исключительно на преступников, виновных в посягательстве на личность, преимущественно на убийц; тогда, конечно, невозможно допустить су-ществования класса привычных преступников — убийц, то есть ставших таковыми главным образом под влиянием окружающей их среды. Наша же классификация по своей широте обнимает все формы преступности, но она, естественно, должна несколько варьироваться при применении к отдельным видам преступления, взятым изолированно. То же следует ответить тем, кто не признает класса помешанных преступников на том основании, что они будто бы относятся к области не уголовного права, а психиатрии.
Возражение с точки зрения права следующее: чтобы действительно быть достойным звания позитивиста, не следует придумывать классификации, сидя у себя в кабинете; ее нужно создавать на основании наблюдения реальных явлений, в нашем случае — на основании наблюдения мира преступников. Я не признаю за чисто формальными логическими рассуждениями права объявить несуществующим какой-нибудь класс явлений, не подтверждая этого приговора массой наблюдений.
Для меня каждый класс преступников представляет собой действительное явление, которое я сам видел, изучая тюремный мир: чтобы опровергнуть реальность его, необходимо привести ряд противоположных фактов, ряд новых антропологических наблюдений, могущих дополнить и исправить прежние наблюдения.
В самом деле (это замечание касается большинства противников уголовной антропологии), сказать, что такого-то типа или факта не существует, так же легко, как и бесцельно. Отрицать легко; доказать на основании опыта — труднее, но более отвечает позитивному методу; вот почему все лишь логические возражения, сделанные уголовной антропологии, не помешали ей развиваться и прогрессировать.
Напомним еще, что вообще лучше установить слишком подробную классификацию, чем смешать в одну серию факты, обусловливаемые разнообразными причинами. Так, например, в биологических науках распределение по мелким группам признается более ценным, чем распределение по группам обширным. Если общественная терапия подобно терапии индивидуальной требует кропотливого и полного исследования фактов, чтобы иметь возможность указать средства исцеления, то ясно, что, выделив подкласс из обширной категории неисправимых преступников или из категории случайных преступников, мы действуем в интересах отыскания средств борьбы с этими болезненными явлениями об-щественной жизни. В этом мы еще более убедимся в следующей главе, где мы при помощи статистики выясним социальные факторы преступности.
III. Во всяком случае разнообразие типов преступников остается установленным как один из важнейших выводов уголовной антропологии, особенно богатый последствиями; отныне это разнообразие должно иметься в виду всеми занимающимися исследованием преступности с научными или практическими целями.
ПРИМЕЧАНИЯ
Слово «данные» означает здесь не принятые, данные положения, на которых строится какое-нибудь рассуждение, но доставленные, данные какой-нибудь наукой результаты, на которые может опереться другая наука.
Чтобы подтвердить еще раз истинность положений уголовной антропологии, мы можем указать на гениальные образы искусства, в котором как в произведениях литературы от греческой трагедии до Шекспира, Данте и современных писателей, так и в произведениях живописи схвачены и освещены органические и психические признаки преступников.
См.: Мауог. 1сопо§гарЫа с!е| Сезап. Рим, 1885; Ьеаоп. Ье 1уре спггипе1 сГаргёз 1ез зауап1з е11ез агИз1е5. Ьуоп, 1892; Ра(пу. Ьа рз1со1. е 1'ап1гор. спт. пе1 готапхо соп1етр. Турин, 1892; Рет. Ьез спгтпе1з йап Гаг1. 2-е изд. Рапз, 1902; 51фе1е. ОеПШ е йеИпциепИ с!ап1езсЫ, 1896; 2Ипо. ЗЬакезреаге е 1а заепга тойета. Палермо, 1897; Ике/ого. СпттаП е с!е§епегаи йеПЧпГегпо с!ап1езсо. Турин, 1898; ВепебШ. Кптша1 Ап1Ьгор. т йег Кипз1 ипс! т йег ХМззепзсЬаЛ, в Оеи1зсЬе Кеуие, февраль 1898; Са1ап(е. Бие йеПпбиепИ пе11 аг1е, в Апота1о, июль 1898; Ь姧1аг(И. I сптшаН т А. Мап- 20П1, в АгсЬ. сИ рз1сЬ. XIX, 349.
В пятом издании (Турин, 1897) Ь'иото с/еИпдиеп/е (преступник) разделен на три тома, из которых первый, трактующий о прирожденном преступнике, был уже переведен на несколько языков; второй — посвящен главным образом (кроме нравственно помешанного и эпилептика) другим типам преступников: преступникам по страсти, сумасшедшим (алкоголикам, истеричным, маттоидам), случайным, привычным", третий том посвящен этиологии, профилактике и терапии преступления, а также синтезу и применению карательных мер.
ЬиЬЬоск (Доисторические времена и происхождение цивилизации. Итал. пер. Турин, 1875. С. 427) также указывает мимоходом на эту мысль: «Действительно, наши преступники — чистейшие дикари и их преступления являются в большинстве случаев бессмысленными и отчаянными усилиями действовать, как дикари, среди и на счет цивилизованного общества». До него Оезр'те говорит (РзусЬо1о§1е па(иге11е, 1868, III, с. 300), что «разбойничество может быть определено как дикарское состояние среди цивилизованного народа»; это уже было высказано Еи§. 8ие в его гениальных набросках с натуры в первой главе МузГегез с/е Рапз. МауНем, со своей стороны, писал: «Уже замечено, что опасные классы наших городов, бродячие и дикие, отличаются теми же антропологическими признаками, как и кочевые племена — кафры, феллахи и пр., особенно же большим развитием челюстей» (Ьопйоп 1аЬоиг апс! Ьопйоп роог, 1847. С. 4). У^поИ. Саг1о Оаг\ут е П репз1его, в ЮУ. СН ГПоз. зс1епИГ. III, 270. 5ег%1. Ьа з1гаИПса2юпе с!е1 сагаНеге е 1а йеПпяиепха (ЮУ. ГПоз. зс1еп11Г, апрель 1883). Идея эта была уже указана Аг(Н§о (Ке1аЦу11а с!е11а 1о§1са итапа, в Сгопаса ЫхапИпа, 15 августа 1881, и в собрании его сочинений, т. III. Падуя, 1885. С. 418). Эта идея нарастания для социальной эволюции различных классов была указана также Яау Ьапкез1ег'ом (Бе 1а с1ё§ёпёгезсепсе, в Кеу. 1п1егп. йез 5с. Ыо1., 1882).
Наеске1. Ап1Ьгоро1обёгпе ои ЫзЮке с1е 1'ёуо1иИоп Ьитате. Рапз, 1887, 1ес. 1, р. 5 и итал. пер. со 2-го изд. Турин, 1894.
Маргапа развил впоследствии этот взгляд в своей работе 1ро(еы <И ипа 1姧е сИ етЬпо1о%'ш зос1а1е (АгсЬ. сН сНг. риЬЫ. I, Газе. 1).
Вгоиаг<1е1. Бе ГепГапсе Йез спгтпе1з Йапз зез гарройз ауез 1а ргёсИзрозиюп па1иге11е аи епте, в Ас1ез Йи соп^гёз с!'ап1Ьгор. спт. Рапз, 1890. Р. 385; Меще. Ь'тГапИПзте, в Кеу. т(егп. Йе тёс!. е( с1е сЫг., 1898. № 6.
Ь>тЬгозо е Магго. I §еггш с!е1 с1еШ(о е с!е11а рагг1а тога1е пе1 ГапсшШ. (АгсН. Рейс., 1883. С. 7, 153); ЬотЬгозо. Ь'иото с!е1тяиеп1е. 5-е изд. Турин, 1897. I, с. 98 и след.; Регет.. Ьек 1го18 ргегтёгез аппёек с!е 1'епГап1 — Ь'епГап! с!е 1ГО18 а 8ер( апз. — Ь'ёйисаНоп тога1е с1ёк 1е Ьегсеаи. Рапе, Р. А1сап, 1894— 96; Ргеуег. Ь'ате с!е ГепГап1, 1гас1. Ргапд. Рапе, Р. А1сап, 1894; Сотрауге. Ь'ёуо1и1юп т1е11ес1ие11е е1 тога1е с!е ГепГап1. Рапе, 1896, 2-е изд.; ВаЫтп. Ье с1ёуе1орретеп( теп(а1 сНех ГепГап! е1 с!ап$ 1а гасе. Рапе, 1897; Ап/оззо. Ь'опе81а пе1 ЬатЫт, в АгсЬ. сН р81С., XVIII, 531; Рао1а ЬотЬгозо. 8аб§1 р81Со1о81С1 кш ЬатЫт. Турин, 1896; ЗсЫпх. Ьа тогаШё йе ГепГап! в Кеу. рНП., март 1898; 5иИу. Ешйек виг ГепГапсе. Рапе, Р. А1сап, 1898.
См. по сходному вопросу: ЬезГег \Уагс1. Ке1а(юп оГ 5осю1о8у 1о Ап1Нгоро1о§у, в Атепсап Ап1Нгоро1о§181, июль 1896.
Меззейафа. Ьа $Ш1511са с!е11а сптшаШа, в АгсЬ. сН 8(а(1$(1са, III. Рим, 1879.
Наиболее полное и аналитическое изложение см. в 5-м издании «Што с1еПпяиеп1е» ЬотЬгозо. Для юристов и социологов достаточно следующих сочинений: ЯьсагШ. ОаИ Гопс1атеп1аП сН ап1гор. спт., в ТгаНаЮ сИ сИпИо репа1е, изданное Со§Но1о. Милан, 1889. Т. I, Ч. III; Согге. Ьек спттеЬ. Рапе, 1889; Н. ЕШз. ТНе сптша1. Лондон, 1890; РгапсеШ. Ь'ап1Нгоро1об1е спттеПе. Рапе, 1891; КигеНа. №1игбе8сЫсМе с1ек УегЬгесНегк. 81и«8аг1, 1893; Мае БопаШ. Сптто1о§у. Ч. I. Нью-Йорк, 1893; йаИетап^е. 8ибта1е$ апа1огтяие8 е1 8И8та1е8 Ыо $осю1о81яие8 с!е 1а спттаШё. Рапе, 1896, 2 т. Особенно же можно рекомендовать: 8е\еп. Ь'иото сптша1е пе1 Мапие1е сИ тесИста 1е§а1е с!е РШррк 2-е изд. Милан, 1897. Т. III; Ап§юзе11а. Мапие1е сЛ ап(горо1о§1а сптша1е. Милан, 1898. Относительно тех исследований, которые нужно делать над преступниками, см.: ОПо1еп%Ы. РгозреНо $1110111- со, в К1У. сИ роП21а 8С1епИЯса, 1897. С. 119.
и БаИу, доклад в 8ос. тёс!. рзусН. йе Рапе, в Аппа1е8 тёс!. рзусН., 1881, I, С. 93, 266, 280, 483.
Несколько лет тому назад среди натуралистов возникло направление, которое, следуя чисто логическим, а не экспериментальным гипотезам Вейсмана (Е88Э18 виг ГНёгёсШё. Рапе, 1882), отрицало наследственную передачу приобретенных свойств. Но в настоящее время вейсманизм сошел со сцены, он побежден дарвинизмом (возродившимся с ламаркизмом), потому что логические фантазии, как бы соблазнительны они ни были, всегда менее прочны, чем позитивное наблюдение фактов. См.: Ье БаШес. Ьек пёо-йапуЫепз е( ГНёгёсШё с1ек сагас(ёге$ аяшк, в Кеуие рНПок., январь 1899.
А между тем большинство наших критиков слишком долго останавливалось на силлогистическом и совершенно не экспериментальном разборе каждого из анатомических данных уголовной антропологии (почти исключительно на тех из них, которые относились к черепу!) и затем осмотрительно умалчивало или слишком поверхностно касалось всех несравненно более важных данных уголовной психологии.
Между тем это укоренившееся мнение, что вся уголовная антропология сводится к измерениям черепа, было повторено еще раз в августе 1896 г. на конгрессе немецких натуралистов в Шпейере Вирховым (в докладе об уголовной антропологии), которому Ломброзо обстоятельно ответил (2икип/(, август 1896, и Ыеа НЬуегак, 27 сентября 1896).
Исследование, снабженное документальными сведениями относительно данных уголовной психологии, см. в моей книге Ь'от'юШо пе!Г ап(горо!о§1а сгШпак, вместе с антрополого-статистическим атласом Босса (1895).
Ро1еггиса т сНГека йе11а 8сио1а сптта1е розШуа. Болонья, 1886. Ыпо зртНзСа йе1 йтНо репа1е (ответ на работу Луккини I зе трНзН), в АгсЬ. рз1сЬ. 1887, 1—2; Рге/айопе для испанского издания опцоп11. Мадрид, 1887 (в ответ на книгу Бе АгатЬиги) — работы, собранные в книге Э. Ферри 5(ис/И зиЧа спттаШа ее/ аШ ва%%1 (Турин, Восса, 1901).
ЬотЬгозо. Ье рш гесепИ зеорейе ей аррПс. йе1Г ап(гор. спт. Турин, 1893. Р. VI.
