<<
>>

II Главные возражения против антропологических данных. — Метод исследования. — Научные предположения. — Разногласие данных. — Признаки преступности, даже у честных людей. — Историческая и антропологическая изменчивость понятия преступления. Его определение. — Преступный тип. — Происхождение и природа преступности.


11. Предоставляя работам полемического характера, уже изданным отдельно, отвечать пристрастной критике или на возражения, вызванные исключительно традиционными философскими и юридическими взглядами18, мы считаем тем не менее необходимым изложить здесь основные возражения чисто научного характера, которые делались иногда отдельными критиками, а иногда несколькими сразу в чисто научном духе против метода и общих выводов уголовной антропологии.
Эти возражения касаются следующих пунктов:
Метода, применявшегося к изучению преступников.
Научных предпосылок уголовной антропологии.
Качественных и количественных разногласий в данных уголовной антропологии.
Наличности преступных черт у непреступных людей, с одной стороны, у сумасшедших непреступных и вообще у дегенератов — с другой.
Исторической и антропологической неопределенности понятия преступления.
Отсутствия антропологического типа преступника.
Разногласий в научном определении происхождения и природы преступности.
12. Были сделаны два критических замечания относительно метода, применяемого к изучению преступников: указывалось на незначительность числа лиц, подвергшихся исследованию, и на неточность, допущенную при сравнении преступников с нормаль-ными индивидами.
Что касается первого замечания, то наши противники наконец отказались от него. Уже в 1893 г. Ломброзо, сложив числа исследованных антропологами с одной только биологической стороны преступников, получил внушительную цифру в 54 тыс. для преступников, сумасшедших и нормальных индивидов19.
Не говорю уже о том, что цифра эта была бы еще выше, если бы были приняты в расчет и те преступники, которые изучались исключительно с психологической стороны, по истории их процесса и судебно-медицинским экспертизам, а также то, что после 1893 г. она еще возросла.
Если, несмотря на этот огромный исследованный материал, нам скажут, что число это еще очень незначительно по сравнению с сотнями тысяч преступников и что, следовательно, оно не отвечает закону больших чисел, то мы многое могли бы ответить.
Во-первых, непризнание значения так называемых «изолированных фактов» — не что иное, как метафизический предрассудок. В природе нет изолированных фактов, потому что каждый из фактов, так называемых, является показателем и симптомом системы причин и законов. В самом деле научные открытия всегда рождаются из внимательного наблюдения отдельных фактов, обыкновенно называемых случайными или исключительными. Рюмелин справедливо замечает, что секрет крупных успехов, достигнутых естественными науками, заключается в следующем правиле: «в природе всякий отдельный случай может служить типом»20.
Во-вторых, мы можем напомнить применимый к положениям антропологии биологический закон, который, на мой взгляд, должен стоять в связи с законом больших чисел, а именно закон, по которому биологические данные, имеющие наибольшее значение, подвержены наименьшим колебаниям21. Было бы легко подтвердить это многими примерами; так, достаточно указать, что длина руки может различаться у нескольких лиц на несколько сантиметров, а разница в ширине лба может достигать лишь небольшого числа миллиметров22.
Отсюда вытекает тот очевидный вывод, что в антропологических исследованиях потребность в больших числах находится в прямом отношении с изменчивостью изучаемых признаков или в обратном отношении с их биологическим значением.
Поэтому, хотя осуждение той поспешности, с которой многие антропологи, особенно в первые моменты существования науки, делали свои выводы, опираясь на очень незначительное число наблюдений, не вполне лишено основания, однако закону больших чисел должно быть дано гаИопаЬИе оЬзедишт.
В самом деле закон этот не указывает нам, с какого именно момента наблюдения начинают приобретать решающее значение, а следовательно, и ценность его вполне относительная; он означает лишь, что 100 наблюдений менее важны, чем 1000, а не то, что они не имеют никакого значения. Он не говорит даже, что 1000 наблюдений значат в 10 раз больше 100. Положительную ценность вывод начинает приобретать с первых же наблюдений, и эта ценность возрастает, но в убывающей прогрессии с увели-чением их числа. Необходимость больших чисел зависит от различной изменчивости изучаемых элементов23; так что если бы эти элементы были вполне неизменны, то достаточно было бы изучить один из них для того, чтобы сделать вывод относительно всех24. Так, Кетле был убежден, что нет надобности производить антропометрические исследования на большом числе лиц для изучения тех признаков, границы изменчивости которых наиболее незначительны; Брока, например, определяет в «20 число субъектов типичной серии» для краниологических и антропометрических исследований25, а Дюркгейм справедливо замечает вместе с Бэконом, что неверно, будто «наука может устанавливать законы, лишь рассмотрев все факты, к которым они относятся»26.
Так как в уголовной статистике, наоборот, границы эти шире, то было признано, как мы увидим ниже, что выводы Кетле были преждевременны, потому что они относились к очень незначительному числу лет; но это обстоятельство нисколько не противоречит сказанному выше, а наоборот лишний раз его подтверждает.
Наконец мы можем привести следующее решающее соображение: мы имеем право предполагать, что сделанные нами позитивные выводы истинны до тех пор, пока нам не представлены доказательства обратного — доказательства, заключающиеся не в абстрактных силлогизмах или неопределенных рассуждениях, а в других столь же позитивных выводах, добытых из равного или более значительного числа наблюдавшихся фактов.
Но мы видим, наоборот, что выводы уголовной антропологии постоянно подтверждаются и только подтверждаются всякий раз, как проверяют на живом материале антропометрические данные, сравнивая преступников с непреступными людьми. Недавно Винклер и Берендс применили дифференциальное счисление к антропометрическим данным, относящимся к нормальным индивидам и к преступникам, и математически доказали, что эти данные образуют две совершенно различные группы, соответствующие тому действительному и глубокому различию в антропологическом типе, какое наблюдается у индивидов разных рас; таким образом, они подтвердили то, что было указано мной, а именно что «несмотря на крупные этнические различия, наблюдаемые в разных областях Италии, часто мы находим больше разницы между убийцами и нормальными людьми одной и той же провинции, чем между нормальными индивидами различных и удаленных друг от друга провинций». Так, например, относительно вместимости черепа, фронтального диаметра, фронтального показателя, диаметра челюстей, развития лицевой части мы наблюдаем больше различий между убийцами Неаполя, Калабрии, Сицилии и солдатами тех же провинций, чем между солдатами этих южных областей и солдатами Ломбардии и Венеции27.
Другое возражение против метода уголовной антропологии касается сравнения преступников с нормальными людьми; сравнение это упрекают в неточности, получающейся частью вследствие разницы в числе индивидов в обеих исследуемых сериях, частью вследствие разницы в их личных условиях.
Что касается разницы в числе, то у многих криминалистов- антропологов ее нет; так, если, например, Марро сравнивал 500 преступников со 100 нормальными людьми, то я могу напомнить мои исследования над 700 преступниками, 711 солдатами и 300 сумасшедшими, и в особенности общие цифры, полученные Ломброзо, в которых мы видим почти полное равенство между числом наблюдавшихся преступников и сумасшедших (приблизительно 27 тыс.), с одной стороны, и числом нормальных людей (приблизительно 25 тыс.) — с другой.
Для того чтобы оправдать бездействие международной комис-сии, назначенной парижским конгрессом для сравнительного изучения преступников и нормальных людей, Мануврие дошел до того, что представил брюссельскому конгрессу доклад, в котором путем силлогизмов доказывал невозможность «сравнительного изучения преступников и непреступников» (Ас1ез йи Соп%гез Ап(. сг. ВгихеПез, 1893. Р. 171), хотя это изучение, наоборот, производится ежедневно антропологами-криминалистами.
Более серьезным является другой упрек, делаемый сравнению преступников с честными людьми, именно касающийся случаев, когда исследуемые принадлежат к различным социальным классам. Действительно, уже указывали, что для того чтобы получить серии менее разнородные, сравнение должно делаться между индивидами одного и того же класса. Но этот несовершенный способ сравнения не применялся в большинстве уголовно-антропологических исследований: так, например, Ломброзо, Оттолен- ги, Тарновский и др. исследовали непреступных и преступных людей, принадлежащих к одним и тем же классам, и тем не менее они получили столь же решительные результаты. То же самое я могу сказать и относительно моих исследований преступников, с одной стороны, и солдат — с другой, исследований, подробно изложенных мною в ОтШШо, причем я сравнивал между собой лиц, происходивших из одних и тех же провинций и принадлежавших в большинстве случаев к одним и тем же классам, то есть к классу рабочих или крестьян. Более того, сравнивая солдат с преступниками тех же провинций, мы имеем особенно пригодные для сравнения элементы, так как солдаты представляют собой дей-ствительно нормальный тип лиц, принадлежащих к народным массам, то есть такой контингент лиц, из которого исключены патологические элементы.
Кроме того, я дополнил эти сравнения исследованием сумасшедших, образующих третий контингент лиц, из которого совершенно исключены нормальные люди и который поэтому представляет второй член для сравнения, диаметрально противоположный типу здорового и нормального человека и, следовательно, могущий служить при сравнительном изучении преступников пригодным средством для поверки.
13. При взаимной связи и зависимости естественных явлений уголовная антропология принуждена основываться на самых об-щих и прочных выводах биологических и естественных наук, изучающих явления, менее сложные и, следовательно, предшествующие преступлениям в общем порядке явлений, на выводах наук, изучающих явления космические, физические, химические, биологические, зоологические, а также и явления общей антропологии; уголовная же социология, в свою очередь, принуждена присоединить к этому основанию из общих научных положений другие положения более сложного порядка, добытые из общей социологии.
Поэтому все возражения относительно научных предпосылок уголовной антропологии могли бы действительно затронуть эту науку лишь в том случае, если бы ее сторонники заимствовали у физических и биологических наук только некоторые частные положения.
Но когда во имя старых, более или менее замаскированных идей относительно свободы воли, явно или скрытно лежащих в основе всех других упреков, делаемых нам спиритуалистами и спиритами классической школы уголовного права, когда во имя этих идей выступают с возражениями против применения экспериментального метода в нравственных и социальных науках, против закона всеобщей и биологической эволюции, против физи-ческого, психологического и социального детерминизма, против относительности нравственности и права как исторических продуктов социальной эволюции и пр., тогда полемика является лишь потерей времени, потому что всякий спор бесполезен и тщетен, когда противники не согласны даже в основных принципах науки и философии. К числу таких противников относятся между прочим йе АгатЬиги, Вгиза, Ргоа1, РеШцап.
Впрочем, в последнее время и лицо, заявившее себя сторонником естественной или монистической философии, оспаривало научные предпосылки антропологии, в особенности следующие три основные пункта: 1) связь между физической и нравственной природой человека; 2) генетическую связь между органами и функциями; 3) связь между мозгом, интеллектом и нравственностью28.
Колаянни более чем 90 страниц посвятил отрицанию этих взаимных отношений, при отсутствии которых была бы совершенно невозможна никакая биологическая, психологическая или социальная наука. Подобное отрицание я могу объяснить себе лишь как проявление скрытого спиритуализма, с которым мне приходилось встречаться и у других критиков, мнимых позитивистов или сторонников экспериментального метода, на самом же деле мистиков и метафизиков вроде, например, Тарда.
Что состояния организма влияют на нравственное поведение индивидов, доказано мириадами клинических фактов, из которых достаточно напомнить о постоянных и неизбежных изменениях в нравственных свойствах, вызываемых алкоголем и констатированных клиникой. Можно было бы привести и другие примеры, как-то влияние известных атмосферных условий на нервную раз-дражимость и вследствие этого на характер и чувства индивидов. Одним из наиболее известных примеров этого рода является тот факт, что когда в американских пампасах ветер дует в известном направлении, он странным образом возбуждает жителей этих местностей и весьма заметным и удивительным образом увеличивает среди них убийства и драки. Всем известно также, что известный пищевой режим изменяет физиологическое, интеллектуальное и нравственное состояние человека, точно так же, как и других животных. Я приведу здесь лишь одно свидетельство, к которому нельзя отнестись с недоверием, так как оно продиктовано живой действительностью, а не каким-нибудь научным предубеждением. Гарибальди, рассказывал об американских всадниках, никогда не щадивших упавших или раненых врагов, пишет: «Постоянное употребление исключительно мясной пищи и привычка проливать ежедневно кровь быков являются, вероятно, причиной того, что они столь легко совершают убийства»29. Нельзя забывать также о тех матерях, которые, будучи очень нежно привязаны к своим детям в промежутках между менструациями, истязают, а иногда убивают их во время этих отправлений их организма. Не страдают ли они аномалиями, быть может, еще неизвестными биологу, но имеющими тем не менее решающее влияние на их нравственное состояние? Как объяснить также изменения характера, следующие за известными поранениями головы, случаи морального выздоровления, например, после трепанации черепа, освобождающей мозг от патологического действия какой-нибудь остеомы или опухоли, или тоже моральные выздоровления у некоторых женщин, теряющих свои вредные инстинкты после экстирпации яичников?
Не рассматривая здесь с экспериментальной точки зрения всех выводов Колаянни, насквозь пропитанных духом анимизма, я скажу лишь относительно второго пункта (генетическая связь между органом и функцией), что если орган влияет на функцию, то и обратное влияние не менее несомненно. Человек может хо-рошо бегать, если у него сильные и хорошо развитые легкие, и обратно, упражнение в беге при таких органических условиях увеличит у него развитие легких. Можно признать также, хотя, конечно, не безусловно, что медицина может пользоваться и вли-янием нравственной стороны на физическую через посредство внушения и других нервных, но не мозговых явлений30. Можно допустить еще заключение Вундта, что «физическая эволюция яв-ляется не причиной, а скорее следствием психической эволюции». Его можно допустить не только потому, что оно лишено абсолютного характера, а указывает лишь на преобладание психического элемента — на мой взгляд и это лишено основания, — но и потому, что оно может быть понимаемо в том смысле, что отправление функции в различных условиях среды влияет путем обратного действия на развитие и даже на превращения органа; и наконец потому, что у самого Вундта это утверждение было смягчено в последнем параграфе «о психофизической точке зрения», который начинается следующими словами: «психофизическое исследование должно опираться на следующее, всюду подтверждаемое опытом положение: в нашем сознании не совершается ничего такого, что не имело бы своей чувственной базы в определенных физических процессах»31.
Но утверждать, как это делает Колаянни, без всяких ограничений, безусловно, что «функция создает орган», на мой взгляд, нелепо с логической точки зрения и неверно фактически, так как это равносильно утверждению, что функция может существовать раньше соответствующего органа, который она должна создать! Поистине это значит идти дальше старого спиритуализма, который, насколько мне известно, никогда не доходил до утверждения, что душа создает тело!
Что же касается третьего пункта (связи между мозгом, интел-лектом и нравственностью), то биологические науки делают относительно его следующий вывод, принимаемый уголовной антропологией: головной мозг является, бесспорно, органом мышления, но объем мозга, хотя и имеет первостепенное значение, однако не является единственным и исключительным фактором психического развития индивида32.
Возражения против предпосылок, добытых уголовной антропологией из современных биологических наук, возникли, очевидно, из неовитализма, появившегося кое-где в Германии, и из неомистицизма, приведшего к провозглашению банкротства науки; направления эти созданы политико-социальной реакцией против возрастающего движения современного пролетариата, и я уже опровергал их33. Впрочем, у этих возражений есть и более близкая, определяющая их причина, а именно предвзятая идея наших противников, желающих видеть в преступности следствие одних только социальных факторов и потому стремящихся при помощи силлогизмов всячески исключить факторы биологические.
Но если даже предположить, что вся современная биология соткана из заблуждений, у меня все-таки остается в виде аргумента факт, который я могу противопоставить всем рассуждениям противников уголовной антропологии и который может служить неопровержимым ответом на все их кабинетные возражения. Факт этот следующий. Мы, антропологи, умеем в тюрьмах и сумасшедших домах отличить по телесным признакам, особенно в резко выраженных случаях, прирожденного убийцу от остальных преступников, руководствуясь данными, которые изложены мной в другом месте и к которым мы пришли не путем абстрактных рассуждений, а путем изучения одного за другим 1711 индивидов — здоровых, душевнобольных и преступных. И для меня, сторонника позитивного метода, один этот факт имеет больше значения, чем 100 томов рассуждений наших противников: его достаточно, чтобы доказать истинность уголовной антропологии и действительное существование преступного типа, несмотря на все ошибки в деталях, которые, конечно, встречаются здесь, как и в других естественных науках, и несмотря на все полемические ухищрения наших противников. Когда я исследовал одного за другим 700 солдат сравнительно с 700 преступниками, то однажды передо мной и перед врачом, присутствовавшим при этом исследовании, предстал солдат с ясно выраженным типом при-рожденного убийцы, с огромными челюстями, с чрезвычайно развитыми височными костями, с бледным и землистым цветом лица, с холодной и свирепой физиономией. Хотя я и знал, что в армию не допускаются лица, осужденные за важные преступления, я все-таки рискнул сказать майору, что человек этот, должно быть, убийца. Немного спустя на мои косвенные вопросы этот солдат ответил, что он отсидел 15 лет в тюрьме за убийство, совершенное им в детстве. Майор посмотрел на меня с большим удивлением, а я сказал себе: «Пусть теперь критики, никогда не производившие исследований самого преступника, рассуждают без всякого толка о том, что уголовная антропология не обоснована!».
Точно так же в 1889 г. в исправительном заведении в Тиволи директор сказал нам, что в нем содержатся лишь маленькие бездельники и нет детей, осужденных за важные преступления; тем не менее я указал моим ученикам, среди которых находился Си- геле, на одного мальчика с необыкновенно развитыми клыками и другими признаками вырождения как на прирожденного убийцу. После расспросов выяснилось, что он находится здесь временно, что он послан в Сепега1а в Турин для отбытия наказания за то, что в возрасте 9 лет убил своего маленького брата, размозжив ему голову камнем.
В Париже, в убежище св. Анны, во время уголовно-антрополо-гического конгресса, в присутствии Тарда, Лакассаня и Бенедикта я отличал по очертаниям головы среди дегенератов, показанных нам Маньяном, насильников (убийц) от воров.
В пенитенциарии в Чевитавеккия, в то время, как уже собрались покинуть один дортуар, думая, что в нем нет ни одного характерного типа, который можно было бы показать студентам, я указал на одного каторжника, представлявшего типа разбойника-убийцы. Когда мы его подозвали к себе, он нам объяснил, с некоторой заминкой, что он «предводитель разбойников Кар-бон»34.
Правда, противники уголовной антропологии после посещения тюрем и сумасшедших домов утверждают, что они не нашли у преступников специфических черт; но это доказывает лишь, что они не умели их искать, что, будучи более юристами, чем антропологами, они не обладали ни достаточными знаниями, ни научным опытом. Вот красноречивый пример. Профессор Канони- ко, стоящий, без сомнения, вдали от антропологических исследований и убежденный сторонник классической школы, но свободный от предубеждений, вызываемых полемикой, написал следующее в своем отчете о «беглом посещении некоторых европейских тюрем»: «Я не фаталист, но когда я увидел нескольких рецидивистов уже зрелого возраста, собранных в одной камере Брухзальской тюрьмы, я сказал себе: что бы ни делали, эти люди останутся всегда мошенниками. На их внешности лежал ясный отпечаток неуравновешенности их нравственных свойств»35.
14. Теперь мы перейдем к качественным и количественным разногласиям в уголовно-антропологических данных. Это возра-жение совершенно незаслуженно повторялось на все лады и с большим обилием более или менее точных указаний, а поэтому о нем нужно сказать несколько слов, хотя в недавнее время от него почти отказались благодаря все более методичным исследованиям по уголовной антропологии.
Во-первых, в положениях всякой естественной науки, особенно же в науках биологических, в которых сложность изучаемых явлений необыкновенно возрастает, можно найти множество качественных и количественных противоречий. Физиология и ана-томия — бесспорно, позитивные и плодовитые науки, а между тем сколько различий во взглядах разных исследователей на каждый наблюдаемый ими факт, начиная с запутанной проблемы о локализации в мозговых центрах и кончая скромным вопросом о числе костей в скелете человека!
Почему же это разногласие по частным вопросам должно быть смертным приговором для одной лишь уголовной антропологии, которая в этом повинна не больше и не меньше, чем всякая другая биологическая наука, и которая возникла так недавно?
Здесь, как я уже говорил, особенно ясно обнаруживается недостаток экспериментальных знаний у кабинетных критиков, аргументирующих на основании данных, добытых из фактов, но ни разу не установивших лично ни одного из этих данных. Вполне понятно, что человек, привыкший к логическим конструкциям, желает, чтобы числа, полученные из антропологических наблюдений, были согласованы друг с другом, совпадали бы когда нужно, были бы хорошо размещены и симметричны; действительно, таковы необходимые условия всякой хорошей априорной системы. Но совершенно невозможно, чтобы мир фактов, столь сложный и разнообразный, можно было бы в каждой серии наблюдаемых преступников и в различных сериях при сравнении их между собой правильно выразить в соответствующем количестве окончательных чисел, математически согласованных друг с другом. Таким образом, то, что в глазах критика, оперирующего силлогизмами, является недостатком, для натуралиста наоборот служит доказательством, что эти данные не приспособлены к предвзятым идеям антрополога, а точно воспроизводят многочисленные формы природы во всем их разнообразии. Вот почему мы всегда за-щищали необходимость избегать односторонних взглядов при изучении преступника и преступления и, наоборот, необходимость исследовать все самые разнообразные проявления личности и деятельности, органические и психические, физические и соци-альные, которые, естественно, не могут быть формулированы в идентичных и вполне согласованных цифрах, выражающих точное процентное отношение, если только мы не подвергнем их искусственной обработке.
Это еще не все; часто случается, что различия в выводах у отдельных исследователей только кажущиеся и могут быть согласованы между собой экспериментальным путем. По этому поводу я должен отметить в методе, применявшемся некоторыми кри- миналистами-антропологами, два недостатка, не замеченные на-шими критиками, но вносящие разногласия и противоречия, не соответствующие действительности36. Первый из этих недостатков следующий: для того чтобы определить вместимость черепа преступников, измеряли череп, оставляя в стороне рост и возраст субъекта, тогда как между различными антропологическими признаками существует постоянная связь. Так, например, вмести-мость черепа находится всегда в связи с возрастом и особенно с ростом, точно так же ширина челюсти и лба находится в связи с более или менее широкой формой черепа, то есть с головным указателем, и т.д.; все это выяснено в моем исследовании об убийстве. Отсюда следует, что разногласие тут мнимое и не существенное, а может зависеть от различия в росте и возрасте у разных серий изучаемых черепов.