КитеПп. РгоЫётез й'ёсоп. ро1. е( йе 81аИз1. Рапз, 1896. Р. 87.
0ие1е/е1. Р1з1са зос1а1е в В1Ы. йе11' Есотт., р. 836—637; Ыет. Ап1гороте1па. 1Ый. Р. 983, 1004; ТортаЫ. АтЬгоро1о81е. 3-е ей. Рапз, 1879. Р. 225; МНпе- Еб^агбз. 1п1гой. а 1а 20о1о§1е §ёпёга1е. Р. 9 е1 зшу.; Меззебафа. 01 а1сиш агботеп11 Й1 з^ИзИса (еопса, в АГСЫУ. Й1 81а1181., 1880. V. Р. 26; БаПета^пе. ЗИбггШез ёсопогтяиез йе 1а спттаШё, Рапз, 1896. Р. 43.
Это нисколько не противоречит тому, что говорит Дарвин о вариациях даже наиболее важных органов у индивидов одного и того же вида (О происхождении видов. Турин, 1875. С. 50—51), потому что он говорит об абсолютных различиях между отдельными индивидами, здесь же говорится о степени относительной изменчивости различных антропологических признаков.
Так, в моих антропометрических исследованиях убийц я доказал, что части известной серии и немногочисленные серии воспроизводят часто расположение целой серии и более многочисленных серий (Ь'отЫйю, 1895. С. 203-204).
5скае#1е (ЗДгаКига е уНа йе1 согро зос1а1е, В1Ы101. йе1Г Есопот., VII, 109) приводит мнение Лотце (Ьо§1са, § 287), отрицающее за так называемым законом больших чисел значение настоящего закона, потому что из посылки, которая составляет его содержание, нельзя сделать такого вывода, которому была бы присуща необходимость; совсем иными являются в этом отношении истинные законы природы.
См. также: КитеПп. Ьа пШоп й'ипе 1о1 зос1а1е, в РгоЫётез Й'ёсоп. ро1Ц. е1. з1а1. Рапз, 1896. Р. 15; Таттео. Статистика. Турин, 1896. С. 173.
Вгоса. 1пз1гис1юпз ап1Ьгоро1о81яиез бёпёга1ез. Рапз, 1879. Р. 188—189.
БигкИет. Ьез гё§1ез йе 1а тё(Ьойе 80сю10§1яие. Рапз, 1895. Р. 97.
Шпккг. Мз оуег сптте1е ап1Ьгоро1о§1е. Нааг1ет, 1895; ВегепАз. Еет^е 8сЬейе1та1еп уап Кесги1еп, Моогйепаагз, ЕрПерМс! еп 1тЬесШеп. Ы1тё§ие, 1886; Рет. Ь'оппшйю. Турин, 1895. Р. 205-206; ЬотЬгозо. Ыото йеПп- Яиеп1е. 5-е ей. III, 633.
Со1<уапт. Ор. ей., 1889, I. Р. 74-162.
СапЬаШ. Метопе. Флоренция, 1888. С. 184.
Тике. Ье согрз е1 1'езргк; асИоп йи тога1 е1 йе Пта§таиоп виг 1е рЬу81яие, (гай. Рагап1. Рапе, 1886; ВегпИет. НурпоИзте, виббекИоп е1 рзусЬо1Ьёгар1е. Рапе, 1891; 011о1еп§Ы. Ьа 8и§ёезИопе е 1е ГасоКа рвюЫсЬе осси11е. Топпо, Восса, 1900. Р. 712.
\Уип<1(. Е1ётеп(8 йе р8усЬо1об1е р8у8ю1о§1яие. Рапе, 1886. II, 519—521.
ЭТО может служить ответом на постоянно повторяющиеся рассуждения антипозитивистов относительно связи, существующей между черепом, мозгом и мыслью. См., например: 8ттз. Вес мозга и умственные способности, в Арр1е1оп'8 Рор. 8с1епсе, декабрь 1898.
Регп. Ьа 8с1епсе е1 1а У1е аи XIX з1ёс1е — 01зсоиг8 таибига1 а Ь'11гиуегм1ё поиуеПе Йе ВгихеПев, в Оеуегпг зос1а1, поуетЬге 1897.
БеНо 8сагЬа. А1 рет1еп21апо сИ СлуЦауессЫа, в 8сио1а ровШуа, май 1896. С. 309.
Сапот'со. К1У18(а сагсегапа, 1885. С. 91.
О методе уголовной антропологии см.: Регп. Ь'оггиспсЛо. С. 100 и след.
Таг<1е. Ьа спттаП1ё сотрагёе. Рап$, Р. А1сап, 1886. С. 48.
8ег%1. Ье йе^епегагюги итат. Милан, 1889. С. 137.
РоиШёе. Ьа р8ус!ю1о§1е йи реир1е Ггап^в. Рапе, Р. А1сап, 1898.
Регп. Ь'ОггишсИо. Топпо, 1895. С. 262-264.
МШ. 5у81ёте Йе 1о81яие. Рапе, 1886. Уо1. II, Нуге VI, сЬ. 3.
РесИпег. Е1етеп1е Йег РкусЬорЬукНс. 1х1р218, 1883; Нет. 1п ЗасЬеп Йег РзусЬорЬукИс, 1887; Мет. КеУ1Уюп Йег Наир1рипк1е Йег РвусЬорЬузИс. Ье1р21Е, 1883; Ое1Ьоеи'/. КесЬегсЬев (Ьеопциез е1 ехрёптепЫез виг 1а тевиге Йев вепваНопв. ВгихеПев, 1873; Мет. Е1ётеп(8 Йе р8усЬо1о§1яие §ёпёга1е е1 8рёс1а1е. Рапз, 1883; С.-Е. МйНег. 2иг СгипсИебипб Йег РвусЬорЬузИс; спИзсЬе ВеИга§е. ВегПп, 1878; Моззо. Ьа С1ГС01а2юпе с!е1 кап^ие пе1 сегуеПо с!е1Г иото, псегсНе 8ПЕто§гаПсЬе. Кота, 1880; 8еррШт. Ье Ьа81 ГтсЬе с!е11е Гипгюпе теп1а1Г, в Шг. сИ П1. 5С1епИГ., II, 1.
Для ознакомления с грандиозным применением в настоящее время приемов измерения к экспериментальному изучению психологии см.: Шпе!. Ь'аппёе р8усЬо1о§1яие. Рапе, 1894, и след., где указано много ориги-нальных и важных монографий и очень обширная библиография.
Мтцашш. II сегуеПо т ге1агюпе а\ Гепотегп ркюЫсь Топпо, 1895. Р. 197. А относительно ненормальных свойств непреступных людей см.: ЬотЬгозо. Цото с!еПпяиеп1е. 5-е ей. I, р. 103.
ЮЬо(. Ь'Нёгёстё рзусЬо1об1яие. 2-е ёд. Рапе, 1882. Р. 181, 182, 203, 396; Зрепсег. Е8Э18. Рапе, 1877, I, р. 263 е1 вшу.; Ьисав. ТгаИё рЬПок. е1 рЬу8ю1. (Зе ГЬёгёсШё па1иге11е. Рапе, 1847—1850, I, р. 194, 219, е1с.; 8ег&1. Ье йеее- пегахют итапе. Милан, 1889. С. 27.
ЬотЬгозо, в ЕпсМоресИа тесИса КаНапа; УаНагсН, 1878, пар. Сгапю, р. 193; Уег%а. II сгато в АГСЫУЮ На1. рег 1е па1. пегу., 1882, II; БаИу. аг1. Сгато1о§1е в ОюНопп. епсус1. йев Зспепсез тёсИса1е8. Уо1. XXII. Рапе, 1879. Р. 693; ВазНап. Ье сегуеаи ог^апе с!е 1а репкее сЬех ГЬотте е1 сЬех 1ез аттаих. Рапе, 1882, II, сЬ. XXV.
ЬотЬгозо. ОеНпциепи сГоссакюпе, в АгсЬ. (И ркюЬ., 1881, II, 3. Р. 323. Я еще вернусь к этому положению, когда буду говорить о естественном преступлении и когда буду разбирать мысль Дюркгейма о «социальной нормальности преступления». Что же касается скрытых преступников или псевдочестных людей, то я отметил их существование во втором издании моей книги (1884), то есть до того, как Маи<1з1еу (Оззегуахюш $и <ЗеНИ1 е йеИпциепИ, в ШУ. Сагсег., 1889. С. 82) и Согге (Ьек спттек. Рап$, 1889. С. 359), в числе немногих других, указали на ТОТ же факт, с тех пор много раз упоминавшийся, между прочим, в позднейших монографиях Ртзего, с1е Регпат, (1 'Ап§ю1е11а и в посмертном труде Ро1еШ, о которых я скоро буду говорить.
Подобный случай описан у 6'А1у Ве1/ас1е1 «Оправдавшееся предвидение преступности у индивида преступного типа», в АгсЬ. сИ ркшЬ., XIX, 28. Согласно некоторым статистическим исследованиям, которые будут изложены мной в другом месте по поводу социальных факторов убийства, я думаю, что приблизительно на 100 итальянцев мужчин старше 15 лет мож-но считать 5 неоткрытых преступников. Я вычислил эту цифру с большой точностью на 700 солдатах, которых я исследовал сравнительно с 700 заключенными. Отсюда ясно видно, как осторожно надо относиться к пропорции антропологических признаков, наблюдаемых у нормальных индивидов, например, в больницах, в убежищах для нищих и т.п., где на 100 содержащихся там лиц 5, а может быть и 10, являются неоткрытыми преступниками. Тот же вывод делает и ЬаигепI (Ьез ЬаЬНиёз йез рпзопз. Ьуоп, 1890. Р. 331).
Странно, например, что Ье§гаш (Ьа тейесте 1ё§а1е (Зи Йёёёпёгё, в АгсЬ. с!'ап1Ьгор. спттеПе, январь 1894), критикуя некоторые положения уголовной антропологии, говорит: «Говорить о прирожденном преступнике — значит то же, что сказать, что люди рождаются со склонностью совершать известные действия, в оценке которых все расходятся».
Но ведь мы никогда и не говорили о прирожденном преступнике по отношению к спорным преступлениям, создаваемым из политических или полицейских видов. Кто же будет отрицать, что убийство, сопровождаемое изнасилованием, есть преступление, то есть действие антигуманное и антисоциальное?
В третьей главе я выясню различие между преступностью, вызываемой атавизмом (антигуманной и антисоциальной в широком смысле этого слова), и преступностью, вызываемой эволюцией (антисоциальной в ограниченном и политическом смысле этого слова).
Из позднейших писателей с этой моей мыслью согласны: Таг<1е. ВпЬез с1е 81а1181. атепс., в АгсЬ. ап1Ьг, спт., ноябрь 1892. С. 692; он тут говорит, что социальные факторы являются причинами направляющими, а антропологические и физические факторы — причинами побуждающими-, БаИета^пе. Е1ю1о§1е ГопсИопеПе йи спте, в Ас(е8. Йи соп^гёв А. С. ВгихеНез,
Р. 141; Ре1тапп. МккепзсЬаЛ ипс! СпттаПШ, в Рга^ег Мес!. \УосЬ., 1895, и в АгсЬ. ркюЬ., XVII. Р. 317; ОпсИапзЫ. Русские преступники и теория Цезаря Ломброзо, в АгсЬ. сН ркюЬ., 1898, IX, 17.
Шеске, принадлежащий к числу критиков уголовной антропологии, тем не менее заявил недавно, что за индивидуальными факторами не следует признавать меньшее значение в генезисе преступления, чем за условиями среды.
Ыаеске. 01е Спгтпа1-Ап1Ьгоро1оЕ1е, Шге Гетегеп АиГ§аЬеп ипс! УегЬаИтзз гиг РзусЫа1пе (1894), общие соображения относительно уголовной психиатрии (в Ас1ек с1и сопёгез А.С. Сепёуе, 1897. С. 8). Он говорит там: «В настоящее время я разделяю мнение тех, которые считают индивидуальный двигатель главным». См. по этому же вопросу: ОПо1еп%М. II ГаНоге ап1горо1о§1со е ГатЫеп1е пе11е циекИоги 80С1аП, в ШУ. СИ 8ОСЮ1., февраль 1895. С. 132.
Саго/а!о. Сптто1о81а. 2-е изд. Топпо, 1891. С. 2.
Кота§поы. Оепез! с!е1 сИпИо репа1е, § 1545; СароЫапсо. И сИпИо реп. сИ Кота т сопГгоп1о а1 сНг. реп. у1§еп1е е а11е 1еопе с!е11а ксио1а рокШуа. Флоренция,
С. 163.
Но1тез. ОтПо сотипе Ап81о-Атепсапо. Милан, 1890. С. 75, 79, 90; Нагт. Рг1ПС1р11 сН сПг. ргос. реп. т§1е5е. Верона, 1898. С. 4.
Натоп (Оё1егггмгмзте е1 ге5роп8аЬШ1е. Рапе, 1888. Р. 66) считает, напротив, необходимым предварительное (я едва не сказал априорное) определение понятия преступления, чтобы всем был точно известен предмет криминологии. Но тот пример, который он приводит, лишь подтверждает мою мысль: он говорит, что все химики называют солями соединения кислот с основаниями. Однако химики определили так соли не до, а после долгих аналитических работ, производившихся до появления этого определения.
Тагйе. 8иг 1ез рпгюрев с!и йгоИ с!е Веаи881ге, в АгсЬ. с!'ап1Ьгор. спт., ,)иШе1 1888. Р. 388-389.
регп-ап1т ОеМпциепИ ксаПп е ГогШпаи. Кота, 1897; 1дта Ап2о1е1и, СП а81его1сН с!е11а с!е1шциеп2а, в К1У. т1егп. сН 8с. вое., апрель 1897. С. 541; Тагйе. Ьев (гапвГогтаНопк с!е ПтрипИе, в АгсЬ. с!е Рап(Ьгор. спт., 15 ноября 1898.
Ап%ЫеМа. СИ еяшуа1епи с!е11а спттаЫа, в АгсЬ. сИ р81сЬ. 1899, XX, Гаке. 1.
БигкЫт. 01У15ЮП с!и 1гауаП 80С1а1. Рапе, Р. А1сап, 1893. Р. 75.
Вегетт. ОГГезе е сПГГеке. Парма, 1886. Т. I. С. 39.
Ргоа1. Ье спте е1 1а рете. Рапе, Р. А1сап, 1894. Р. 500.
БигкЫт. Бе 1а сМкюп с!и 1гауаП зоаа1. Рапз, Р. А1сап, 1893. Р. 27, 77, 75, 88; Мет. Кё§1е8 с!е 1а тё(Ьос1е 80С1010Е1яие. 3-е ёс!., Рапе, Р. А1сап, 1904. Р. 51.
ВаИаг. 11пе поиуеНе ЛёПпШоп с!и спте Ьакёе виг 1а 8с1епсе Ыо1о§1цие, в Кеуие рёпИепиа1ге, 1895. С. 739.
Мапоиупег. Ьек арМисЬк е( 1ек ас(е8, в Ви11. с!е 1а 8ос. сГап1Ьг. Рапз, 1890 и Еге поиуеНе, ос(. 1893, повторенная в Сепёке погта1е с!и спте, в Ви11. 8ос. ап(Ь., 15 сент. 1893, и Ёге поиуеНе, март 1894.
Сагпеуа1е. II паШгаПкто пе1 сИпИо сптта1е, в Сш51121а репа1е, 1895. Р. 575. АгсН^о. Ьа Гогтахюпе па1ига1е. Т. II. Падуя, Ореге, 1887. В двух недавних статьях Тард вернулся к понятию преступления (РгоЫётез йе спттаШё, в АгсЫуез сГАпШгор. спт., июль 1898, и (Зие81-се ^ие 1е спте? в Кеу. рЫ1., окт. 1898). Но, критикуя определения, предложенные Блоком, Онановым, Гарофало и Колаянни, он не предлагает нового. Он довольствуется некоторыми вариациями силлогистического характера на свою обычную тему о подражании и подражательности и, воспроизводя две моих мысли, заявляет, что истинными естественными преступлениями являются убийство и воровство, причем прибавляет (как я говорил в ]изИсе рёпа!е (ВгихеПек, 1898. С. 9—10)), что нравственность не столько изменяется, сколько распространяется, как это показывает расширение понятия «ближнего», против которого совершаются действия безнравственные, преступные, а потому и наказуемые; оно постепенно расширяется с семьи на клан, племя, нацию, человечество.
В понятии преступления Тард особенно отмечает два психосоциологических критерия — беспокойство и негодование, а затем по обыкновению переходит к алгебраическим комбинированиям преступлений, вызывающих больше беспокойства, чем негодования, больше негодования, чем беспокойства, или столько же беспокойства, сколько негодования и т.д.
Но явление негодования, очевидно, должно ослабляться и наконец исчезнуть по мере того, как будет распространяться убеждение (уже установившееся относительно помешанных, которых прежде ненавидели и мучили), что преступление тоже есть болезнь, не зависящая от свободной воли индивида. Что же касается беспокойства, соответствующего уже отмеченному нами позитивному элементу — нападению на условия индивидуальной или социальной жизни, то Тард неверно анализирует его; желая по своему обыкновению свести все к подражанию, он начинает (Кеу. рЫ1. Р. 343) с положения, что коллективное сознание сложилось из идей, сначала индивидуальных, а затем распространившихся и сделавшихся общими, а потом переданных путем традиции и наследственного подражания. Между тем ясно, что коллективное сознание образуется одновременно или почти одновременно у индивидов, составляющих группу, под влиянием или под давлением условий социальной жизни (кроме исключительных случаев и даже тогда благодаря предрасполагающему влиянию условий коллективной жизни) и что оно не является идеей, рожден-ной в мозгу какого-нибудь индивида, а затем «распространяющейся», как воды озера вокруг брошенного в них камня.
Торшагй. Ь'ап1Ьгоро1о81е спттеПе, в Кеу. й'АШЬг., 15 ноября 1887.
Мет. Е1ётеп1$ с1'ап1гор. бёпёга1е. Рапе, 1885. С. 191.
ЬотЬгозо. РгеГаг. а11а УесИг. Турин, 1897. I, VI.
Даже 5ег§1 (Ье с1е§епега2юги итапе. Милан, 1889. С. 116), заявляя, что его личный опыт подтверждает существование преступного типа, замечает, что правильнее было бы сказать «преступная физиономия», как часто говорит сам Ломброзо в смысле типа. Но 8ег%1 делает по этому поводу неверное замечание, говоря о данных Магго относительно лиц, виновных в нанесении ран, у которых он наблюдал (как и я) черты, менее резко выраженные, чем у убийц. Он говорит: «Тот, кто нанес рану, ограничился ли он этим потому, что не хотел глубже вонзить кинжал, или потому что хотел поранить руку вместо живота или сердца? Нет, виновный в нанесении раны (/епюге) есть убийца, которому не удалось убить свою жертву, и он должен был бы иметь и специфические признаки предумышленного убийцы». А между тем у него их нет; и это вполне естественно, потому что преступник, виновный в нанесении ран, если и не отличается от убийцы, то глубоко отличается в большинстве случаев от убийцы предумышленного", последний по общему правилу есть убийца прирожденный, а первый — убийца случайный, иногда даже просто горячий человек, нанесший удары без намерения убить, во время драки, игры, опьянения и пр., — вот почему он и не так ненормален, как убийца прирожденный.
По поводу преступного типа У1г%Шо (Ра88апап(е е 1а па1ига тогЬоза с!е1 йеШо. Кота, 1881. С. 61—63, 125) замечает также, что антропометрического типа преступника не существует (насколько мне известно, никто этого и не утверждал), то есть что одних антропометрических данных недостаточно для его определения; но он признает и отчетливо заявляет о существовании преступного типа, характеризующегося аномалиями строения и физиономическими признаками.
Реп/а. Ье с1е§епега2югн спттаП, в К1У. сГфепе, 1890 (ез1г. р. 4).
йиЬи'шзоп. ТЬёопе (Зе 1а гезропзаЬШгё, в АгсЬ. с!' ап1Ьг. спт., январь 1888. С. 37.
Му. Ье спте. Рапе, 1888. Р. 179.
ТаЫе. Ьа спттаЫё сотрагёе. Рапз, Р. А1сап, 1886. Р. 51—53.
Тортагс1, в Кеу. (1'ашИгор., 15 ноября 1887. С. 661.
77 Гарофало утверждает, что при определении типа преступника надо отдавать преимущество психическим чертам. Теперь, как и раньше, я согла-сен с ним по этому пункту; особенно надо поступать так, когда нужно установить, к какой антропологической категории принадлежит тот или иной преступник, и определить меры общественной защиты против него.
Но существование анатомического и физиономического типа также неоспоримо, и при классификации преступников на практике должны приниматься в расчет, как это и было указано Бруарделем на парижском конгрессе (Ас1ез, р. 169) все их органические, психические и социальные черты, как они принимаются в расчет, например, при всякой судебно- медицинской экспертизе сумасшедших преступников.
См.: Саго/а1о. Доклад парижскому уголовно-антропологическому конгрессу, в АгсЬ. ап1гор. спт., май 1889; в том же смысле высказывается и 2иссагеШ (Апота1о. № 5—6. Неаполь, 1889. С. 138—161). Мапоиупег. Сегуеаих с!е ОатЬеНа е1 Йе ВеПШоп, в Ви11. 8ос. ркусЬ., рЬуз. с!е Рапе, 1889, IV; 1аЬог<1е. Ьёоп СатЬеПа. Рапе, 1898. См. главные произведения Мёнье в Етропит, сентябрь 1898. Как типичный пример прирожденной преступности я могу привести из верного источника следующий случай необыкновенно ранней преступности; я заимствую его у РаИо1 е( КоЫоЧз (АгсЬ. с!'ап1Ьг. спт., июль 1896). У супругов X. была одна дочь семи лет, другая — двух с половиной и мальчик 6-ти месяцев. 25 октября 1895 г. во время отсутствия родителей старшая дочь, заметив, что младшая помочилась на пол, разбранила ее и обещала пожаловаться матери. Под влиянием этой угрозы девочка (двух с половиной лет!) взяла находившийся на столе длинный нож, вроде тех, которые употребляются мясниками, затем приблизилась к сестре в то время как та нагнулась, чтобы подтереть пол, и изо всех сил ударила ее ножом в правую часть грудной полости. После этого она спокойно положила нож на стол, откуда она его взяла. Один из приглашенных врачей констатировал рану в 8 сантиметров длины, проникшую до одного из ребер.
Если эта девочка не прирожденная преступница, то я не знаю, что же еще можно вывести из наблюдения фактов.
Из портрета ребенка, опубликованного в АгсМмез, можно видеть, что у нее необыкновенно развиты лобные синусы, голова очень велика (веро-ятно, гидроцефалическая), уши очень оттопырены, выражение лица дикое.
Характер у нее, говорила мать врачам, очень злой. Она подвержена частым вспышкам гнева (вот пример возбудимости преступников). Она никогда не плачет. После того как она ранила сестру, она не обнаружила никакого раскаяния, никакого сожаления. Она необыкновенно упряма. Врачи добавляют: «Наши наблюдения подтверждают слова матери. Сразу бросается в глаза серьезное и мрачное выражение лица этого ребенка. Ее взгляд печален и угрюм. Часто она хмурит брови, и это еще более увели-чивает §иаз'1-свирепое выражение ее физиономии».
Вот факт (а сколько их!), имеющий большее значение для вопроса о существовании прирожденного преступника и преступного типа, чем целый том рассуждений. См., например: Оззеу. 11п оггисИа йосПсеппе, в 8сио1а рокШуа, сентябрь 1898. Тагйе. Сптто1о§1е, в Веу. с!'ап1Ьг., сентябрь 1888.
СаиИег. Ье топйе йез рпкопк, в АгсЫуек сГатЬгор. спт., 1888. Р. 147 е1 вшу. ЭТО предрасположение или меньшая психофизическая сопротивляемость воздействиям среды, побуждающим к преступной деятельности, признается даже нашими критиками, когда они не рассуждают ехрго/еззо о преступном типе; так, Ма§пап (Ас1ез йи соп^гек Йе Рапе. Ьуоп, 1890. Р. 58) говорит: «На бесчисленных оттенках умственного состояния дегенератов мы можем наблюдать следующие свойства: преобладание интеллектуальных способностей, нравственное недоразвитие, преступность и пр.». Точно так же Визскап (Ое§еп\уаг11§е §1апс1рипк1е йег кпт. ап1Ьг. Кассель, 1893) признает, что у некоторых индивидов существует «меньшая психическая сопротивляемость, которая может проявиться неврозом, психозом или преступлением». То же говорит и Ье$гат (Бе Га1сооПзте аи рот1 Йе уие Йе 1а Йё§ёпёп, Йе 1а тога1е е1 Йе 1а спшшаШё. Ас1ез с1и соп1§ёв Йе Оепеуе, 1897. Р. 162).
Вот почему Дриль на парижском конгрессе (Ас1ез. Р. 162) заявил, что одного органического фактора недостаточно для возникновения преступ-ности без содействия среды: «Хотя им и создается более или менее заметное предрасположение к преступлениям вообще и к их отдельным видам в частности... предрасположение, без которого условия среды не могли бы побудить к преступлению».