Второй недостаток, приводящий к видимым разногласиям, не чуждый и Марро, состоит в том, что при изучении преступников не обращалось внимания на то, какой из основных типов преобладал в сравниваемых сериях — тип ли прирожденного преступника с преобладанием биологического фактора или тип случайного преступника с преобладанием, наоборот, факторов социальных. Действительно, вполне очевидно, что если обратить на это внимание, то при изучении серии прирожденных преступников, каковы бы ни были преступления, за которые они осуждены, мы встретим гораздо больше биологических аномалий, чем при изучении серии преступников случайных.
Таким образом, объективная и согласная с законом классификация, как, например, установленная Марро, размещающая преступников по кахегориям, смотря по характеру их преступлений, не является лучшей; гораздо важнее для криминалиста-антрополога, пользуясь субъективным и психологическим критерием и даже данными относительно рецидива, распределить преступников по их основным различиям на субъектов, у которых берут верх прирожденные наклонности, и на субъектов, у которых преобладающую роль сыграло влияние среды.
У нас есть даже красноречивые примеры, показывающие, как эти разногласия постепенно исчезают, особенно благодаря применению метода серий. Это мы видим на вопросе о вместимости черепа; как уже установлено, у преступников по сравнению с нормальными людьми при равных условиях возраста, роста, местности и пр. мы встречаем необыкновенно часто или слишком маленькие, или слишком большие головы. Наиболее характерным примером односторонней и поверхностной критики, обращенной по этому поводу к уголовной антропологии, являются некоторые возражения частного характера, вызванные единственно привычкой упускать из виду другие признаки, характеризующие преступников. Одно из этих возражений было высказано Тардом, а после него легкомысленно повторялось без конца некоторыми другими нашими критиками как бы для того, чтобы подтвердить Тарду истинность его рассуждений о заразительности подражания в социальной жизни. Тард говорит: «Женщины обнаруживают поразительное сходство с прирожденным преступником, что не мешает им быть в четыре раза меньше наклонными к преступлению, чем мужчины, и, я мог бы даже прибавить, в четыре раза больше наклонными к добру. Они более прагматичны, чем мужчины, и в то же время (по Топинарду) череп у них меньше и мозг легче, даже при одинаковом росте, а в формах их мозга есть не-что детское и эмбриональное; они менее ловки, между ними чаще встречаются левши и лица, одинаково владеющие обеими руками; нога у них более плоска и менее дугообразна, наконец, у них менее развита мускульная сила и они вполне лишены бороды, но зато обильно снабжены волосами. Все это признаки, отличающие преступника. Кроме того, они отличаются тщеславием и непредусмотрительностью, двумя свойствами, по мнению Ферри, преобладающими у преступников; наконец, мы видим тут то же бесплодие в области творчества, ту же наклонность к подражанию, то же кроткое и ограниченное упорство воли. Но, взамен того, женщина в высшей степени добра и сердечна, и одного этого различия достаточно было бы, чтобы перевесить все предшествующие общие с преступниками черты. Кроме того, она привязана к своим семейным традициям, к своей религии, к своим национальным обычаям и уважает общественное мнение. Этим она тоже глубоко отличается от преступника, хотя у последнего часто встречаются различные суеверия, и, наоборот, это ее сближает с дикарем, с хорошим дикарем, на которого она действительно похожа гораздо больше, чем на преступника»37.
Колаянни, воспроизводя это возражение довольно подробно, в заключение говорит: «Мы должны согласиться с тем, что эти противоречивые свойства являются наиболее странными из всех и достойно дополняют ряды противоречий уголовной антропологии» (I, 299).
Всем этим нападкам 5ег%1 противопоставил остроумные и едкие ответы; он признал научную верность утверждений Тарда относительно характерных особенностей женщин и того факта, что эти особенности у них общи с дикарями; но он указал, что в этом рассуждении Тарда есть маленький коренной недостаток, а именно что в нем не принимается в расчет как элемент для сравнения различие полов... Вот его вывод: «Женщина не есть факсимиле дикаря или доисторического человека; но, как и ее предки, она обладает свойственными ей половыми признаками, путем наследственной передачи она получила и связанные с ними наклонности. Это вторичные половые признаки, как сказал бы Дарвин, они общи как женщинам дикарей, так и женщинам цивилизованных народов, а Тард их принял за признаки атавистические»38.
Это не все; мы могли бы заметить, что «если женщина в обществе дает очень незначительную цифру преступлений, то зато в проституции широко сказывается специальная для ее пола форма вырождения»; но здесь нам приходится повторить еще раз, что преступление не является следствием исключительно биологических свойств, а есть результирующая этих свойств и взаимодействующих с ними физических и социальных факторов. Таким образом, если глубоко различная среда, в которой живет женщина, служит у нее противовесом влиянию биологических факторов, то это отнюдь не подрывает положений уголовной антропологии относительно естественного генезиса преступления, потому что генезис этот, повторяю еще раз, вовсе не столь односторонний, узкий и исключительно органический, как упрямо продолжают утверждать наши критики для удобства своей полемики.
Колаянни делает нам другое возражение того же рода, утверждая, что «современный человек не отличается от доисторического человека своими основными морфологическими свойствами в пределах одной и той же расы, из чего можно вывести, что физическая эволюция не идет параллельно с эволюцией морально-физической» (Ор. сИ., I, 323).
Не входя здесь в подробный разбор тех частных фактов, которые опровергают его положение и отличаются от приводимых им фактов, мы можем ответить ему, как всегда, что само основание его возражения непрочно, потому что односторонне.
Что органические расовые черты очень стойки, это всем известно: в Апулии откапывают финикийские черепа с такими же общими признаками, как и черепа современных жителей этой области; можно привести тысячу подобных примеров. Но разве не столь же устойчивы и психические черты расы, особенно же черты основные? Так, современные французы вполне соответствуют тому, что пишет о психологии галлов Юлий Цезарь, а немцы — описанию германцев, сделанному Тацитом39; также и в нашей области я объяснил в значительной мере меньшую преступность восточной Сицилии по сравнению с западной, и Апулии по сравнению с соседними местностями тем, что сохранились этни-ческие свойства, частью органические, частью психические, тех греческих элементов, которые населяли эти страны40.
Итак, между органической и психической эволюцией нет раз-ногласия; не говоря уже о том, что понятие органической эволюции должно обнимать не одни внешние морфологические признаки, как у Колаянни, но также и признаки гистологические и физиологические.
Более того, каким образом чисто умозрительным путем можно прийти к сделанному Колаянни выводу, когда мы знаем, что самые важные биологические элементы подвержены наименьшим изменениям, но что, у/се уегза, эти ничтожные изменения дают гораздо большие результаты, чем более значительные изменения других элементов? Если у одного человека ноги на 20 сантиметров длиннее, чем у другого, то это обстоятельство очень мало влияет на общее органическое и психическое развитие того и другого. Но если у одного человека будет лишь на один кубический сантиметр больше мозга, чем у другого, конечно, при прочих равных условиях, то влияние этого факта будет очень значительно и заметно, особенно на их психическом и общественном состоянии.
Да и вообще, когда какая-либо гипотеза, как гипотеза Дарвина или Спенсера, объясняет 990 фактов из 1000, то нельзя на том основании, что 10 фактов остаются не вполне объясненными, делать вывод, что один факт значит больше, чем 100 теорий, выведенных из других фактов. Прежде чем отрицать эти гипотезы, надо посмотреть, не приводят ли данные 10 фактов лишь к дополнению их, потому что часто случается, что такие факты не согласуются лишь с той узкой и несовершенной интерпретацией, которую критики желают дать гипотезам.
Я, например, могу привести другой факт, который я нашел, изучая преступников, — факт, столь тесно связанный с законами эволюции, что мне необходимо привести его здесь и прибегнуть к заимствованию из моей работы ОткШ'ю, где мной приведено много подобных фактов. Известно, что от млекопитающих до человека, а в человечестве от низших рас до высших наблюдается соотносительность в развитии черепа и лица, причем лицевая часть (от бровей до подбородка) уменьшается при возрастании емкости черепа. Достаточно, например, взглянуть на голову лошади и на голову человека для того, чтобы увидеть, что лицевая часть у первой занимает две трети и оставляет лишь одну треть для полости черепа, а у человека от бровей до самой верхней части головы мы наблюдаем почти такое же расстояние, как от бровей до подбородка. У дикарей же наблюдается — если оставить в стороне неизбежные исключения, — что развитие лицевой части огромно по сравнению с развитием черепа; это наблюдается также у идиотов микроцефалов, представляющих бесспорно атавистическое возвращение к низшим породам (чтобы убедиться в этом, достаточно увидеть хотя одного из них — я видел их в Турине, — а не довольствоваться кабинетными рассуждениями). У цивилизованных рас вообще, а в пределах этих рас у наиболее интеллигентных и наиболее нравственно развитых индивидов относительная величина лицевой части становится значительно меньше и, кроме того, уменьшается размер челюстей...
В ОтШШо я дал объяснение этому факту, оспаривая сомнения Спенсера относительно биологического значения его: как бы то ни было, я нашел у преступников по сравнению с нормальными людьми чрезмерное развитие лицевой части сравнительно с черепом.
Что же значат перед столь красноречивым фактом, даже если он единственный, кабинетные силлогизмы или длинные списки мелочных противоречий в том или ином антропологическом выводе! Не говоря уже о том, что Колаянни в конце концов принимает самую выдающуюся гипотезу уголовной антропологии, утверждая, что преступление есть продукт психического атавизма, а вполне очевидно, что психическому атавизму соответствует атавизм органический.
Наконец, разве над всеми разногласиями в мелочах в каждом из данных уголовной антропологии не выносится один постоян-ный и бесспорный факт, а именно что все лица, научно изучавшие преступников сравнительно с нормальными людьми, даже те, которые отвергают отдельные положения итальянской позитивной школы (как Не&ег, ВогсНег, Мапоиупег, Рёгё, МопН и пр.), всегда находили у преступников бесспорные признаки даже органической недоразвитости?
Мы познакомимся ниже с теми объяснениями, которые были или могут быть даны этим аномалиям. Но достаточно одного этого согласия в основном пункте, чтобы лишить научного значения все возражения, в которых отмечаются противоречия в подробностях различных исследований по уголовной антропологии.
15. Мы подошли теперь к другому очень распространенному возражению против уголовной антропологии: указывают на то, что аномалии, особенно органического характера, встречаются не только у преступников, но, с одной стороны, и у честных людей, а с другой — у непреступных сумасшедших и вообще у дегенератов. Возражение это, конечно, является более серьезным, чем предшествующие, потому что оно более позитивно; при этом оно связано с двумя дальнейшими возражениями относительно преступного типа и природы преступности. Поэтому, отвечая на первое возражение, мне придется ответить также и на два остальных. р
Прежде всего надо заметить, что по общему правилу науки, изучающие явления жизни, явления как физиологические, так и психические и особенно имеющие своим объектом человека, отличаются в настоящее время относительной неточностью, нераз-лучной с первыми шагами всякой науки. В числе прочих Стюарт Милль подробно доказал, что бесконечное разнообразие элементов, участвующих в образовании одного физиологического или психического явления, создает невозможность при современных условиях вычислять эти явления с математической точностью41.