И даже на брюссельском конгрессе, на котором было заявлено, что теория прирожденной преступности убита ударами силлогизмов и даже схоронена, тогда как борьба (как заявил Ван Гамель, с. 270) происходила исключительно между «юристами-классиками и антропологами», Ноте и Уагпо1з, заявив себя противниками преступного типа, тем не менее присоединились «без оговорок к тому положению, которое относит происхождение преступности к тирании организма» (Ас1ез. ВгихеПез, 1893. Р. 122) и следующим образом формулировали первый вывод своего доклада: «Анатомический тип, указанный Ломброзо как тип прирожденного преступника, есть сложный смешанный продукт, соединяющий в себе свойства, полученные из разных источников» (Не все ли это равно?). «Следовательно, это не есть действительный тип (!). Но даже допуская существование этого типа, надо признать, что он может быть наблюдаемым лишь у меньшинства преступников (именно потому, что прирожденные преступники составляют меньшинство во всей массе преступников). Следовательно, он должен быть отвергнут» (с. 126). Я же наоборот утверждаю, что его необходимо сохранить по той простой причине, что он существует и встречается. Сам Лист, создавший себе несколько лет тому назад имя в Германии тем, что он провозгласил теории позитивной школы, предварительно ослабив их примесью эклектизма и не указав их источника, кончил признанием, что общественные условия определяют движение преступности, «влияя на предков преступника и в то же время на его прирожденную личность» (Ас1ез. ВгихеПез, 1893. Р. 92).
Более того, сам Тард, великий противник преступного типа, потому что, говорит он, нет «бесспорных и ясных анатомических черт, по которым мог бы быть обнаружен преступник» (уж не желает ли он, чтобы у преступника было два носа или четыре глаза?), заявляет, что «это не должно препятствовать нам признавать существование органических и физиологических предрасположений к преступлению» (Ас1ез йи соп§гёз йе Рапз. Ьуоп, 1893. Р. 199). И тот же Тард, когда он не вдается в область абстрактных силлогизмов, а ограничивается описанием действительности, виденной им в бытность его следователем, говорит, например, в следующих выражениях об одном открытом им убийце: «Среди этих рабочих я увидал молодого и сильного малого с физиономией гиены, с мрачным и суровым взглядом» (Ешёез йе рзусЬо1о§1е зоаа1е. Рапз, 1898. Р. 229). Вот что может быть названо «бессознательным признанием преступного типа со стороны человека, который на словах является одним из наиболее сильных его противников, и если ему указать на это признание, то он тотчас же нагромоздил бы ряд силлогизмов для отрицания этого типа. Так и случилось в заседании 18 ноября 1896 г. парижского 8оа'е('е с1ез ртопз. На нем обсуждался доклад МоМ'я относительно женевского конгресса. Адвокат Мартин для подтверждения наших теорий рассказал о своем посещении исправительного заведения в Воиа1гез и о замечании директора относительно того, что «наружность большей части преступников остается отталкивающей, несмотря на все старания их исправить». Тард тогда заявил: «Как указано г. адвокатом Мартином, существует зверский тип — убегающий лоб, массивная челюсть. Но (рассуждение предубежденного человека) если вы обратите внимание на наиболее виновных среди этих молодых людей, на совершивших самые тяжкие преступления, то вы увидите, что самые крупные аномалии не всегда наблюдаются у них» (Кеуие рёпкепиаге, 1896. Р. 1248, 1252). Тард говорит это без приведения доказательств, потому что он никогда не производил методического исследования хотя бы над сотней преступников, потому что он лишь кабинетный критик, тогда как мы не только утверждаем противное, но и доказываем это антропологическими исследованиями в тюрьмах, сумасшедших домах и других местах.
Пегге(. Ьез §гапйез П§пез йе ГЬёгёсШё рзусЬора1Ыяие, в Кеуие заепиГ., 22 мая 1897.
Согге. Ьез сптте1з. Рапз, 1889. Р. 372.
Маис1з1еу. Ье гезропз. пе11е ша1. шеп1. Милан, 1875. Последняя глава. 0((о1еп§Ы, касаясь вопроса о различиях в чувствительности в зависимости от социального положения (АгсЬ. йе Вю1., 1898, XIX, 101), нашел, что в низших классах меньшинство индивидов обладает высшей чувствительностью, а в высших классах меньшинство обладает низшей чувствительностью (подобно тому как, несмотря на среду, встречаются добродетельные типы среди бедняков и преступные типы среди богачей). Таким образом, научно доказанное существование этого меньшинства придает вопросу об антропологическом неравенстве менее фаталистический характер, потому что цивилизация не стремится устанавливать неравенства. Когда же социальная среда лучше обеспечит развитие всякой человеческой личности, то это меньшинство избранных среди бедняков, в настоящее время подавленное нищетой, сделается все более и более многочисленным; в то же время в высших классах существование сделается менее лихорадочным (потому что ослабеет погоня за золотом) и менее паразитарным, что уменьшит количество уклонений в сторону инволютивной дегенерации. Мапоитег, в Ас1ез йи соп§гёз йе Рапз. Ьуоп, 1895. Р. 29, 155; 1_а Оепёзе погша1е йи спше, в Ви11. 8ос. Ап1Ьг. Рапз, сентябрь 1893. Р. 144. Указания для этого синтеза можно почерпнуть из монографий Росси и Оттоленги относительно двух сотен преступников (Турин, 1898). См. также: Бе! Огесо. II 1ешрегашеп1о ерПеШсо, в Машсотю, 1893; Натоп. Ьа рзусЬо1о§1е йе 1'апагсЫз1е зос1аПз1е. Рапз, 1895; Мае ВопаШ. Ье спгтипеИуре. Ьуоп, 1893. Менее ясно высказывается в этом смысле Ве1 Сгесо, в Тетрегатеп1о е сагаНеге пе11е тйа§1Ш рз1сЫа1псЬе е сП ап1гор. спт. в Машсотю, 1898. С. 161, и в 8и11а рз1Со1о§1а йе11а тйтйиаШа в АШ 8ос. Кот. й'аШЬгор., 1898, 3.
Такого же мнения придерживается и Гамбини (8и11а §епез1 йе11а йеПпциепга, в 8сио1а розШуа, март 1899).
Ас1ез Йи ргегшег соп§гёз т1егп. й'аШЬгор спт. Рим, 1886. С. 110 и след.
Вопрф. Ьа зЮпа па1ига1е йе1 йШНо. Милан, 1893. С. 18-19.
БигкИет. Бмзюп йи 1гауаП зоаа1. Рапз, 1893. Р. 33 е1 ЗШУ.; Ьез гё§1ез Йе 1а тё1Ьойе 5осю1о§1цие. Рапз, 1895. Р. 81 е1 ЗШУ., и в Кеуие рЫ1оз., июнь 1894; Ье Зшс1йе. Рапз, 1898. Р. 413.
СиаИегоШ. Ра1а1о§1а е йе1Шо, в 8сио1а розШуа, 1894. С. 833.
Тагс1е. СпттаШё е1 зап1ё в Кеуие рЫ1., февраль 1895, и в Е1ийез йе рзисЬ. зос1а1е. Рапз, 1898. Р. 136. Дюркгейм ответил (Кеуие рЫ1., май 1895) на его сентиментальные и малонаучные тирады, что надо принимать выводы науки, каковы бы ни были впечатления чувства. Иначе будешь не человеком науки, а «мистиком, более или менее последовательным, ибо мистицизм есть господство фантазии в интеллектуальной сфере».
ЬотЬгозо. Ьез ЫепГайз йи епте в МоиуеПе Кеуие, 1 июля 1895, и в К1У. Й1 5осю1о§1а, ноябрь 1895. Он присоединил сюда идею симбиоза, то есть извлечения обществом пользы из преступления, в виде конечного вывода из III тома (/ото с1еИпдиеп(е (5-е изд.).
См.: ЪотЬгозо. Ыото Й1 §епю. 6-е изд. Турин, 1894; Шт. Оето е йе§епе- гагюпе. Палермо, 1896.
Рет. Ьа гёЬаЬШ1а1юп йез апогтаих, в Кеуие Йез Кеуиез, 15 февр. 1899.
Зоге1. ТЬёопез рёпа1ез йе БигкЬет е! йе Тагйе (Кеуие Йез Кеуиез, 15 февр. 1899).
юо рет\ БеПпциепи е опезН, в 8сио1а розШуа, июнь 1896. З'^Нек (Мопйо спгшпа1е каНапо. Милан, 1895) различает преступность атавистическую от эволютивной, но скорее с морфологической точки зрения, по признаку замены обманом насилия, чем со стороны ее содержания и определяющих ее мотивов.
'01 Пигккет. Кеуие рЫ1„ май 1895. С. 521.
ЗШеу е( В'еаМсе ШЬЬ. Н13[01ге йи Тгайе Ыпютзте. Рапз, 1897. СЬ. II—III.
КигеНа. ЫаШгеезсЫсЫе йез УегЬгесЬег. Штутгарт, 1893. С. 255. См. также: Зоге1. Ьа розШоп йи ргоЫёте Йе М.ЬотЬгозо, в Кеуие зс1еп1., 18 февраля 1893. С. 207.
ТоппШ. Ье ерПезз1е т гаррог1о а11а йе§епегагюпе. Турин, 189; ОНокщЫ. И сатро У131У0 пе§Н ерПе111С1 е йеПпяиеп11. Турин, 1891; Мет. ЕрПезз1е 1гаитаПсЬе в СНогп. Ассай. Мей. Турин, 1890—91; Мет. Ье ерПез81е рз^ЫсЬе в ШУ. зрепт. Ргеп., 1893; Копсогот. ТгаНаЮ сНтсо йе ГерПе851а. Милан, 1893; Ве Агсап^еИз. Ье з11тта1е ерНе11о1Й1 пе1 сптшаН аНепа11 в К1У. зрепт. Ргеп., 1897. С. 324 и 567.
Я, впрочем, думаю, что гипотеза психического атавизма была выставлена Колаянни лишь потому, что незадолго до появления его работы (1889) ей занимались Лиуе11е (а(ап'зте рзусН'щиё), в Ви11. 8ос. Ап1Ьг. Париж, 1888, и Мап(е§аца (§Н а1аУ13гт рзкЫсО в АгсЬ. реп. сГап1Ьгор., 1888. В действительности же, как мне это указывал СгорраН (II II Соп§г. 1п1егп. сН зосю1., В Репз1его КаНапа, декабрь 1896. С. 417), «центральная и вдохновляющая идея книги Колаянни есть преобладание в преступности социальных факторов, взятая им из брошюры Турати ВеИИо е диезИопе зоаа1е (Милан, 1883); я ей и займусь ниже.
Ветп Ьетз. ТЬе §епез1§ оГспте в Рог1ш§ЬПу Кеу1е\у, сентябрь 1893. Сас1а(1е (Ое 1а гезропзаЬШ1ё спгшпеПе. Рапз, 1893. С. 298) тоже признает «большую аналогию» между преступлением и эпилепсией. См. также: Ре/'хо(о. ЕрПер51а е спте. Байя, 1897.
Ыз1(. Арегди Йез аррПса11опз Йе Гап1Ьг. спт., в Ас1ез Йи Соп§гёз Йе ВгихеИез, 1893. Р. 95; Уаг%Иа. 01е АЬзсЬа1Тип§ Йег 81гаГкпесЫзсЬаГ1. Ога12, 1896, I, гл. IV.
ю8 Оёдёпёгезсепсе, в Оюйопп. епсус1. йез заепсез тёйюакз (ОезсЬатЬге) и в Оюйопп. йез зЫепзез ап1Ьгоро1о§1циез. См. также: Ва11ета§пе. Оё§ёпёгез е1 йёзё^и^1^Ь^ёз. ВгихеИез, 1894; Сш//пс1а Ки^еп. 8и11а Й1§т1а шогГо1о§1са йе1 зе§П1 йеШ йе§епегаиуь Рим, 1897, в АШ йе11а 8ос. Кош. й'аШгор. 2—3; ЬотЬгозо. Сагас1ёгез зрёааих йе цие1циез йё§ёпёгезсепсез, в АгсЬ. Й1 р51сЬ., 1898, XIX, 255, где он различает три крупных вида дегенерации: крити- ническая, эпилептическая, паранойная.
к» 5оге1. Кеуие заепНГ., 1893. I, 208.
СШ/. ЬЧшЫгюпе Йа1 рип1о Й1 У1з1а Пзю-раЫоёко, рз1со1о§1со е зос1а1е. Турин, 1898.
ш Саго/а1о. Сптто1о§1а. 1-е изд., 1884. С. 99.
из Рет. Ь'ОтюМю, 1895. С. 589 и след.
из Мапотпег. Ьез ар1кийез е1 1ез ас1ез, в Еге поиуеНе, окт. 1893. С. 327.
'к См. признание и развитие этих идей у йе! Сгесо. Ма1аи1а е Геопе Ыо1о§1сЬе йе11а §епез1 йе1 йеПИо, в Матсотю, 1896, № 2—3; и ТетрегатеШо е сагаПеге пе11а рзюЬ. е ап!гор. спт. 1Ый., 1898. С. 309.
|'5 См. также: Ап§Ые11а. Мапиа1е Й1 ап1гор. спт. Милан, 1898. С. 309.
Так как генезис преступности биологическо-физико-социального характера, то при изучении преступности как аномалии моя теория называет преступность биологическо-социальной аномалией и не может назвать ее аномалией физической среды (теллурической), хотя последняя неизбежно содействует ее возникновению.
Так, например, в то время как Турати, Колаянни, Тард и пр. обвиняют нас в том, что мы слишком антропологи, Бруза (8и1 ПЫОУО розШу1зто пе11а §11151121а репа1е. Турин, 1887. ЬХП), наоборот, обвиняет нас в том, что мы слишком оттенили «естественные и социальные солидарности» и забыли факторы индивидуальные!
118 Это именно (как мной указано во 2-м издании 1892 г. С. 128) и было констатировано Ве1 Сгесо клиническими наблюдениями (II с1еНпциеп1е рагапо'1'со отюёа, в 8сио1а розШуа, июнь 1894); он указывает, что из числа множества параноиков, содержащихся в его лечебнице, находящихся в одинаковых условиях и страдающих галлюцинациями преследования, большинство реагирует на свое страдание угнетенным состоянием и стонами, другие умоляют о помощи и просят пощады, третьи прибегают к брани и угрозам и лишь очень немногие доходят до преступления (нанесение побоев, ран и пр.) или по крайней мере дошли бы до него, если бы им была предоставлена свобода. Итак, как было указано и Ап§ю1е11а (8и11о $1а1о а11иа1е ёеИ'аШгор. спт., в ШУ. СН Ггеп., 1895. С. 180), «побудительная причина одна и та же; различие происходит от различно реагирующего индивидуального характера».
См. также мой доклад на женевском конгрессе о Тетрегатеп!о спт1- па!е, в 5сио1а розНыа, июнь 1896.
1,9 См. мое сообщение на Соп$гЪ Ап(кгор. спт. в Париже: 8иг 1а Уа1еиг ге1а1луе йез сопёШопз тсПу^иеИев, рЬу51яиез е1 зоаакз цш с1ё1ептппеп11е спте, в АгсЫуез сГатЬг. спт., май 1889.
йаПета^пе (ТНёопез йе 1а спггппаШё. Рапз, 1896. Р. 193) признает, что моя теория «одна из наиболее полных» и что сложные формулы, подобные моей, «являются единственными, которые следует сохранить и подвергнуть методическому наблюдению и постоянному анализу».
Каждый день увеличивается число антропологов и социологов-криминалистов, принимающих мою синтетическую теорию (развитую еще в первом издании моей книги, 1881): она находит применение и подтверж-дение как в антропологии и уголовной статистике, так и в социально- юридических системах общественной защиты против преступности.
ПигкЫт. Ье зшсШе. Рапз, Р. А1сап, 1897. Р. 97.
Регп. ЗоааНзто е спттаН1а. Турин, 1883.
Мет. 8ос1о1о§1е е1 зошаПзте, в Аппа1ез йе 1'1пз1. 1п1егп. йе зосю1. Рапз, 1894. I, С. 157.
Мет. ЗоааНзто е зс1епга розШуа. Рим, 1894. С. 158.
Как констатированный позитивным наблюдением пример влияния почвы и расы на социальное устройство и индивидуальные физико-психические свойства см.: БезтоНпз. Ьез Ргапда13 сГащоипГЬш. Ьез 1урез зоааих Йи гшсН е1 Йи сеп1ге. Рапз, 1898.
Тап1е. СпгшпаНгё сотрагёе. Рапз, 1886. С. 28.
Что касается Тарда, то противоречие, в которое он недавно впал, очень странно. Он всегда горячо настаивал на том, что единственным фактором преступности является социальная среда. При рассмотрении же работы Ве Сгее/'а «Тгап${огт\ше зоаак (Рапз, 1895), в которой тот основательно поддерживает теорию, что общественные изменения создаются не отдельными индивидами (великими людьми), но что глубокие причины их коренятся в экономической и моральной организации общества, Тард, желая поддержать свое психологическое объяснение социальных фактов (согласно которому всякая человеческая эволюция зависит от творчества и подражаний, как будто бы, — на что я указал вместе с Дюрк- геймом, — последние не являются поверхностными проявлениями индивидуальной и социальной жизни) спрашивает, «проявляет ли тот, кто доволь-ствуется такими выражениями, как физическая среда, социальная среда или даже экономический фактор, представляющими ничего не означающие сущности или сводящимися к совокупности индивидуальных действий — глубину мысли или ослепление»? (Ешйез йе рзусЬо1о§1е $о<ла1е. Рапз, 1898. Р. 98-99.)
На Дюркгейма он обрушивается еще сильнее, говоря: «Новые соци-ологи, находясь в затруднении, прибегают к своего рода фетишу, к ёеиз ех тасМпа, и пора отметить этот факт, вызывающий основательное беспокойство. Таким все объясняющим талисманом является среда! Раз это слово употреблено, все сказано. Среда служит формулой, на все пригодной, и ее кажущаяся глубина помогает скрыть пустоту мысли» (Ор. ск. С. 78).
Прекрасно! Замечание отчасти верно. Но оно особенно верно в отношении тех, кто, говоря в социологии о среде, забывает биологические основы человеческих действий.
ТигаН. И йеННо е циезйопе зос1а1е. Милан, 1883 (ответ на мои статьи, собранные впоследствии в книге Зоа'аИзто е спттаШа, 1883); Ва((а§Иа. 1_а сИпагшса с1е1 ёеПНо. Неаполь, 1889; Со1а}апт. 8осю1о§1а спггппа1е. Катанья, 1889; Ьасазза$пе, Тагс1е, Тор'тагй, Мапоиупег в вышеуказанных трудах; Ваег. Эег УегЬгесЬег. Лепциг, 1893. Р. 408; Ситр1отсг. Баз УегЬгесЬеп а1з зос1а1е ЕгесЬе1пип§, в Аи1а' 1895, № 14. См. также: Тоептз, Тауагез, Регп, Саго/Ыо, Рифа. 1_е спше сошше рЬёпотёпе зоаа1, в Аппа1ез йе Г1ПЗ1. Ш1. йе зосю1. Рапз, 1896, II. Р. 387 е1 ЗШУ.
Под эквивалентами наказания или, точнее, мерами, заменяющими наказание (зозШи/М репаН), автор разумеет меры, которые могут быть употребляемы вместо наказаний для защиты общества, для предупреждения и возможного уменьшения преступлений.
Ьопа. Ьез Ьазез ёсопогтпциез Йе 1а сопз1Ци1юпз зос1а1е. Рапз, 1893. Р. 117. См. также: Мисс1. II Гаиоге 5оаа1е пе11а йеПпциепга зесопйо 1а зсио1а розШуа. Сансеверо, 1898; ЗИпса. Ье шШеи зос1а1 сошгпе Гас1еиг ра1Ьо1о- {^ие, в Еге поиуеПе, октябрь, 1894.
По этому поводу необходимо сказать несколько слов о двух новых научных течениях, затрагивающих отношения биологии и социологии, — о неоламаркизме и антропосоциологии.
Неоламаркизм к чисто дарвиновской теории о естественном подборе через выживание наиболее приспособленных присоединяет теорию Ламарка о влиянии среды и об индивидуальной и наследственной приспособляемости к ней живых существ; это очень правильная концепция, исправляющая и дополняющая крайности и односторонности дарвинизма.
Доктрина эта, подтверждая биологическое основание социальных явлений, в то же время делает вполне ясной физиопсихическую изменчивость индивидов и видов в зависимости от изменений среды, а потому дает научное обоснование теории научного социализма; согласно последней природа человека, признаваемая некоторыми не отвечающей социа-листическому режиму коллективной собственности, не есть неизменная сущность, а является, наоборот, продуктом биологических факторов и влияний среды и, следовательно, изменяется вместе с ними.
См.: Вйскпег. Ьашагск, Сиу1ег, Батет е11ез пёо-1атагс1а81е8, в Кеуие Йев Кеуиев, 1 августа 1897; 5еШ. И 1ашагсЫзшо пе11а 8осю1о§!а. Генуя, 1896; Регпег. Ьа гёзропе йе М. §репсег а 1огс1 ЗаПзЬигу, в Кеуие Ыегп. йе зос1а1, июнь 1896; Ве Сгее/. ТгапзГогптте зос1а1. Рапе, 1895. Р. 422; КипзНег. ЕпПиепсе Йи тШеи зиг ГёУо1и11оп тсНуМиеИе, в Кеу. заепНГ, 19 июня 1897; Уассаго. 1x8 Ьазев $осю1о§1цие8 йи ёгок е1 йе Рё1а1. Рапе, 1898, т1гос1. Р. V е1 8ШУ.; Ра$е$. Ь'ёуо1и1юп йи ёагмтзте Ыо1о§1цие, в Кеу. т1егп. йе 80сю1., июль 1898; ЬотЬгозо. Ьев гасев е11е тШеи атЫап!, в Кеу. зЫепНГ, 23 апреля 1898.
Антропосоциология (кроме учения о социальном подборе, о котором я буду говорить ниже) является наоборот преувеличением не антропологического, а скорее антропометрического характера; она сводит все причины, определяющие социальную эволюцию, к головному указателю двух предполагаемых этнических элементов Европы {Нота еигораеиз, кото а!ртиз, кроме кото тесШеггапеиз): она утверждает, что брахицефалы являются представителями прогрессивной силы, а долихоцефалы — консервативной инертности. Но она, впрочем, признает в то же время, что постоянный рост головного указателя есть закон антропосоциологичес- кой эволюции.
Хотя это научное течение является и не вполне бесполезным напоминанием о биологической или антропологической основе Социальных фактов, мне тем не менее кажется очевидным, что в своих построениях, особенно принадлежащих Ьарои§е, оно обнаруживает странное незнание сложности биосоциальных явлений, составляющей самую достоверную индукцию современной науки. Поэтому, на мой взгляд, оно и не будет пользоваться прочным успехом (по крайней мере вышеописанная сторона его, а между тем она произвела наибольший шум); вероятно, его ожидает участь гипотез Вейсмана в аналогичной области, увлечение которыми кончилось.
См.: Аттоп. 01е паШгПсЬе Аи81езе Ье1т МепзсЬеп. Вена; 1893; Ьарои^е. Ьев зё1ес1юп8 80С1а1е8. Рапе, 1896; Мет. Ьев 1018 Гопс1атеп1а1е8 йе ГАмЬгоровосЫо^е, в Кеуие ваепйГ, 30 октября 1897, и в ШУ. 11а1. сН 80сю1., ноябрь 1897; Мет. Шзиже сГипе 1с1ёе. Ь'ап1Ьгоро-$осю1о§1е, в КипйзсЬаи, ноябрь 1896, и в Кеуие т1егп. Йе 80сю1, март 1898, и РоиШёе 1Ыс1ет, май 1898; Мт'агзку. 1_'ап1Ьгоро-зосю1о§1е, в Беуетг 80С1а1, март 1898; С1оззоп. Ьа ЫёгагсЫе ёек гасез еигорёеппез, в Кеу. т1егп. Йе $осю1, июнь 1898; Ьт.
Ьа сНз1пЬ. Оео§гаГ. йе1 сагаНеп ап1горо1.т НаПа, в К1У. Па1. йе 80сю1., июль 1898.
Критику этого направления см. у Ьопа (Ь'ап1горо1о§1а зос1а1е, в К1У151а тойегпа, декабрь 1898).
Аналогичную мысль защищает Магас1оп с1е Моп(уе! (Каррогк йе 1а спгшпаШё е1 йе 1а йё§ёпёгезсепсе, в АгсЬ. й'ап1Ьгор. спт., май 1892).
Это также признают: 8ег%и АИогпо а11а зосю1о§1а спгшпа1е, в ШУ. 1(а1. йе 80С101., ноябрь 1897, и в I йа11 ап1горо1о§кпт 80СЮ10§1а, 1Ый., январь 1898; Ие Ьиса. Ап1горо1о§1а сптта1е е 8сио1а розМуа, в 8сио1а розШуа, январь 1898.
Са11. 8иг 1ев Гопс1юпз йи сегуеаи. Рапз, 1825. I, 352.
Тои/тоиске. ТгауаП Ыз1опцие, з1а11зНцие, тёйюа1. Ьу§1ётцие е1 тога1 зиг 1а та1зоп сеп1га1е Йе Кеппез, йапз 1ез Апп. 0'Ьу§. риЬНцие, 1835, XIV. Р. 54.
М'етохгез йе УШосд. Рапз, 1828; КёПехюпз зиг 1ез тоуепз ргоргез а сПгтпиег 1ез сптез е1 1ез гескНуез. Рапз, 1844.
Рг'ерег. Без с1аззез Йап§егеизез йе 1а рори1а1юп8. ВгихеПез, 1840.
Висатр. Рапз, зез ог§апез, зез ГошШопз е1 за У1е, Йапз 1а Кеуие Йез Беих Мопйез, 1869, е1 Рапз, 1875. Уо1. III. СЬ. XII, § 2.
1атег%пе. Ьез Гогда1з. Рапз, 1841. СЬ. IV—VIII.
Реггиз. Без рпзоптегз е1с. Рапз, 1850. Р. 185.
Безрте. РзусЬ. па1. Рапз, 1868. I, р. XII, XV; II, р. 1, 169, 279 е1с.
Ткотзоп. ТЬе рзусЬо1о§у оГ сптта1з, 1870, ех1г. р. 5.