Конечно, со временем психологические и социальные науки тоже достигнут совершенной точности, и мы теперь уже можем наблюдать первые примеры этого. Что касается психологии, то достаточно напомнить психофизические исследования Фехнера, Вебера, Дельбёфа, Моссо и пр., даже если им и не придавать всего того значения, которое им приписывали прежде42. Что касается социологии, то, не считая даже сочинения Джузеппе Феррари относительно «арифметики в истории», в ней благодаря трудам Кетле, Герри, Файе, Вагнера, Дробиша, Этингена, Майера, Мес- седальи, Ломброзо, Морселли, Таммео, Лакассаня, Ферри и др. статистический метод и вычисление вероятностей получают все большее применение к изучению фактов общественной жизни морального характера. Мы не говорим уже о работах, в которых Вервелль, Курно, Вальрас, Джевонс и др. применили математические методы к политической экономии. И если это научное течение не достигло еще безусловной достоверности, это не лишает его положительного значения и не подрывает уверенности в более значительных успехах.
Посмотрим теперь, каково действительное значение первой части возражения.
Всего чаще мы встречаем у непреступного человека один или очень незначительное число тех признаков, которые наобо-рот встречаются вместе в гораздо большем числе у каждого преступника или, вернее, у преступников, образующих среди массы преступного люда специальный класс, отмеченный прирожденными и особенно важными аномалиями. А все антропологи в наши дни согласны в том, что все значение отмеченных аномалий как у преступников, так и у сумасшедших заключается в большем или меньшем скоплении их у одного и того же индивида43.
Отметим также, что часто профаны придают некоторым признакам, только потому, что они более бросаются в глаза, такое значение, которого с научной точки зрения они не имеют. Нередко думают, что нашли преступный тип у человека лишь потому, что у него красные жилки на глазах, уродливый рот, всклокоченная борода и т.п., а между тем все эти особенности могут не иметь никакого значения для антрополога.
Когда у честного человека встречаются некоторые из признаков, наблюдаемых у преступников, то часто выражение лица или остальные антропологические признаки тотчас же исправляют мнение, составленное по первому впечатлению.
Когда нет этих исправляющих краниологических или фи-зиономических элементов, надо принять во внимание один из законов наследственности, как органической, так и психической, по которому каждый родитель в передаче своих признаков потомству может иметь свою сферу преобладания.
Возможно, что один из родителей передаст внешние анормальные формы, другой, наоборот, — нормальную нервную, а следова-тельно, и психическую конституцию. И наука нашла уже факты этого рода, несмотря на мрак, окутывающий еще эти исследования44. Это были бы единственные и редкие случаи, случаи действительно исключительные, в то время как другие кажутся исключительными лишь с виду, по причинам, которые я сейчас изложу.
(1) Не надо приписывать антропологическим исследованиям, как это делают профаны, притязаний старой френологии, которая, основываясь на положениях Галля о соотношении между различными органами мозга и видами психической деятельности, дошла, однако, до преувеличений; эти преувеличения только и были восприняты невеждами, между тем как наука отнеслась к ним отрицательно45. Когда говорят, что у преступников встречаются такие-то и такие-то аномалии, то этим вовсе не хотят сказать, что эти аномалии, если они не составляют очевидного преступного типа, безусловно и исключительно являются симптомами преступности. Это аномалии, которые могут выразиться в жизни индивида не только преступлением, но также и душевной болезнью, самоубийством, проституцией, просто странностью характера или безнравственностью, не доходящей до указанных крайних проявлений. В самом деле, у всякого человека преступная деятельность не является результатом исключительно биологических условий; для возникновения ее необходимо, чтобы к условиям биологическим присоединились внешние обстоятельства, физические или социальные.
е) Надо принять во внимание, что человек может быть невиновен в глазах уголовного закона, то есть может не совершить ни кражи, ни убийства, ни изнасилования и пр., и в то же время не быть нормальным. Так, в высших классах преступные инстинкты могут быть заглушены средой (влиянием богатства, власти, большим влиянием общественного мнения и пр.), и таким путем получится личность, по своему складу противоположная случайному преступнику, с которым мы познакомимся ниже, то есть человек, рожденный преступником, но предохраненный от преступления теми благоприятными обстоятельствами, в которых он находится. Сколько людей не крадет потому, что они утопают в роскоши, но они заполнили бы тюрьмы, если бы были рождены в бедности!46
Иногда же эти преступные инстинкты находят себе выход в какой-нибудь скрытой форме и таким образом ускользают от уго-ловных законов. Вместо того чтобы заколоть свою жертву, ее можно вовлечь в какое-нибудь гибельное предприятие; вместо того чтобы грабить на проезжей дороге, можно обирать людей посредством биржевой игры; вместо того чтобы грубо изнасиловать женщину, можно соблазнить какую-нибудь несчастную, а затем обмануть ее и бросить и т.д. Наряду с преступлениями, предусмотренными законами и явными, существуют преступления социальные и скрытые, и трудно сказать, какие многочисленнее47.
Не говоря уже обо всем этом, мы можем привести еще два практических и важных соображения.
Г) Мы не знаем, останется ли человек, отмеченный упомянутыми антропологическими признаками и до сих пор еще не совершивший преступления, непреступным до конца своей жизни. Статистика указывает нам преобладание известных преступлений в различных возрастах; и хотя в виде общего правила прирожденный преступник рано обнаруживает свои наклонности, но может случиться, что лицо, не совершившее преступления до известного возраста вследствие благоприятных условий (то же самое можно сказать и о сумасшествии, самоубийстве и пр.), уступит наконец своим врожденным инстинктам, симптомы которых указывались уже его анормальными свойствами48.
§) Главным же образом мы не знаем, действительно ли непреступен индивид, отмеченный этими аномалиями. Кому неизвестно, что совершается очень много таких преступлений, и весьма важных, которые остаются не открытыми или совершители которых неизвестны? Более того, преступники, осужденные по выходе из тюрьмы, вращаются в обществе, и лица, которым неизвестно их прошлое, смешивают их с непреступными людьми. Некоторые из них, правда, бывают преступниками случайными и совершившими неважные проступки, но этого нельзя сказать о всех. Итак, вот две категории настоящих преступников, отбывших наказание, которые могут считаться непреступными и таким образом представлять кажущееся исключение, в действительности же служат подтверждением антропологических наблюдений49.
Сделанные нами замечания, с одной стороны, доказывают, что столь часто выставлявшееся против уголовной антропологии воз-ражение сводится в действительности к очень небольшому числу исключений, объясняемых к тому же законом наследственности, а с другой стороны, дают нам возможность выяснить теперь же общее значение различных выводов антропологии. Так, когда говорят, что преступники обладают известными ненормальными чертами, то этим вовсе не желают сказать, что эти черты должны встречаться у всех преступников и никогда не встречаются у людей непреступных. Положение это имеет относительное значение, от чего оно не становится менее прочным и убедительным; оно говорит лишь, что черты эти встречаются несравненно чаще у преступника, чем у нормального человека; оно верно как относительно отдельных черт, так и их групп в тех случаях, когда у одного и того же преступника мы находим необыкновенное стечение аномалий; тогда, конечно, вероятность существования и полнота типа возрастают в геометрической прогрессии по сравнению с количеством его признаков. Что же касается второй части возражения, указывающей, что аномалии, наблюдаемые у преступников, встречаются также у непреступных сумасшедших и вообще у дегенератов, то она связана, как мы это вскоре увидим, со взглядом, по которому прирожденная преступность есть не что иное, как одна из ветвей ствола, от которого отходит и сумасшествие, или же не что иное, как одна из многочисленных форм общего вырождения.
Таким образом, в этом пункте наши противники во всяком случае принимают основное положение уголовной антропологии, гласящее, что преступник в физическом и психическом отношении более или менее отличается от честных людей. Перейду к рассмотрению последнего их возражения.
16. Главным возражением, направлявшимся с разных сторон против положений уголовной антропологии, является указание на неопределенность — и с исторической, и с антропологической точки зрения — самого понятия преступления, а следовательно, и преступника.
Вы не можете, говорят нам, определить признаки преступника, не определив сначала, что такое преступление независимо от уголовных законов. Социальная эволюция вызывала и вызывает огромное разнообразие в оценке человеческих действий в разные эпохи и в разных местах; действия, признаваемые в наши дни наиболее преступными, например отцеубийство, были и остаются дозволенными, даже обязательными в другие времена и в других местах; и \1се хепа, действия, не считающиеся преступными в наше время, как, например, волшебство, богохуление и пр., считались в Европе в Средние века и теперь еще считаются у многих дикарей самыми важными преступлениями. При такой исторической неопределенности понятия преступления не должны ли антропологические признаки преступности изменяться в зависимости от эпохи и местности? И найдем ли мы признаки преступности у убийц, принадлежащих к доисторической эпохе или вообще к племени дикарей, хотя они и не являются преступ-никами? Или, может быть, у/се уота, эти признаки существовали у средневековых еретиков и колдунов, а затем были утрачены ими, когда уголовные законы стали более культурны?
Возражение это понятно со стороны тех критиков, которые, относясь отрицательно к экспериментальному методу, судят о позитивных данных, руководствуясь своими абстрактными и традиционными силлогизмами. Но оно совершенно неожиданно со стороны тех критиков, которые подобно нам намерены следовать позитивному методу и относятся сочувственно к уголовной социологии. Возражение это, как и многие другие, возникло из того неполного и одностороннего представления, которое составляют себе о новых доктринах критики уголовной антропологии и от которого они для удобства полемики не желают отказаться. Это одностороннее представление сводится к тому, что преступление для нас будто бы есть продукт исключительно одних только антропологических факторов, а не соединенного действия факторов физических и социальных. А между тем я так часто и так упорно настаивал с самого первого издания этой книги (1881) на неразрывном сочетании трех родов естественных факторов преступности, что, казалось бы, нашим критикам следовало бы обратить наконец внимание на это наше основное положение.
Итак, повторяем еще раз, мы утверждаем, — оставляя сейчас в стороне с целью упростить вопрос физические факторы преступления, не играющие непосредственной роли в этом специальном аргументе, — что преступление вообще есть результирующая биологических и социальных факторов. И для каждого из преступлений, не только для различных их видов — убийства, кражи, из-насилования и пр., — но также и для разновидностей каждого вида (убийства, совершенного в раздражении, с целью ограбления, в припадке умопомешательства или из мести и пр.) взаимное влияние биологических и социальных факторов различно. Так, социальные факторы преобладают в посягательствах против собственности, факторы биологические — в преступлениях против личности, хотя и те и другие факторы обусловливают каждое преступление. Возьмем, например, кражу; вполне очевидно, что у разных преступников, ее совершающих, влияние обоих родов факторов будет очень различно: влияние социальной среды более значительно в простом воровстве, совершенном случайно или по приобретенной привычке; оно гораздо меньше в тех случаях воровства, которые сопровождаются насилием против личности; здесь, наоборот, преобладает влияние организма или психической стороны преступника. То же можно сказать и относительно каждого класса и каждой разновидности преступлений и преступников.