Маийз1еу. Ьа гезропзаЫЫа пе11е та1аШе теп1аП. Милан, 1875. С. 30—33.
ИкЫзоп. ТЬе тогЫйе рзусЬо1о§у оГ сптта1з, в Доиг. оГ теп1 зс., 1872. Р. 222, и июль 1874. Р. 167-168.
УакпИт. Баз УегЬгесЬейЬит 1т Ргеизз18сЬеп §1аа1е пеЬз! ^гзсЫа§еп ги зетег ВекатрГип§. Ье1р2щ, 1879. С. 100—165.
ВШщег Зетскеу. Нош Гаг 13 §оае1у гезропзМе Гог спте? ШУ. Сап, I, 156.
Соллогуб. Тюремный вопрос в России. 1Ый., III, 77.
НазИп$з. Е)18согзо а11а зос. т§1. рег П. рго§г. йе11е 321епге зос, 1Ый., III, 558.
йи Сапе. 1иЙ1С1а1 з1а11зисз, 1873. 1Ый. V, 155; Нет. ТЬе ритзсЬтеп! апй РгеуепНоп оГ спте. Лондон, 1885.
СиШаите. Ье саизе рппср. Йе1 спт. ей П тегго рш еГПсасе ре гргеуетгП. 1Ыйет. VI, 46; Мет. Сотр1ез гепйиз Йи соп§гё8 рёпШ Йе §1оскЬо1т. Рапз, 1879. I, 469.
У1г%Шо. 8и11а паШга тогЬоза йе1 йеППо, Шу.-сагс. IV, 335—336.
МогзеШ. Бе1 зшс1й. пе1 йеИпц., в К1У. Ггета1пса, 1875. Р. 247.
Мккаих. Ешйе зиг 1а циезйоп Йез ретез. Рапз, 1874. Р. 77.
РеШ. Каррог! виг 1а зирргеззюп Йе 1а гёасЦуе, в Ви11. с1е 1а 5ос. §ёп. Йев РП50П8. Рапе, 1878. II, 168.
Ниге1. Соир й'оек рзусЬо1о§1цие зиг 1а рори1а1юп Йе 1а ша1зоп Йе СаШоп, в Апп. шей. рзусЬ., 1875. I, р. 16—374.
из 5ег%1. Ьа 51га11Лсагюпе йе 1а йеНпяиепга, в Кеу. <1! Л1оз. $с1еп1., апрель 1883, а также Регп. ЗоЫаПзто е спшшаН(а. Топпо, 1883. Гл. III («Воспитание и преступность»).
Сагт&пат. Теопа с1е11а 1姧1 сН зос., I, III, сЬ. XI, § 2.
НоогеЬеке. Бе 1а гешсНуе. Оапй, 1846. Р. 75.
С1аго. Бе Гиг118; ОапсНпо, Бе Гиг1. е1 1а1в.; Оо1ЬоГгейо, 1п 1е§. 3 сой. йе ер1зс. апй.; Раппассю, Ргас1. спт. — 0иез1. 23; Мет. Бе йеНс118 е! роешз — <3ие$1. 18.
НаЬНиа! спттаЬ Ас/., 1869, а также РгеуепНоп о/сптез Ас(., 1871, по которым отдаются под надзор полиции все, кто ведет дурную жизнь, рецидивисты и т.д. С 1856 г. комитет парламентской анкеты относительно результатов закона 1853 г. об условном освобождении предложил исключить привычных преступников из числа тех, на кого распространяются выгоды Ткке! о/ 1еауе (N00110. БеПа НЬег1а сопсН2юпа1е. Коша, 1880. С. 85). Даже во французском законе (май 1885 г.) о релегации рецидивистов, а также в новейшем итальянском о привычных рецидивистах признано, хотя и не вполне отчетливо, что это различие существует; это различие, впрочем, всегда имелось в виду во всех новейших законах, как мы это увидим в четвертой главе (условное осуждение, условное освобождение, заключение на неопределенный срок и т.д.).
Лай/. ТгаПаЮ <1! <Иг. реп. Топпо, 1856. I, III, гл. IV и VIII, с. 450 и 413.
Саггага. Рго§гашта, § 1067.
Ог1о1ап. Е1етеп1з йи Йгок рёпа1, 1187.
\Уа!Ьег%. Баз Мазз ипй Йег ткИеге МепзсЬ 1т 81гаГгесЫ. Вена, ^878, а также в СезаттеИе К1ете 8сЬпЙеп, I, 136 и III, 55; Мет. КарроПо а1 Сопдгеззо Л 81оскЬо1т зш тосП сН сотЪаПге 1а геЫсНуа, в СотрГез гепйиз, I, аппехез, р. 169.
Проф. ЦЫЬегз во всяком случае из всех криминалистов-классиков делает наиболее практичные выводы из этого различения. В самом деле, в своем сочинении Баз Мазз и т.д. он не только рекомендует особый тюремный режим для привычных преступников, составляющих категорию зш &епепз, но находит также, что к ним следует применить и особую меру наказания. Оставаясь на прежней точке зрения о нравственной ответ-ственности, но следуя практическим соображениям, он говорит: «Преступление по привычке есть выражение психоморального вырождения преступника, ставшего постоянным, и как таковое оно совершенно отличается со стороны виновности и наказуемости от преступного деяния случайного преступника».
Вгиза, в трудах пенитенциарного конгресса в Стокгольме, 1879,1, 463, 620.
163 рет. §1исП сп1ю1 зиП'иото йеНпциеп1е сН ЬотЬгозо, в К1У181а еигореа, 1878. Р. 283.
1м Мет. Ош((о репа1е ей ап1гор. спт., в АгсЬ. сП рзюЬ., 1880, I, 476.
1« Официальные данные относительно рецидивов всегда ниже действительности, потому что властям очень трудно бывает установить тождество личности наиболее хитрых преступников, чаще всего повинных в рецидиве, тем более что они постоянно меняют имена и удачно скрывают приметы.
Ниже я буду иметь случай сказать несколько слов по поводу антро-пометрического способа установления тождественности преступников.
Ууегпез, в протоколах пенитенциарного конгресса в Стокгольме. Стокгольм, 1879, I, 464.
5(егНсИ. §1а11511яие йе 1а геасПуе. Доклад международному статистическому конгрессу в Будапеште, 1876, V, а также РдШез. 01е §1а115ик йег Кеск1шШ т Ш^агт, в Ви11. 1пз1. 1п1егп. йе §1а1., 1892, VI, Г. 1, р. 93; Мет. Етще ЕгееЬтззе йег пеигеп СпттаПзйк (01е Кес1Й1У1Ш), в 2е11$сЬг. Г. §е$. ЯгаГг., XI. Р. 568.
В ВиПеЯп Йе 1а зос1ё1ё §ёпёга1е йе рпзопв. Париж, март 1878 и след.
КдЬпег. Ог§атзаиоп йе 1а 3131131. йез гсасПуез, в Ви11. Шюп 1п1егпаГ. йе Огок Рёпа1, 1895, с. 45. Сагдоп по данным о прежней жизни обвиняемых в Лилле нашел 80% рецидивистов (Мет. 1894. С. 406).
ЬотЬюзо. Ь'иото йеНпяиеп1е. 5 ей. Топпо, 1897, I, 471.
Езртаз. Ьа рЬПозорЫе ехрёптеп1а1е еп ПаНе. Рапз, 1880. Р. 162.
См.: ВосИо. Ке1агюпе йе11а йеНпяиепга пе1 1877, в АШ Йе11а сотгшззюпе Й1 81а11811са §шй. Кота, 1889.
ЕПего. в ОривсоН спттаИ. Болонья, 1874. С. 457.
Такие же вычисления для 1891—95 г. дали бы для Италии 44%; Франции — 96% для суда присяжных, 25% для исправительного суда, в общем — 26%; в Бельгии — 95% для суда присяжных, 25% для исправительного суда, в общем — 25%.
Этот относительно высокий процент общего числа привычных преступлений для Италии и сравнительно низкий для Франции и Бельгии зависит не от одних и тех же причин: в Италии его сравнительную высоту можно объяснить не иначе как возрастанием числа форм привычной преступности, что особенно важно, так как здесь наблюдается также увеличение случайных преступлений и полицейских нарушений; между тем по Франции и Бельгии сравнительно низкий процент числа привычных преступлений зависит, быть может, или от действительного уменьшения этого вида преступности или, наоборот, от роста случайной преступности и числа полицейских правонарушений, под влиянием либо действительного увеличения их, либо создания новых законов.
51агке. УегЬгесЬеп ипй УегЬгесЬег т Ргеивзеп, 1854—78. ВегНп, 1884. С. 92.
ВеЬгат-ЗсаИа. Ьа НГогта репкеп21апа т ИаНа. Кота, 1879. С. 82 и след. См. также: Воигпе(. Бе 1а сптшаШе еп Ргапсе е1 еп НаНе. Рапз, 1884, а также официальн. МоУ1теп1о с1е11а йеНпяиепга пе1. 1873—84, соп. Ар- рип1. Й1 з1а1, т1егп. Кота, 1886, опубликованное по моей инициативе юридической статистической комиссией, а также следующие тома уголовной судебной статистики.
См. также: Возсо. Ьа йеПпциепга т а1сит з1а(1 й'Еигора. Кота, 1899.
Ваег. 1_е ргщют ей 1 8181егги репНеп21ап в изложении Кего, в КГУ. Саге. V. С. 246 и след.
Выражение «прирожденный преступник» (с/еПпциеп/е па(о), о котором было столько споров и которое теперь вошло во всеобщее употребление, именно потому, что оно вполне соответствует, даже в глазах тех, кто не знаком с антропологическими науками, постоянным наблюдениям повседневной жизни, предложено было мной в первый раз в 1880 г. (Б1г. реп. ей ап1гор. спт., в АгсН. Й1 рзюН., I, 474) по следующим соображениям: «В выражении "привычный преступник" не хватает достаточной определенности; им не вполне охватывается тип человека, который вследствие дурной психической и физической организации рождается, живет и умирает преступником: в самом деле он является таким с момента совершения своего преступления (часто еще в детстве), то есть когда еще и речи не может быть о привычке к преступлению. Правильнее было бы его назвать неисправимым преступником или преступником прирожденным, подчеркивая таким образом обстоятельство, имеющееся налицо с момента совершения первого преступления, если преступник представляет собой характерный антропологический тип». И вот формула «прирожденный преступник» оказалась поистине удачной.
Л//. Ье спте. Рапз, 1888. Р. 62.
ЬотЬгозо. Раг21а тога1е е йеИпяиеп1е па1о, в АгсН. Й1 рзусН. е1с. Уо1. I. 1884; Мет. Ь'1/ото йеНпчиеп1е. 4-е ей. Топпо, 1889, I, р. 584 и след.
АШ йе1 яшп1о Соп^геззо Ргета1псо. Милан, 1887. Р. 64, 223 и след. См. также критическую статью Тапг. Ра221 тогаП е йеИпциепН, паи, в Клу. зрепт. Ггеп., 1884, а также ТатЬигШ. СопЫЬиНоп а Ге1ийе йе 1а йеНпциепсе соп§ёт1а1е е1 йе 1а ГоНе тога1е, в Ас1ез йи Соп§гёз АгсНг. спт. Коте, 1887. Р. 431.
Аналитическое описание помешанного преступника см.: ЬотЬгозо. Ь'иото ёеГтциепГе. 5-е ей. 1897, II, 266 и след., помешанные же убийцы описаны в моем ОткШю, зеН. II («Психопатология убийцы», с. 540—724).
Ьотгозо. Предисловие к БиссепЮ спгшпаН е ргозИМе й'Оио1еп§Ы е1 Козз1, Топпо, 1898. Р. 6.
СиИеге. Ьез ГгопНёгез Йе 1а ГоНе. Рапз, 1888; Рагап(. Ьа га1зоп йапз 1а ГоНе. Рапз, 1888; 8оигу. Е1ийе зиг 1а ГоНе Ьегёйкаке. Рапз, 1886.
У1ац1. 5ш геаП зеззиаН. Топпо, 1896. Гл. XII; Кга//1-ЕЫп%. 1_а р81сораПе зеззиаН. Топпо, 1889; и вся богатая библиография от №ез(рНа1 до Рафало- вича о половых извращениях см. у Ферри (Ь'ОггпЫйю, 1895. С. 624—662).
|«6 ЬотЬгозо. Ь'иото Йе1тяиеп1е. 4-е ее)., 1889, I, 631 и след.; I, 116. См. также: РпцеНо. Бе ГерПер$1е е1 с!е 1а ГоНе шога1е йапз 1е$ рпзопз е1 1ев авПез й'аНёпёз, в Ас1ев йи Соп§г. ап1Нг. спт. Коте, 1887. С. 212 и след.; ТоппМ. 1_е ерПе851е. Топпо, 1886; 8щИкеШ е( ТатЬот. Рагг\а тога1е ей ерПе881а, в К1У. зрепт. Ггеп., 1888; Уепшп. Ьа ерПе851а уа8ото1опа, в АгсК. Й1 рзюЬ., 1889. Р. 28; Вакег. 5оте гетагкз оп 1Не ге1а1юп оГерПерзу апй спте, в .1оигп. оГ теп1. 8с., июль 1888; Рёгё. Ьез ёрПер81е8 е1 1ез ерПер11яие8. Рапз, 1890; 0((о1еп%Ы. ЕрПе881е рзгсЫсНе. Топпо, 1893; Копсогот. Тга11а1о сНшсо йе11а ерМе881а. МПапо, 1894; Ре1хо(о. ЕрПерыа е спте. ВаЫа, 1897.
18? Ргё^ег. Ье8 с1а88ез Йап§егеи8е8. ВгихеИез, 1840. Р. 175.
Кота^пози Сепе$1 Йе1 Йтио репа1е, § 1493.
\Уау1апс1. I йеПпяиеп11 шсоподЬШ, в К1У. сагас., 1888. Р. 558; Л'СЙВГЛ Сптшек шсоггцрЫев, в Ви11. сотт. рёпк. т1егп., апрель 1889.
Могеаи. Зоиуетгз Йе 1а ре1ке е1 Йе 1а §гапйе КоциеИе. Рапз, 1884, II, 440.
Му. Ье Спте. Рапз, 1888. С. 4.
Рет. I пиоУ1 опггопИ, 2-е ей., 1884. С. 241; РШрр>. Ое11а ргесоска е гес1Й1уа пе11а йеНпяиепга. Флоренция, 1884; РНсНе. Соттеп! оп Йеу1еп1 сптте1, Е(ийе 8иг 1а ргёсоскё йез таПакеиге. Рапз, 1886. См. также: ]о1у. Ьа Ргапсе спттеПе. Париж, 1889. Гл. VI; Ретат. Мтогепт йеНпциепЫ. Милан, 1895; Мопззоп. ДиуепПе оГГепйегз. Лондон, 1896; Ка(зсН. ДиёепйПсНез УегЬгесНегШит. РогЬасН, 1896; Нет. В1е ипй Й1е а11е81еп УегЬгесИег. ВегИп, 1897.
I» Возсо. Ьа йеНпяиепга т уагп 81аИ й'Еигора, самое новое и полное статистическое исследование сравнительной преступности, в ВиПсПп йе 1'1п81ки1 1п1егп. йе 81а(18ияие. Т. VIII. Рим, 1903.
'94 ТНе Ьопйоп роНсе, в С2иа1ег1у Кеу1е\у, 1871.
195 ШгкереШ, директор тюрем в Ньюгете, цитируется Жирарденом (Эй йгок йе ришг. Рапз, 1871).
ТИотзоп. ТНе р8усИо1о§у оГ ептшак. Лондон, 1870. С. 27.
Ууегпез. Ьа гёс1Й1уе еп Еигоре. Рапз, 1874.
Отчет о стокгольмском конгрессе, 1879. II, 142. ОеГщеп. 01е Мога181а11811к. 2-е ей. Эрланген, 1874. С. 448.
КарроПо а1 Соп§ге880 Й1 1луегроо1, в К1У181а сагс. VII. С. 42.
Умышленное нанесение побоев и ран, восстание и сопротивление, оскорбление, насилие над должностными лицами, повреждение недвижимости, диффамация и обиды, отказ в обязательной по закону услуге, самоуправное осуществление своих прав, преступления печати, присвоение, злоупотребление властью, лихоимство, взяточничество должностных лиц, лжесвидетельство, нарушение неприкосновенности жилища, клевета, посягательство на свободу личности, похищение, подкидывание, подмен детей, банкротство, дуэль, истребление плода, прелюбодеяние, неумышленное убийство, неумышленное нанесение ран, незаконные занятия медициной и фармацией, сельские преступления и т.д.
202 резрте. Р8исКо]о§1е па1иге11е. Рапз, 1868, I, 278 и II, 215 и след.
гоз вМп%ег. Сптез оГ раввюп. Лондон, 1872.
ЭТОТ термин не вполне точно определяет некоторые действительные явления, и им злоупотребляли. Но следовало ли совершенно изъять его из обращения, как сочло себя вправе сделать новое уложение? См. по этому поводу: Регп. Ь'аг1. 46 С.р. пе11е согН й'а8818е, в Б^еве репаН е зШсН Й1 §шп8ргийепга. Топпо, 1898. С. 380.
ЬотЬгозо. Ь'иото йеМпчиеп1е. Топпо, 1897. 5-е изд. II, 221.
СиШаите. КарроПо а! Соп§ге$80 репкеп21аго Й1 Ьопйга; ВеНгат. 51а1о аПиа1е с1е!1а геГогта рет1еп21апа. Кота, 1874. С. 321.
го? регг/ Ргоуосагюпе е ргетейНагюпе, в 01Ге8е репаП е 81иЙ1 Й1 §шп8ргийепга. Топпо, 1899. С. 436.
Именно в этой монографии, а также во втором издании настоящего сочинения (1884) я установил различие между социальными и антисоциальными страстями, отчасти как положительный критерий ответственности, как мы это увидим в третьей главе, отчасти чтобы выяснить психологические особенности преступника по страсти. Ломброзо и я постоянно подразумевали там преступников, побуждаемых социальным чувством (любовь, честь и т.д.), на чем усиленно настаивает и Ри^Па (1п1огпо а1 йеИпциепи рег равхюпе, в К1У. Сагсег., май 1897), называющий их «преступниками по непреодолимому моральному влечению». См.: Ри%На. Ьа Й181т2юпе йе1 йеИпциепИ Й1 ЬотЬгозо е П йтПо герге881У0, в ГАпота1о, март 1897. См. также: Вопаппо. И Йе1тяиеп1е рег ракзюпе, Турин, 1896. С. 37; 2иссагеШ. I «раззюпаи» с1е1 Ьепе т 5сио1а ровШуа, 15 августа 1894.
ЬотЬгозо. 1_1ото йеИпяиеп1е. 5-е изд. II, 488; Протоколы антропологического съезда криминалистов. Рим, 1887. С. 140; 5ег%1. Ьа йе§епагагюпе итапе. Милан, 1899. С. 103.
В виде примера я могу привести случай с психиатром Морелем, им самим рассказанный. Проходя однажды по мосту в Париже, он увидел рабочего, который стоял, опершись на парапет; он почувствовал в эту минуту, что мысль об убийстве подобно молнии промелькнула в его мозгу; он обратился в бегство, чтобы подавить желание сбросить человека в воду. Известен также случай с кормилицей Гумбольдта, рассказанный Ея?м/го/'ем: эта женщина при виде розового тела новорожденного или прикоснувшись к нему, чувствовала потребность убить его и бежала предупредить об этом других, чтобы избежать несчастия. Напомним также о литераторе, о котором рассказывает Впеге ёе Во'гзтоп((5шс1йе, 1865. С. 335): «Разглядывая на выставке картину, он был охвачен таким желанием проткнуть ее, что еле успел удалиться со всей поспешностью». Другие примеры см. у Ферри (Ь'Огшшйю. Топпо, 1895. С. 530—531).
ЬотЬгозо. ОеПпчиепИ Й'оссавюпе, в АгсН. Й1 р81сН. е1с. II, 3 и 11ото Йе1тчиеп1е. 5-е ей. 1897. С. 482 и след.
ТагЛе. Ьа р8усНо1о§1е еп есопогше ро1Шяие, в Кеуие рНПоворЫчие, 1881. С. 401; Ыет. Бее 1гаИ8 соттипв Йе 1а па1иге е1 Йе ПшКмге. 1Ый., 1882.
С. 270 и след.; Мет. Ь'агсКёо1о§1е е11а йаИсНяие. 1Ый., 1889. С. 363 и 492; Труды, собранные впоследствии и дополненные в сочинении Ьез Ыз йе ПтМаМоп. 2-е ее). Рапз, 1895. См. также: МопЫ. ЬЧткагюпе пе11а уНа $ос1а1е е пе11е аПегют пегуозе. Палермо, 1888.
См. критический разбор у Ферри (Ьа 1еопа зосю1о§1а с1е1 Тагйе, в 5сио1а розШуа, сент. 1895).
РПо. Ьа уЦа пе1 спзЫП — Рпте Ыпее Й1 ипа Ги1ига Ыо1о§1а ттега1е, в К1У. с11 П1о8. 8С1еп1., дек. 1885; Ба! Рогдэ Ш МотЬеЧо. Ь'еуоШгюпе йа11'тог§атсо а11'ог§атсо. 1ЫЙ., дек. 1886; МогзеШ. Ьегюш сП ап(горо1о§1а §епега1е. Турин, 1889-99.
Вот почему Вопопо (И йеИпциеп^е рег раззюпе. Турин, 1896. С. 76) совершенно основательно различает две разновидности преступников по страсти: одни, приближающиеся к помешанному преступнику или к эпи- лептоиду, другие же — настоящие представители этого типа преступников.
Я доказал это, поставив диагноз о ненормальности Капорали (посягнувшего на Криспи) на основании данных, о которых сообщали газеты, — диагноз (рагапо/'а гисПтеп(апа), который впоследствии был принят экспертами защиты и обвинения.
См.: Ферри. Ыпа сНа§по81 а Й1з1ап2а, в 01Гезе репаП е 8ШЙ1 Й1 §шгзрг. Топпо, 1898. С. 453.
Саго/а1о. Если какой-нибудь субъект признан виновным, то можно ли посредством уголовной антропологии определить, к какому классу преступ-ников его следует отнести? Доклад в Ас1е8 йи Соп§гёз йе Рапз. Ьуоп, 1890. С. 73 и 353. См. также: Ферри. Ыпо вршНйа Йе1 йтПо репа1е, в АгсЬ. Й1 р51сК. 1887. С. 145 и след.; 150 и след.
2'6 Коусе. Ое1епога(юп апй Касе ЕйисаИоп. Вов1оп, 1878. С. 29 и след.
2'7 Сиуаи. Ьа тога1е ап§1а1зе соп1етрога1пе. Рапз, 1879. С. 332.
г'» 8кШат. Зос1аН8то, ОашЫзто е зосю1о§1а тойегпа. Болонья, 1879.
2'9 ТаПаск. Ьа гёскНуе й'НаЫшйе еп Ап§1е1егге, в Ви11. йе 1а Зос. §ёп. йев рпзопз еп Ргапсе, дек. 1879; Мет. Репо1о§юа1 апй ргеуепйуе рппс1р1ез. Лондон, 1889, гл. V, с. 165 и след.
Саггаи. Ешйез «иг 1а 1Нёопе Йе Гёуо1иИоп. Париж, 1879. С. 192.
Саго/а1о. СгНепо розШуо йе11а репа1ка. Неаполь, 1880. С. 72.
ГоиШ'ее. Ьа зс1епсе 8оаа1е соп1етрогате. Париж, 1880. С. 287.
Езр'таз. Ьа рННозорЫе ехрёптеп1а1е еп ИаНе. Париж, 1880. С. 160.
Кетаск. Ьез гёс1Й1У181е8. Париж, 1881, ра831т.
Теп Ка(е е( РтЬзШ. Зиг яиеЩиез сгапез сптшек, в Кеу. й'аШКг., 1881, Газе. I.
8оигу. Ье спте е11ез сптте18, в ЫоиуеИе Кеуие, февр., 1882.
ОеШп^еп. ЫеЬег Й1е теИкхИзсН ЕгНеЬип§ ипй Веиг1еПип§ кптша&аЫвсЬег Ба1еп, в ХекзсНг. Г. Й1е §ез. 31гаГгесК18\у., 1881. С. 42.
ОезроЛез. Каррог! виг 1а гёсМуе, в Ви11. Зое. рпзопз. Париж, 1884. С. 123.
Ои Сапе. РитзсНтеп! апй РгеуепИоп оГ спте. Лондон, 1884. С. 4.
гзо 2иссагеШ. I йеИпциепИ. Неаполь, 1886.
АсоИаз. 1x8 йёП1з е1 1ез ретез. Париж, 1887. С. 10.
Веаизз/ге. 1x8 рппЫрез йи Йгок. Париж, 1888. С. 148.
]о1у. 1х спте. Париж, 1888. С. 52 и 73.
Втзу/ап^ег. УегЬгесНеп ипй ХУапзтп, на ЬХ1 Конгрессе немецких натуралистов, Кельн, сент., 1888.
КгосИпе. ЬеКгЬисЬ Йег СеГап§тззкипйе. Штутгард, 1880. II, § 1.
Ргоа1. 1х спте е1 1а реже. Париж, 1894. С. 445.
01пк. 11еЬег (Не Ет1еПип§ йег УегЬгесНег, в 2ек8сЬг. Г. §ез. 31гаГп, 1894. XIV, С. 76.
Минцлов. Ешйе 8иг 1а спгтпа1кё, в РНПозорЫе розШуе, сент. 1880.
Ье Воп. Ьа циезИоп Йез спгтпе1з, в Кеуие рНПозорН., 1881. С. 525.