Если это так, то мы можем начать свое возражение с указания, что исключительно органические признаки, обнаруженные у преступников уголовной антропологией, встречаются гораздо чаще и более резко выражены в тех основных формах преступ-ности, которые менее зависят от изменений в социальной среде и самыми важными видами которых являются, как я уже сказал в другом месте, убийство и воровство.
Однако бесспорно, что по крайней мере в исторический период эволюции человечества убийство и воровство как деяния в высшей степени антисоциальные всегда считались преступлениями, какими бы критериями ни руководились законодатели при обложении их наказаниями50.
Таким образом, историческая изменчивость не может быть приписана всем преступлениям; она принадлежит особенно тем формам преступности (преступность эволютивная), которые, как мы это вскоре увидим, являются более или менее скоро преходящим продуктом особых социальных условий, то есть тем преступлением и преступникам, у которых влияние антропологических факторов гораздо менее значительно, а вследствие этого и присутствие их менее важно и менее заметно.
Что же касается основных форм преступности (атавистическая или антигуманная преступность), фигурирующих под тем или иным названием во всех фазах человеческой эволюции и подавляемых воздействием общества или частных лиц, то нет никакого основания предполагать, что мы не встретили бы у совершителей этих деяний, если бы можно было подвергнуть их исследованию, наиболее характерных черт, указываемых антропологией, подобных тем, которые мы находим у современных преступников. Мы можем доказать это и фактически; так, Ломброзо на 12 черепах средневековых преступников нашел те же аномалии, какие мы видим и на черепах преступников современных. Очевидно, например, что огромное развитие челюстей, в котором, как я указал, надо видеть характерный признак убийц, совершивших преступление по антигуманным побуждениям (из мести, жестокости, корыстолюбия и пр.), — развитие, вызванное преобладанием эгоистических инстинктов и функций и указывающее на агрессивные и насильственные наклонности, должно найтись как у современных преступников (я говорю о кровожадных), так и у средневековых людей и у дикарей, хотя в различные фазы социальной эволюции убийство оценивалось и наказывалось различно. Единственная разница состоит в том, что громадное развитие челюстей встречается у дикарей в виде общего правила (вследствие чего у них отсутствует резко выраженный преступный тип), а у цивилизованных народов оно становится исключением (как явление атавистическое или патологическое); поэтому у последних наблюдается тератологическая обособленность преступного типа.
Это еще не все; если бы даже понятие преступности совершенно изменялось на каждой ступени социальной эволюции, нельзя было бы искать у дикаря — отцеубийцы по чувству сыновнего долга — тех органических и психических аномалий, которые мы встречаем у отцеубийц цивилизованных стран. Для уголовной антропологии имеет значение не название или определение в законе человеческих действий, но мотив, побуждающий личность к совершению этих действий. Для уголовной антропологии преступник в его типичном виде прирожденного преступника есть индивид с антисоциальными инстинктами51.
Форма преступления зависит от социальной среды, основой же его служит фактор биологический52.
Кроме того, социальная эволюция не так быстра и непостоянна, как комбинации движущегося калейдоскопа. Если мы обратим внимание на убийство, воровство, изнасилование, подлог и пр., то мы увидим, что со времен римского права и до наших дней, то есть приблизительно в течение 20 веков, моральные, социальные и законодательные оценки этих преступлений остаются, в сущности, теми же самыми, как бы ни изменялись формы направленной против них легальной и социальной санкции.
Чувства, являющиеся наиболее энергичными двигателями человеческих действий, изменятся тоже, как известно, гораздо медленнее во времени и в пространстве, чем идеи.
Мы видим также (и это может служить новым фактическим доказательством), что в изображениях наиболее свирепых и неуравновешенных римских императоров встречаются, как это доказали Мауог и ЬотЬгозо, характерные черты, свойственные современным преступникам и дегенератам.
Как бы там ни было, мы должны заявить, что нам совершенно не важно знать, какие аномалии могли быть у преступников 10 или 12 тысяч лет тому назад или даже какие аномалии встречаются у современных дикарей; мы пишем уголовную социологию для цивилизованных стран нашего времени и близкого будущего и не имеем в виду, как метафизики, раскрыть абсолютные и вечные законы.
Но возражение это имеет и другую сторону; оно подкапывается под само основание уголовной антропологии, заявляет, что все исследования ее не имеют значения, пока не будут установлены с помощью естественного и социологического критерия не зависимые от изменчивых уголовных законов границы между преступлениями и действиями нормальными. На это возражение Гарофало счел необходимым ответить своим определением «есте-ственного "преступления"», которое отличается от «преступления по закону». «Когда натуралист, — пишет он, — скажет нам, что он понимает под словом "преступление", тогда лишь мы можем знать, о каких преступниках он говорит». «Одним словом, необходимо установить понятие естественного преступления»53. Таким образом, он восстановил, хотя и в ином виде, различие между естественными преступлениями и преступлениями «созданными политическими целями», как говорил Бе1 Ьип§о\ различие это было указано еще Кота%по$1, когда он говорил о «естественных и искусственных преступлениях», и напоминал, что римляне различали «действия, считающиеся преступными, потому что нравственное чувство и совесть осуждают их (паШга Шгр'ш зиШ), и действия, запрещенные ради общей безопасности, потому что этого требуют особые обстоятельства, в которых находится какой-нибудь народ (сМШег е( диаз1 тоге ст(аИз)»54. Это различие установлено также англосаксонским правом между «общими преступлениями» (та\а 1п зе) и «преступлениями против статутов» (та1а ргоЫЪЫа)55. Психологическое определение преступления, данное Гарофало, представляет собой оригинальную и плодотворную попытку, хотя я с моей стороны, как это было уже указано Фиоретти и говорилось мной в другом месте, не вижу необходимости в предварительном определении этого понятия. На мой взгляд, определение, с которого любят всюду начинать метафизики и юристы-классики, может быть дано, наоборот, лишь в качестве конечного синтеза. Следовательно, оно может появиться лишь в конце, а не в начале ис-следований уголовной социологии56. И не потому только, что этого требуют общие правила позитивного метода, но также и потому, что я не считаю серьезным то затруднение, которое было указано нашими противниками и с которым боролся Гарофало.
Тард, говоря об одной книге Боссира, который придает большое значение новым идеям и также занимается определением естественного преступления, данным Гарофало, заявляет, «что для него преступление есть добровольное (он не говорит свободное) нарушение права»57. Но это значит оставаться в старом круге, при котором преступлением считается то, что обложено наказанием законодателем; в этом взгляде лишь воспроизводится (что было логично для классической школы) более старый принцип, согласно которому преступно то, что запрещено «божеством»; слово «бо-жество» заменяется сначала словом «помазанник», а затем в силу постепенной социализации — словом «законодатель».
Необходимо, следовательно, выяснить существенное различие между уголовно-антропологической и уголовно-социологической точками зрения.
Для криминалиста-антрополога одинаково преступны и тот, кто убивает из корысти, и тот, кто, желая получить наследство, толкает свою жертву на самоубийство; объектом его изучения является органическое и психическое строение как того, так и другого субъекта, поскольку это строение ненормально.
Совсем иной должна быть точка зрения ученого, занимающегося уголовной социологией, когда он исследует вытекающие из антропологическихданных законодательные и социальные меры, с которыми мы в свое время познакомимся. Надо избегать того умозрительным путем делаемого вывода, к которому хотят нас привести некоторые критики, а именно что согласно положениям нашей школы следовало бы подвергать заключению всякого обладателя ненормальных биологических признаков. Повторяем еще раз, что преступление является следствием также физических и социальных факторов. А так как одно обладание биологическими признаками не может еще побудить к совершению преступления (потому что оно может быть нейтрализовано благоприятным влиянием среды), то общество может заниматься этими биологическими аномалиями в целях педагогических и гигиенических, но отнюдь не подвергать за них уголовной репрессии. Как против душевнобольных принимаются оборонительные меры лишь тогда, когда их болезнь проявится каким-нибудь неистовством, так и против преступных наклонностей, даже если они заявляют о себе физиономическими и психическими признаками, можно принять меры репрессивного характера лишь тогда, когда они проявятся в конкретной форме, в каком-нибудь агрессивном действии, в покушении или оконченном преступлении.
В глазах законодателя, судьи, а также общественного мнения прирожденный преступник может быть и непреступным в смысле уголовного закона. И это.не только потому, что он принадлежит к числу так называемых «хитрых и счастливых преступников», то есть к числу лиц, которые вследствие ловкости или злоупотреблений властью успевают спастись от кары уголовного закона, в действительности ими нарушенного58. Можно никогда не нарушать уголовного кодекса и тем не менее и с нравственной, и с социальной точки зрения быть негодяем, часто одаренным блестящими способностями, но, конечно, худшим, чем многие заключенные в тюрьмах.
Подобно тому как у эпилепсии есть свои психические эквиваленты, являющиеся вместо ее конвульсий, так и у преступности есть свои социальные эквиваленты, заменяющие ее грубые, атавистические, насильственные формы такими формами антисоциальной и безнравственной деятельности, которые обходят закон, прямо не сталкиваясь с ним59. Так, кроме изнасилователей, существуют соблазнители, кроме проституток — элегантные нарушительницы супружеской верности и полудевы; кроме воров — ростовщики и панамисты, кроме убийц — дуэлянты или предводители колониальных и завоевательных авантюр и пр. Итак, это возражение преюдициального характера против уголовной антропологии не выдерживает критики не только потому, что эта наука в большинстве случаев изучает совершителей таких преступлений, которые названы мной основными и относительно постоянны-ми, — убийц, воров, индивидов, виновных в нанесении ран, в изнасиловании и пр., — но также и потому, что предметом изучения уголовной антропологии является вообще антисоциальный индивид, его наклонности и его деятельность.
Это еще не все; очевидно, что и при отсутствии точных антропологических и социологических границ между преступниками и непреступниками новые исследования, раз они верно устанавливают наличность или отсутствие анормальных признаков у различных совершителей всех преступлений, предусматриваемых каким-либо уголовным кодексом, дают криминалистугсоциоло- гу гораздо более положительного материала, чем юридические силлогизмы, для определения мер и реформ, соответствующих выводам уголовной антропологии и изучению физических и социальных факторов преступности.
Что же касается социологического, в смысле естественно-научном, определения преступления, то так как у меня не будет другого случая заняться им, то я скажу здесь мимоходом, что определение Гарофало, несмотря на всю свою оригинальность и плодотворность, кажется мне неполным. В самом деле, говоря, что естественное преступление есть «деяние, вредное для общества и нарушающее основные альтруистические чувства сострадания и честности в том среднем уровне их развития, в каком они присущи цивилизованному человечеству», мы указываем лишь на одну сторону преступности — на ее противоречие известным общим чувствам. Это совершенно верно, но не полно: здесь не приняты во внимание многие другие чувства, каковы стыдливость, религиозное чувство, патриотизм и т.д.; оскорбление их может быть преступлением не только в смысле лишь закона, но и естественным. Таким образом, определение Гарофало не обнимает не только всех, но и главных преступлений в социологическом смысле этого слова. Кроме того, чувства сострадания и честности, в свою очередь, являются наследственными и изменчивыми следствиями социальных условий существования и бывают различны на разных ступенях человеческого развития.
В первом и втором издании этой работы я указал, как на позитивный критерий для определения естественного преступления, на условия социальной жизни и в то же время на социальные и антисоциальные двигатели, побуждающие к действию. На это мое основное положение было сделано одним известным социологом два возражения не силлогистического, а позитивного характера.
В нем, говорит он, значительно преувеличивается влияние расчета и размышления на направление социальной эволюции, потому что очень многие запреты касаются деяний, не затрагивающих условий индивидуального или социального существования. Какую, например, социальную опасность представляет тот факт, что индивид дотронулся до вещи, объявленной табу, или съел запрещенное мясо?60
На это легко можно ответить, что критерий защиты условий существования отводит видную роль в запрете некоторых действий социальному инстинкту; действия, подобные двум вышеуказанным, могут казаться невинными на более поздней ступени социальной эволюции, когда они являются уже пережитками, но запрещение их, наоборот, отвечает очевидной социальной необходимости в первобытную эпоху, при трудных условиях существования (например, на островах), или требованиям гигиены (в жарком климате), чем и обусловливается их наказуемость, бессмысленная в другое время и в другом месте.
Во-вторых, он указывает, что некоторые действия, более вредные для социальной жизни (например, банкротство по срав-нению с убийством), менее строго наказуемы или даже совсем не наказуемы.
На это мы можем ответить: оставляя в стороне те случаи, когда убийство, например, вызванное жертвой, может быть наказано менее строго, чем злостное банкротство, необходимо указать, что критерий социальной важности деяния сводится к оценке не по одному только объективному материальному вреду, но и по опасности деятеля, и это именно и имеет в виду позитивная школа. Классическая же школа, хотя сама и спиритуалистическая, однако слишком материализирует уголовное правосудие, соразмеряя наказание с материальными последствиями деяния. Итак, сущность естественного преступления — в посягательстве или нападении на условия индивидуального или социального существования.
Соединяя вместе некоторые элементы, указанные Гарофало, мною, Листом, и воспроизводя почти дословно выражения, упот-ребленные Вегетт61, Колаянни дает, наконец, следующее, на мой взгляд, позитивное и полное определение понятия преступления: «наказуемые действия (преступления) — это деяния, вызываемые индивидуальными и антисоциальными мотивами, нарушающие условия жизни и противоречащие среднему уровню нравственности данного народа в данный момент» (Ор. с/7., I, 64). Но многие антисоциальные и безнравственные действия не включены в число преступлений, указанных законом, то есть в число наказуемых действий; для тех же, которые включены туда, наказание не всегда является наилучшим социальным лекарством. Здесь мы за-трагиваем вопрос о разграничении гражданского и уголовного права, о различии между мерами превентивными и репрессивными; вопросом этим я займусь в другой главе, говоря об ответ-ственности.
Не рассматривая здесь, как я это делал в итальянском издании, всех определений преступления, после того как я выше точно указал, что я сам думаю по данному вопросу, я остановлюсь только на трех типичных определениях: на эклектическом определении Проаля, социологическом — Дюркгейма и биологическом — Багара.
Проаль, как и многие другие эклектики, желая установить понятие преступления, не зависящее от уголовных законов и стоящее выше их, в действительности не выходит за пределы критериев спиритуализма или традиционной юридической философии. Он повторяет идею Пеллегрино Росси, по мнению которого преступление есть «нарушение обязанности», и определяет его как «нарушение социальной обязанности, необходимой для сохране-ния общежития»; такое же определение мы находим в первом параграфе уголовного кодекса Невшателя: «преступление есть нарушение обязанностей, налагаемых законом в интересах общественного порядка»62.
Определение это двусмысленно: в самом деле, или тут говорится о «социальной обязанности», не санкционированной поло-жительным правом, и тогда это выражение более туманно, чем выражение, составляющее ядро нашего определения, — антисоциальность действия и его мотивов; или же здесь говорится о социальной обязанности, санкционированной уголовным зако-ном, и тогда мы снова приходим к эмпирической концепции юристов.
Дюркгейм, наиболее оригинальный из всех современных французских социологов и наиболее позитивный (в широком, а не контианском смысле этого слова), указав вместе с нами, что определение Гарофало не полно, говорит затем: «Действие преступно, когда оно оскорбляет мощные и определившиеся (?) области коллективного сознания». Если мы упрекали предыдущую формулу в неполноте, то только что приведенную формулу должны признать, при ее неясности, неспособной служить ее дополнением, и, кроме того, формула эта ни на что не нужна в социологической системе Дюркгейма. В самом деле, исходя от правильной мысли, что социологические факты должны рассматриваться объективно (а под социологическим фактом он разумеет «всякое правило поведения, с которым связана санкция, распространенная в кол-лективном сознании»), Дюркгейм делает вывод, что все преступления, даже те, которые не оскорбляют никакого коллективного чувства, например недозволенная охота, принадлежат, хотя и в разной мере, к одной и той же категории и что поэтому «преступление во всех своих видах повсюду по существу своему одинаково»63.
Это, может быть, и верно для области исключительно социо- лого-юридической (я сам всегда утверждал, что между преступлением и полицейским нарушением с юридико-социальной точки зрения существует разница лишь в степени), но в области антро- полого-социальной это равносильно отрицанию необходимости научного анализа и в то же время признанию его. Это все равно, как если бы химик сказал, что все сложные тела состоят всегда из соединений в различных степенях известных элементов и что, следовательно, бесполезно стараться найти и расклассифицировать эти их элементы. Дюркгейм прав, обвиняя в абсурдах тех, кто, как Бастьен и Тард, занимается социальным психологизмом и утверждает, то социальные факты являются следствием и отражением фактов психических, что они не имеют сами по себе са-мостоятельного и объективного существования, действующего и реагирующего на факты психические. Но он напрасно забывает, как и многие другие социологи и даже социалисты-теоретики, что существование социальных фактов может быть лишь относительно автономно, то есть основа и корни их заключаются в биологических фактах антропологии.
По мнению Багара, «преступление есть выражение невозможности для индивида отказаться от гомеофагии (каннибализма, прямых или косвенных посягательств на жизнь)»; оно заключается в удовлетворении наших инстинктов и страстей на счет наших ближних, вместо того чтобы искать «удовлетворения наших потребностей во внешнем мире»64.
Но ясно, что это определение страдает противоположным недостатком по сравнению с определением Дюркгейма; в нем преступление рассматривается исключительно с биологической точки зрения; мы же всегда утверждали (и Мануврие65 напрасно противополагает эту мысль позитивным доктринам), что преступление есть явление социальное, потому что без общественной жизни его не может быть ни у животных, ни у людей. Но в то время как Мануврие делает вывод, что поэтому преступление есть продукт исключительно социальных факторов (потому что оно есть явление социальное), мы говорим, не соглашаясь, с одной стороны, с Мануврие, а с другой — с Багаром, что преступление, будучи явлением социальным, в то же время есть проявление биологической стороны одного или нескольких индивидов и что вследствие этого заблуждаются, когда приписывают его генезис исключительно социологическим или биологическим причинам; оба эти рода причин в неразрывном сочетании способствуют его возникновению.
На этом основании я называю преступление «естественным и социальным явлением», и это не словесное только сочетание двух разнородных свойств, как думал Карневале66, не сумевший рассмотреть в этом выражении основной вывод современной науки, вывод, согласно которому всякий ряд сложных и высших явлений не исключает ряда явлений более простых, но наоборот обнимает его и имеет свои корни в нем по закону естественного развития, формулированному Ардиго, — что всякая позднейшая и более ясно выраженная фаза следует за предыдущими и менее ясными фазами в космической, биологической, социологической эволюции, не разрушая и не уничтожая их67. Отсюда, всякий социальный факт в то же время есть факт биологический с некоторым придатком, а биологический факт есть факт физико-химический с некоторым придатком; этот же последний, в свою очередь, является фактом космотеллурическим с некоторым придатком. Придаток составляет предмет и основание бытия специальной науки для каждого разряда фактов; но не надо забывать о том, к чему присоединяется придаток и что составляет его ос-нование и делает его возможным.
Этому основному положению о природе и непрерывном пе-реходе явлений вселенной от простых к все более и более сложным, от области космической к области физико-химической и, наконец, к области биолого-социальной не соответствует ни одно из определений понятия преступления; даже если эти определения верны сами по себе, они освещают лишь некоторые элементы или стороны явления преступности, но не дают нам полного о нем представления.
Полное представление о нем, отвечающее вышеуказанному положению, дает лишь определение Беренини, которое в то же время и мое; оно отвечает требованиям как науки, так — как мы увидим ниже — и практической жизни. Следующее, весьма важное соображение может служить доказательством, что в данном определении преступления наука уголовного права пришла к правильному и плодотворному выводу.
Подобно тому как произошла эволюция и интеграция основных доктрин в социологии, где детерминизм и научное объяснение социальных фактов коснулись сначала наиболее поверхностных условий, более заметных для глаз общества (по мнению Кон- та, это — идеи), затем условий менее поверхностных (по мнению Спенсера, это — чувства, из которых возникают идеи), а в последнее время действительно основных условий индивидуальной и коллективной жизни (по Марксу, это — потребности, из которых возникают чувства и идеи), точно так же и для определения преступления и преступника как предмета уголовной антропологии сначала были взяты черты наиболее поверхностные и видимые (запрещение законом по Тарду, Проалю, Ваккаро и пр., представляющее действительно интеллектуальный процесс, обнаружение идей), затем были указаны причины такого запрещения (чувства, по мнению Гарофало, Дюркгейма, Севери и пр.); но в конце концов основную причину чувств и идей надо искать в условиях существования.
А так как — что мной уже неоднократно указывалось — у этих условий существования есть и индивидуальные, и социальные проявления, то мы найдем здесь корень основного различия между атавистической или антигуманной преступностью, с одной стороны, и эволютивной или антисоциальной (в строгом смысле этого слова) преступностью — с другой. Об той последней я буду говорить в третьей главе; ее можно было бы также назвать преступностью биосоциальной, когда она нарушает также условия индивидуального существования (например, убийство, изнасилование, воровство и т.п.), и преступностью социальной, когда она затрагивает лишь условия коллективного существования (например, политические преступления, нарушения и т.д.)68.
Характерными элементами естественного преступления являются антисоциальность мотивов и нападение на условия существования (индивидуального или социального), затрагивающее среднюю нравственность определенной коллективной группы. Когда все эти элементы налицо, мы имеем атавистическую форму антигуманной преступности; когда первый из них (а вследствие этого и последний) отсутствует, — перед нами формы эволютив- ной или политико-социальной преступности.
Итак, мы доказали, что уголовная антропология, изучая совершителей важных преступлений, единогласно признаваемых такими в течение 20 столетий всеми цивилизованными народами, и основываясь на естественных элементах антисоциальных действий, имеет свою ясно отграниченную область. И в этой области она сама подтверждает правильность своих положений (не абсолютно, а поскольку вообще это доступно естественной науке), когда констатирует отсутствие органических и психических аномалий у «псевдопреступников», то есть у тех, кто совершает действия, преступные по внешнему виду, но по мотивам социальным и законным, или у тех, кто совершает преступления при исключительных и временных психических условиях, хотя и не патологических, или, наконец, у лиц, совершающих деяния, хотя и караемые законом, но не возмущающие чувство общества.