Ри%На. Ьа рзюо-ЯзЫо^а е Гаууегпге Йе11а зЫепга спггнпа1е, в АГСЫУ. Й1 рзгсН. II, С. 69; Мет. II геа1о й'оггпЫйю. Милан, 1881. С. 39; Мет. К180г§1теп10 ей аууешге йе11а заепга сптта1е. Палермо, 1886. С. 38.
Татазз'ш. СН иШгш з1иЙ1 8и11а сптта1ка, в К1У. зрепт. Й1 Ггеп., 1881. II, С. 198; Мет. Азр1га2ют йе11а тей1с. 1е§а1е тойегпа, 1883. С. 25.
Рог(о. Ьа 8сио1а сптта1е розШуа е Н рго§еПо Й1 пиоуо соЙ1се. Падуя, 1884. С. 8.
Ьисав. А 1осига регате а 1е1 репа1. Лиссабон, 1887.
ЦвЦ. Бег 2\уеск§ейапке 1т 81гаГгесЫ, в 2ек5сЬг. Г. й. 31гаГгесН18\у., III, 1. С. 36. Берлин, 1883; а также Арегди Йев аррПсаНопз йе ГапШгор. спт., в Ас1ев йи Соп§гёз. Брюссель, 1893. С. 95; Мет. 01е рвус1ю1о§15с11еп Сгипй1а§еп йег Кптта1роПИк, в ХекзсНг. Г. §ез. 31гаГп, 1896. С. 477.
МеЛет. Баз РгоЫет йег 31гаГ2итез8ип§, в СепсК18заа1, 1888. № 3—4.
ЗакШез. 1пЙ1У1ЙиаИза1юп йе 1а рете. Париж, 1898. С. 251.
24? РдНпп§. Шо з§иагйо а11е 1зиишопе Й1 Ра1гопа1о йе1 ПЬегаН йа1 сагсеге, в АШ йе1 Соп§г. т1егп. Й1 ЬепеЯсепга а МПапо пе1 1880. Милан, 1882. С. 432.
РокШ. II 8епИтеп1о пе11а заепга йе1 йт11о репа1е, 1882. С. 52—53.
ВасНк. ЕтИ1еПип§ йег УегЬгесНег т У1ег Туреп, в АгсН. Г. ра1Н. Апа1. ипй РНуз., август 1884, а также К1У. Саге., 1885. С. 110.
Кгаихз. Б1е Рзус1ю1о§1е йез УегЬгесНепз. Тюбинген, 1884. С. 227 и след.
ВепеШШ, в Ас1ез йи соп§г. аШНг. спт. Рим, 1887. С. 141; Мет. Эе$ гарроПз еп1ге 1а ГоНе е11а спттаШё. Вена, 1885; Р'ка. Вепей1к1 е 1а пиоуа зсио1а Й1 сНпИо репа1е, в Мопкоге йе1 1пЬ. Милан, 30 ОКТ. 1886.
5/олс///, в Ас1ез йи соп§гёз ап1Нгоро1. спт. Рим, 1887. С. 137.
Магго, в Ас1ез йи соп§гёз апН1Горо1. спт. Рим, 1887. С. 12 и 136; Мет. I сагаНеп йе1 йеИпциепИ. Турин, 1887. С. 434.
Ое Ве11а. Рго1е§отет Й1 ГПозоЛа е1етеп1аге. Турин, 1887. С. 159; Мет, в 1'Апота1о. Неаполь, апрель 1889.
Тор'тагЛ. Ь'ап1Нгоро1о§1е спттеИе, в Кеуие й'АпШп, ноябрь 1887. С. 687.
]о1у. Ье спте. Париж, 1888. С. 52; д'НаиззопуШе. КарроП йапз ГЕпяиё1е раг1етеп1аке виг 1ез е1аЫ. репк., VI, 141—338; Мо(е{. БёрозШоп Йапз 1а тёте Епяиё1е, I, 195.
Саго/а1о. Ьа спгшпо1о§1е. Париж, 1888. С. 89, 90 и 381 и след.; Мет. Ас1ез йи соп§гёз апШг. спт. Рим, 1889. С. 139; Мет. КарроП аи соп§гёз ап1Ьг. спт. Йе Рапз, в 1ез Ас1е8. Лион, 1894. С. 73; Мет. Зиг 1а ЫаззШсаНоп Йез спгтпе18, Йапз 1ез Ас1е8 Йи соп§гёз А.-С. Йе Сепёуе, 1897. С. 145.
Ууегпёз. Сотр1е §ёп. Йе 1а ^зИсе спт. Йе 1838 а 1887. Париж, 1889. Введение.
8ег$1. Ье йе§епага2ют итапе. Милан, 1888. С. 105.
Фойницкий. Учение о наказании в связи с тюрьмоведением. СПб., 1889, И в АгсН. й'ап1кг. спт., май 1889. С. 334.
Ре!тап. 2игескип§Га1п§кек ипй спттаПШ. Доклад конгрессу алиенистов в Веймаре, в Ыеиго1о§18сЬез Сеп1га1аЬг., окт. 1891.
Вопрф. 51опа па1ига1е с!е1 йеНПо. Милан, 1893. С. 37.
Вт'кга. Ьа пГогта розШуа йе11е 8С1епге спттаН. Палермо, 1893. С. 44.
ЗаППаз. Е1 йеНсиеп1е езрапо]. Мадрид, 1896; с!е ()шгоз. Ьаз пиеуаз 1еопаз Йе 1а спттаПйай. Мадрид, 1898. С. 94.
РеШъап. И йеПИо е 1а заепга тойегпа, 1896. С. 339.
Зеуеп. Ь'иото сптта1е, в Мапиа1е Й1 Мей. 1е§. Милан, 1896. 2-е изд. III, С. 1611.
Ктге. Би гб1е Йе 1'тЙ1У1ЙиаМзаиоп йапз Гехёси1юп йез ретез, в Кеуие рёпк., июль 1897. С. 1045.
гб» 2Ипо. ЗсИакезреаге е 1а зс1епга тойегпа. Мессина, 1897. С. 82.
Регпег. Ьез спгтпе1з, в АгсН. й'ап1Ьгор. спт., сентябрь 1898. С. 524.
Ьасазза§пе. МагсНе йе 1а спггппа1кё и т.д., в Кеуие зшспИГ., 28 мая 1881. С. 683.
АгЬоих. Ьез рпзопз Йе Рапз. Рапз, 1881.
8(агке. УегЪгескеп ипй УегЬгесИег т Ргеиззеп. ВегНп, 1884. С. 219.
Могеаи. Зоиуетгз йе 1а ре1ке е1 йе 1а §гапйе КочиеНе. Рапз, 1884. II, с. 439, 441, а относительно воров — того же автора, Ье топйе йез рпзопз. Рапз, 1887. С. 1.
Саггаш/. Эгок рёпа1 е1 зосю1о§1е спттеПе, в АГСЫУ. й'апШгор. спт., 1886. С. 17.
У/г^Шо. Раззапап1е е 1а паШга тогЬоза йе1 йШИо. Рим, 1888. С. 41, 45.
Маийз1еу. Ьа ра1ко1о§1е йе 1'езргк. Париж, 1883. С. 110; Мет. Кетагкз оп спте апй сптта|з, в ,1оигпа1 оГ теп1. 5с., июль 1888, и в ШУ. сагс., 1888. С. 81.
Согге. Ьез сптте1з. Париж, 1889. С. 329 и след.
Со!а}апт. Зосю1о§1а сптта1е. Са1ата, 1889, I, 352 и след. Зегп/соП (Ь'апагсЫа е §Н апагсЫсь Милан, 1889) думал установить тип политического преступника, говоря, что он составляет «среднее между здоровым и безумным человеком». Но его опровергнул ЬавсМ (8сио1а розШуа, 30 сент. 1894. С. 894).
ЬавсМ и ЬотЬгово. Ои йёШ роПИцие, в Ас1ез йи соп§г. Спт. Рим, 1887. С. 37 и 379; Мет. II йеНИо ро1Шсо. Топпо, 1890. С. 1; гл. VIII и IX; Нерв. Ьез ге§1С1Йез. Лион, 1890; Натоп. Ьез Ноттёз е1 1ез 1Иёопез йе ГапагсШе. Париж, 1893; Мет. Ьа рзус1ю1о§1е йе ГапагсЫз1е-зос1аПз1е. Париж, 1895; СИ Маев1ге. ЗоЫаПзто у апагчшзто еп ге1асюп соп 1а сптшаПйай, в Кеу. §еп. йе 1е§1з1. у^пзргий., дек. 1894 и январь 1895; БаПета^пе. АпагсЫе е1 гезропзаЫПгё. ВгихеПез, 1885; Уап Нате!. Ь'апагсЫзте, в Ас1ез йи Соп§гёз А. С. Сепёуе, 1897. С. 111 и 253; ЬотЬгово. СИ апагсЫсь 2-е изд. Турин, 1895; ЗегпкоИ. Ь'апагсЫа е §Н апагсЫсь Милан, 1894; ЬавсМ. Ь'апагсЫа §Н апагсЫс1 е 1а 5сио1а розШуа, 30 сент. 1894; Ргоа!. Ьа спгшпаШё ро1Шчие. Париж, 1895; Уеп(ип. Ке§1С1Й1 е апагсЫс1, Са1апгаго, 1895; Реггего. СП иШгш а11еп1а11 апагсЫс1 е 1а 1ого гергеззюпе, в К1Гогта зос1а1е, 1895, I, с. 11; Кеннан. Ьез рпзоптегз роИНциез еп Киз81е. Сепёуе, 1896; Бе Уеу%а. Апагчшзто у Апагцшз^аз. Ез1исПо Йе ап1Кгоро1о§1а сптта1, в Апа1ез йе1 Оераг!. N32. йе Н1§1епе. В.-Аугез, сент. 1897; 8егпкоП. I йеНпчиепН апагсЫсь Рим, 1899.
ЬотЬгово. Ь'иото йеПпчиеп1е. 5-е изд. Турин, 1897. Т. I и II. Даже биосоциальная классификация преступников, предложенная мной, была принята почти единогласно всеми уголовными антропологами и социологами, как это можно видеть, читая новейшие из их произведений: КигеНа. ЫаШгёезсЫсНе йез УегЬгесИегз. 31ии§аг1, 1893. С. 262; Упеков йе Сав(го. А поуа езсо1а репа1. Кю-йе-.1апе1го, 1894. С. 127; РаоШса. Ваз1 поуе йе1 йтПо Й1 ришге, 1896. С. 145; Воппапо. И йеНпчиеп1е рег раззюпе. Топпо, 1896; МоНа. ОаззШсасю йоз спттозоз. 3. Раи1о, 1897. С. 18; 0((о1еп§1 еГ Ковв!. ОиесепЮ спттаН. Топпо, 1898. С. 212—213; Апро1е11а. Мапиа1е Й1 ап1гор. спт. Милан, 1898. С. 273; АИопМапиа1е Й1 роП21а зс1еп1Шса. Милан, 1899. С. 260.
<< | >>
Источник: Ферри Э. . Уголовная социология . Сост. и предисл. В.С. ОБНИНСКОГО. — М.: ИНФРА-М,2005. — VIII, 658 с. — (Библиотека криминолога).. 2005 {original}

Еще по теме III Естественная классификация преступников. — Преце-денты. — Преступники привычные и случайные. — Пять основных категорий: преступники помешанные, прирожденные, привычные, случайные, по страсти. — Их различия. — Относительные количества их. — Другие классификации. — Выводы.:

  1. VI Душевнобольные преступники и приюты для них. — Прирожденные преступники, смертная казнь, ссылка, заключение на неопределенное время. — Система одиночного заключения как одно из заблуждений XIX века. — Работы на воздухе в земледельческих колониях. — Привычные преступники. — Случайные преступники и злоупотребление краткосрочным лишением свободы. — Преступники по страсти, их относительная безнаказанность.
  2. V Банкротство классических систем наказания и позитивная система репрессивной социальной обороны. — Основные принципы системы обороны. — I. Заключение на неопределенное время с периодическим пересмотром приговоров. — II. Возмещение ущерба как функция государства. — Применение оборонительных мер сообразно с категориями преступников в противоположность классическому единству наказания. — Общие черты различных заведений для заключения преступников.
  3. I Влияние новых данных биологии и уголовной социологии на новейшие уголовные законы (параллельные наказания — увеличивающие и уменьшающие вину обстоятельства — приюты для умалишенных преступников; особый порядок производства дел о малолетних преступниках. Меры против рецидивистов. — Реакция против краткосрочного заключения).
  4. Организованный несоциальный преступник
  5. Дезорганизованныи асоциальный преступник
  6. Поведенческие индикаторы – «автограф» преступника
  7. Психологический профиль преступника – ограничение круга подозреваемых
  8. VII Свойства деяния и действующего лица, общественные условия. Нарушенное право. Определяющие мотивы. Антропологические категории преступников. Практический пример. — Покушение и соучастие. — Классический византизм и правосудие по взглядам позитивистов.
  9. 3.3. История и практика разработки поискового психологического портрета преступника в России
  10. 2.3. Поисковый психологический портрет преступника, убившего 34 американки