17. Существование антропологического типа преступника более других положений уголовной антропологии противоречит умственным привычкам и иллюзиям более или менее скрытого спиритуализма. Поэтому противники уголовной антропологии оспаривают его с наибольшей энергией, но аргументация их по этому вопросу очень слаба и мало разнообразна.
Топинард доходит до того, что оспаривает точность употреб-ляемого нами слова «тип»69. Но, как ему возражал Ломброзо и как писал сам Топинард70, под словом «тип» надо понимать «совокупность отличительных признаков, род средней величины, — то, что Гратиоле называл синтетическим образом» и что Сент-Илер определял, как постоянную точку или общий центр, вокруг которого группируются встречающиеся различия, составляя как бы отклоне-ния в разные стороны.
Мы говорим о преступном типе именно в этом точном и ясном смысле71; как говорит Брока, «тип есть совокупность признаков; но по отношению к группе, им характеризуемой, он является также совокупностью наиболее резко выраженных и наиболее часто повто-ряющихся черт».
Отсюда следует, что не только в уголовной антропологии, но и в общей антропологии не все индивиды представляют полный и резко выраженный тип. У одного тип более выражен, у другого менее, например у евреев по сравнению с арийцами или у немцев по сравнению с итальянцами и т.п.
Точно так же, если мы войдем в тюрьму с целью исследовать, например, одних убийц (которых я изучал и о которых я могу говорить не только по сведениям, добытым из книг и всегда неполным, но и по моему личному опыту), то тотчас же в массе заключенных мы можем различить 20, 30, 50 резко выраженных типов индивидов, относительно которых нам легко будет заявить (и я доказал это во время моих посещений тюрем), что они осуждены за пролитие крови. И для меня, узнавшего это из опыта, одного этого бесспорного факта достаточно для того, чтобы опровергнуть все рассуждения противников, носящих в мысли аб-страктный образ преступников, но никогда не изучавших живых преступников. Пусть нам не говорят, что когда мы входим в тюрьму, то заранее знаем, что встретим там преступников; возражение это не выдерживает критики, и не только потому, что мы по одним внешним признакам можем отличить, например, убийц от остальных преступников, но также и потому, что я нашел блестящее доказательство, исследуя и нормальных индивидов. Как я уже упоминал, при исследовании одного за другим 700 солдат я нашел у одного очень ясно выраженный тип убийцы (убегающий лоб, огромные челюсти, холодный взгляд, землистая бледность, тонкие губы), и когда я высказал мое мнение военному врачу, сопровождавшему меня, то солдат сам подтвердил его, сказав, что он был осужден за убийство, совершенное в детстве!
Я должен, впрочем, заявить по этому поводу, что антрополо-гический преступный тип состоит из совокупности органических признаков, но что самыми решающими признаками являются черты и выражение лица. Аномалии в строении и в костях черепа и тела служат как бы дополнением того центрального ядра, которым является лицо, а в последнем, по крайней мере по мо-ему опыту, особенно характерны некоторые черты, именно глаза и челюсть. По этим двум чертам, особенно в более резко выраженных случаях, я могу отличить преступника, пролившего кровь, от всякого другого. То же различие можно наблюдать и у простого вора, действующего ловкостью, но не любящего крови и насилия, по сравнению с вором вооруженным, не отступающим в случае нужды и перед убийством; несмотря на аналогичность преступления и мотива, это два совершенно разных антропологических типа. Я не думаю, чтобы другие исследователи, как Ломброзо и Марро, не могли отличить по признакам, ими лучше изученным, например, преступников против нравственности, типичных воров и др.
Но я настаиваю на преимущественном значении физиономии при диагностике преступного типа потому, что по одним аномалиям черепа или скелета можно отличить лишь дегенерата или вообще ненормального человека от нормального, но нельзя по одним этим признакам отличить преступника от других дегенератов72.
Естественно, что резко выраженные типы составляют меньшинство во всяком разряде преступников. Это происходит по двум основаниям, дающим нам повод ответить на главные возражения против существования преступного типа, — возражения, основанные на чисто умозрительных рассуждениях.
Говорят, что так как тип есть совокупность признаков и так как преступление является продуктом не одних только биологических факторов, то естественно, что у многих индивидов признаки типа вследствие других биологических влияний, например влияния нервных центров, уравновешивающих внешнее строение организма, или вследствие влияния среды, не встречаются в дол-жном количестве и поэтому дают слабо выраженный тип. Но именно в этом случае, утверждаю опять, меньшая очевидность не равносильна менее частому существованию и составляет случайное следствие других противодействующих причин.
Возражают, далее, что преступный тип не наблюдается одинаково часто во всех антропологических категориях прирожденных преступников; а у преступников, принадлежащих к противоположной группе, случайных или действовавших под влиянием страсти, антропологический преступный тип или совсем отсутствует, или же встречается гораздо реже; но это именно потому, что у них преступление в меньшей мере определяется биологическим фактором и в большей мере влиянием физической и социальной среды. Это видно на примере трех типичных преступников — индивида, просто нанесшего раны (в драке и без умысла убить), случайного убийцы и убийцы по врожденной склонности.
Возражения против существования преступного типа сводятся главным образом к тому, что процентное отношение каждого из типичных и физиономических признаков ничтожно и обыкновенно стоит ниже 50 на 100, так что им не может быть доказано существование типа; последнее было бы доказано, если бы у нас было 70, 80, 90 случаев на 100. «Если сам Ломброзо говорит, что преступный тип наблюдается лишь в 40 случаях на 100, то каким же образом можно говорить о его существовании? Будем ли мы говорить о брахицефальном типе, если 60 на 100 рассмотренных субъектов долихоцефалы?»
Но это лишь недоразумение. Оно происходит от забвения, что в массе преступников значительное число составляют преступники случайные, не представляющие резко выраженного преступного типа и лишь в некоторых случаях представляющие его в смягченном виде (например, лица, пролившие кровь, нанесшие побои и раны, случайные убийцы по сравнению с убийцами предумышленными). Следовательно, тип наблюдается лишь у меньшинства, если рассматривать преступников всех классов вместе. Но если исследовать, с одной стороны, 100 прирожденных убийц, а с другой — то же число простых воришек, то, конечно, преступный тип убийцы будет найден почти без исключения у первых и никогда у вторых, за исключением разве воров-убийц, которые встречаются среди воров очень редко. Я привел некоторые доказательства этого, указав, что аномалии чаще встречаются у рецидивистов по сравнению с преступниками нерецидивистами, уроженцами тех же местностей.
Надо признаться, что сам Ломброзо немного впадал в данное недоразумение. Если бы он постоянно проводил различие между категориями преступников, которых он изучал, то он пришел бы к выводам, более очевидным и более согласованным друг с другом, чем те, которые им опубликованы и которые, впрочем, и так красноречивы. Установить точное различие — отныне самая благодарная задача для криминалистов-антропологов, потому что наука также повинуется эволюционному закону последовательно развивающейся дифференциации из первоначальной неопределенной однородности. Действительно, когда изучали однородные категории преступников, то получали результаты более убедительные. Так, Реп(а, исследовав в каторжных тюрьмах 400 «тяжких преступников», принадлежавших в большинстве случаев к категории наследственных преступников, нашел, что лишь у 3 на 100 отсутствовали аномалии, тогда как у 94 на 100 он наблюдал соединение «3 и более аномалий»73.
Кроме того, значение цифр, выражающих процентное отношение, бесспорно, увеличивается от следующего факта: если хотя бы один только раз из тысячи я могу, — сказав предварительно, какие признаки, особенно признаки физиономии и черепа, обозначают прирожденного убийцу, — указать затем в тюрьме индивида, обладающего этими признаками и осужденного за убийство, то одного этого факта достаточно, чтобы опровергнуть все хитросплетения кабинетной критики и доказать существование преступного типа. Я же, повторяю, произвел дюжины подобных опытов и готов впредь произвести их сколько угодно. Этот аргумент будет самым убедительным, он и является теперь таким в большей или меньшей степени для судей и агентов полиции, когда они ищут преступника.
Напомню, кстати, то возражение, которое делали против существования преступного типа сначала ВиЬшззоп™, а затем Уо/у75. Они говорят: если убийца и вор представляют столь различные антропологические типы, то «как же объяснить тот известный факт, что большая часть преступников начинает с воровства и кончает убийством? Следует ли допустить, что вор меняет наружность, становясь убийцей?» Вот что значит рассуждать о преступниках, не наблюдая их непосредственно! В самом деле совершенно неверно, что большая часть преступников начинает с воровства и кончает убийством. Знаменитый путь преступности, доставивший Фариначио аргумент в пользу Беатриче Ченчи, верен лишь для специальной категории преступников — для преступников при-вычных, как я это объясню ниже; и даже среди них лишь в виде исключения вор становится убийцей: психология преступников, как я доказал в ОткШ'ю, свидетельствует, что воры образуют два глубоко различных класса, смотря по тому, противно ли им пролитие крови или нет. Простой вор, похищающий при помощи ловкости, обмана и пр., может вследствие привычки дойди до взлома и до разбоя; но он с трудом переходит к предумышленному убийству, совершаемому исключительно и прежде всего для ограбления жертвы. В известных случаях он может совершить и убийство, но лишь для того, чтобы обеспечить себе безнаказанность, побуждаемый к этому криками, сопротивлением жертвы и пр. Наоборот, кровожадный вор (езсагре французского жаргона) есть лишь разновидность предумышленного убийцы; таким он является по врожденной склонности, чаще всего проявляющейся внезапно до возраста возмужалости, но иногда вследствие благоприятных внешних условий совсем не проявляющейся или проявляющейся поздно. И в этом случае вору нет надобности меняться, потому что тип убийцы у него был до совершения убийства. Поэтому, когда я встречаю в тюрьме арестанта с признаками убийцы, но осужденного за кражу, я тотчас же думаю, что этот вор очень отличается от безобидного похитителя кошельков или совершителя полевых краж; и часто, если я продолжаю свои рас-спросы, выясняется, что он был осужден не только за воровство, но также и за нанесение побоев и ран, а иногда и за убийство.
Против антропологического преступного типа делались и другие возражения, касавшиеся не его существования, а его значения и происхождения. Так, сначала Тард, а за ним и другие заявили, что преступный тип является, быть может, «профессиональным типом» и черты, отличающие преступника от нормального человека, создаются образом его жизни и средой. В этом смысле и существует тип преступника, как есть тип артиста, моряка, охотника, солдата, юриста и пр.76
Топинард, понимая тип преступника в том же смысле, установил дальнейшее различие. Существуют «мезологические типы», сложившиеся под влиянием географических и вообще мезологи- ческих условий (тип жителя гор, тип малярийной местности и пр.), и существуют «социальные типы», состоящие из отпечатков, которые налагаются на человека различными занятиями, привычками, образом жизни. Все это — типы приобретенные и вторичные, «случайные группы» (со11ес(т(ёз ассШеШеИез), очень отличные от естественных типов семьи, расы, породы и пр. Последние передаются по наследству, первые — нет. Коллективные типы не переживают поколения, в котором они возникли; они могут по-вторяться (если условия остаются те же), но не постоянны77.
Между тем среди черт, составляющих антропологический тип преступника, есть как черты приобретенные — как, например, татуировка, походка, угрюмое выражение лица, жаргон, шрамы и пр., так и черты прирожденные, как-то аномалии черепа, скелета, лица, физиологические аномалии77.
Можно, конечно, допустить, что привычка к преступлению или профессия сообщают индивиду, даже в анатомическом отношении, некоторые особые приобретенные и профессиональные черты следствие более частого упражнения какого-нибудь органа, например правой руки у скульптора, кисти руки — у карманного вора, третьей лобной борозды — у великого оратора (это наблюдалось, например, на мозге Гамбетты78), конечно, если к этому есть биологическое предрасположение. Поэтому идея про-фессионального типа, но не в абсолютном смысле, может иметь основание, когда дело идет об известной категории случайных преступников, сделавшихся затем преступниками привычными по причинам, которые уже были мной указаны в другом месте и будут указаны ниже. Но и при небольшом размышлении нельзя допустить, чтобы образ жизни и профессия могли сообщать человеку черты, чуждые и даже обратные его органической или психической деятельности, например, дали бы убийцам их огром-ные челюсти или свирепое выражение лица (тогда как каждому преступнику было бы выгодно иметь невыразительное лицо) или дали бы ворам их убегающий лоб и т.п. Так, бесспорно, профессия охотника, военного, моряка и т.п. может сообщить некоторые приобретенные черты общему виду индивида, цвету его лица, известным мускулам и пр. (как это отмечено у бельгийских рабочих в произведениях Мёнье, у итальянских крестьян — в произведениях Орси79), но ни у охотника, ни у моряка, ни у рудокопа не будет отсутствовать двенадцатый позвонок, как он отсутствует часто у преступников, но наблюдениям ТепсЫпг, также и лоб не сделается шире или уже, а череп — микроцефальным или окси- цефальным под влиянием профессии.
Это еще не все; как верно отмечено Гарофало, если мы возьмем преступника, с детства занимающегося преступлениями и не только кражами (что может быть как врожденной склонностью, так может возникнуть и под влиянием семьи или среды), но и жестокими убийствами, то образ жизни или профессия не могут создать у него тот преступный тип, примеры которого можно видеть на опубликованных мной в другом месте фотографиях детей-убийц80.
Наконец Тард сам делает несколько замечаний, доказывающих отсутствие профессионального типа, понимаемого в смысле, противоположном типу уголовно-антропологическому, а вслед за ним Топинард, отрицая наследственную передаваемость профессио-нальных черт, наносит ему последний удар. Действительно, Тард пишет (Ор. сН. С. 51): «Надо правильно понять мою мысль... я не ограничиваюсь одним заявлением, что существуют одинаковые мускульные или нервные привычки, возникшие путем подражания при упражнении в каком-нибудь занятии и выражающиеся в известных приобретенных физических свойствах, наслоившихся поверх свойств врожденных. Я убежден, кроме того, в том, что некоторые врожденные анатомические черты, исключительно биологического порядка, а отнюдь не социального, по своим причинам являются также принадлежностью каждой крупной профессии или, скорее, каждого социального класса». В другом месте он говорит: «Всякая крупная социальная или антисоциальная профессия притягивает к себе всех тех, кто обладает к ней известным предрасположением, если только выбор занятия свободен; если существует разделение на касты, то наблюдается накопление известных свойств путем наследственной передачи; так, благородные рождаются храбрыми, евреи — банкирами и пр.»81.
Эти слова выражают совершенно верную мысль, что известный индивид делается мясником, потому что его прирожденные свойства предрасполагают его к этой профессии, что у другого существует предрасположение к хирургической деятельности, у третьего — к артистической; то же можно сказать и относительно преступника. Нам более ничего не надо для доказательства существования антропологического типа преступника. В самом деле, возьмем посредственного артиста, который мог бы с таким же успехом быть бакалейным торговцем; сколько бы он ни подражал во внешности настоящим артистам, никогда он не будет в состоянии перенять их прирожденных свойств, например лица с печатью гениальности. Точно так же ограниченный человек, проводящий всю свою жизнь за книгами, может приобрести некоторые вполне поверхностные профессиональные черты настоящего ученого — сгорбленную спину, близорукость, бледность и т.д., но что бы он ни делал, никогда у него не будет широкого лба, глу-бокого взора, интеллигентного лица, если он не получил этих даров от матери-природы. Точно так же человек, ставший преступником более под влиянием среды, чем по врожденной склонности, если он сделается привычным преступником, может при-обрести известные черты, свойственные его антисоциальной профессии, и станет пенитенциарным типом, отмеченным Готье во время его пребывания в тюрьме по политическому делу82. Но, повторяю, это вовсе не значит, что прирожденный преступник, с самого своего рождения обладающий известными анатомическими и физиономическими чертами, является тоже профессиональным типом.
Удивительно, как это Топинард отрицает наследственную передачу профессиональных черт, тогда как всем известны семейства, у членов которых с самого нежного возраста наблюдается прирожденный профессиональный тип. Поэтому некоторые писатели, охотно принявшие идею профессионального типа в силу обычного предрассудка, будто преступление есть исключительно социальное явление, поддерживали обратную Топинарду мысль о наследственной передаче профессиональных черт. Но тогда очевидно, что существование антропологического типа преступника, который мы признаем у преступников прирожденных, поддерживается и теми, кто хотел бы отвергнуть его.
Важно вовсе не то, что, например, какой-нибудь ребенок- убийца унаследовал от своих предков или родителей известные черты преступного типа по той или иной причине вместе с атавистическими, патологическими или профессиональными аномалиями, а важен лишь безусловно неоспоримый факт существования прирожденного преступного типа в антропологическом смысле, то есть факт физиопсихического предрасположения к той или иной форме преступности; предрасположение это благодаря условиям космической или социальной среды может (чаще всего) воплотиться в действительном преступлении, но благодаря тем же условиям оно может и не выразиться вовне (что весьма редко).
Итак, если свести к более простым выражениям диаезНо уеха(а о преступном типе, мы утверждаем, что под этим термином мы разумеем индивида, у которого атавистические, дегенеративные и патологические аномалии или стигматы встречаются в большем числе, чем у индивидов непреступных тех же социальных классов и того же этнического происхождения. И эта истина, являющаяся тоже важным открытием уголовной антропологии, в настоящее время не оспаривается никем (потому что вопрос касается положительных фактов), даже теми, кто делает теоретические возражения против преступного типа.
Во-вторых, — и это-то и является спорным пунктом — мы утверждаем, что большее количество аномалий, наблюдаемое в преступном типе (у прирожденного преступника), создает личное предрасположение к преступлению, подобно тому как другая очень известная совокупность иных органических свойств дает тип прирожденного чахоточного, то есть индивида, наследственно предрасположенного к туберкулезу. Неужели же, как я говорил на же-невском конгрессе (мои объяснения по этому вопросу рассеяли туман недоразумений и показались новыми тем, кто не хотел вспомнить, что я не перестаю повторять их с 1880 г.), только потому, что прирожденный чахоточный, имевший счастье родиться богатым и жить среди благоприятных гигиенических условий, может достигнуть преклонного возраста и не умереть от туберкулеза, будут отрицать существование этого клинического типа?
То же можно сказать и относительно преступного типа. Индивид, который с самого рождения вследствие наследственной передачи (тысячу раз была констатирована повторяемость алко-голизма, сумасшествия, самоубийства, нравственного помешательства, преступности, бесплодия в некоторых вырождающихся семьях) носит в своей органической и психической конституции эту совокупность аномалий, предрасположен к преступлению; если ему удастся жить в среде исключительно благоприятной, он может умереть, ни разу не нарушив уголовного кодекса; но он совершит естественное преступление (то есть преступление антигуманное, а не нарушение или политическую ересь), как только условия среды сделают для него борьбу за существование трудной83.
Без содействия среды прирожденный преступник не совершает преступлений, но самого легкого внешнего толчка достаточно для того, чтобы он поддался своему физиопсихическому предрасположению; поэтому мы утверждаем, что он представляет преступный тип, и говорим, что «наследственность есть закон, который проявляется в склонности»84. Даже среди домашних животных, как справедливо замечает Согге, встречаются настоящие прирожденные преступники, что известно всем скотоводам, то есть индивиды, не поддающиеся никакой дисциплине, «неукротимые, упрямые, непослушные»85.
Точно так же, если мы перейдем к душевным болезням, то кто же станет отрицать физиопсихический тип «наследственного душевнобольного», то есть человека, предрасположенного к душевной болезни?! А между тем, как это указывал и МаиМеу86, сколько наследственных душевнобольных никогда не доходят до безумия и ведут довольно нормальную жизнь, если, по счастью, живут в исключительно благоприятных условиях! Хотя и для душевной болезни социальные причины, очевидно, имеют большое значение, однако никто теперь не отрицает наследственного предрасположения к душевной болезни и «темперамента душевнобольных» (иное говорилось в первые моменты развития современной психиатрии).
И если понимать преступный тип так, как его всегда понимала итальянская школа, то все значение силлогистических возражений сводится к тому, что они являются или проявлениями скрытого спиритуализма, не могущего допустить такой зависимости нравственной стороны от физической, или являются малообоснованными попытками того метафизического социализма, который боится утверждать, что преступление неизбежно и фатально, каковы бы ни были изменения социальной среды.
Итак, когда мы говорим о преступном типе и о прирожденном преступнике, мы под этим разумеем физиопсихическое предрасположение к преступлению, которое у некоторых индивидов может и не приводить к приступным действиям (подобно тому как предрасположение к душевным заболеваниям может и не привести к сумасшествию), если оно сдерживается благоприятными условиями среды, но которое, как скоро эти условия становятся неблагоприятными, служит единственным позитивным объяснением антигуманной и антисоциальной деятельности преступника. Отсюда ясно также, в каком смысле мы признаем «фатальную неизбежность преступления» и каким образом мы в то же время можем утверждать в теории предупреждения преступления ($о$Ши1М репаН) — и это с первого издания (1881) настоящего сочинения, — что, изменяя среду, можно влиять, в пределах индивидуального существования, на огромную массу случайных и привычных преступников, а в течение нескольких поколений через посредство наследственности — на класс преступников и душевнобольных от рождения87.
Вот почему наблюдение не позволяет нам сказать, как это делает, например, Мануврие, что «один и тот же индивид может действовать тысячью различных способов, в зависимости от влияний, которым он подчиняется, не изменяясь от этого в фи-зиологическом и анатомическом отношениях», что «воспитание, среда, социальные условия могут сделать злодеем человека, по строению своему способного быть честным»; что «человек рождается преступником так же, как собака рождается способной плавать: он всегда способен совершить преступление»88.
Нет, человек, у которого нет предрасположения к преступлению, может при исключительно неблагоприятных обстоятельствах дойти до более или менее буйного помешательства или наконец до самоубийства, но из него никогда не выйдет «злодея». Нельзя сделаться по желанию сумасшедшим и нельзя сделаться по желанию преступником.
Таков, следовательно, конечный вывод относительно бесспорного существования преступного типа. Если у прирожденных преступников он бывает почти исключительно биологического происхождения, то у случайных преступников, сделавшихся затем преступниками привычными, он в значительной мере социального происхождения, хотя и у последних, как мной будет указано в своем месте, нельзя вполне исключить биологического влияния. В самом деле, не все случайные преступники, даже находящиеся в одинаковой среде, делаются привычными преступниками, потому что среди них известное число одарено большей биологической силой сопротивления внешним криминогенным влияниям. Это значит, что не только для преступников, но также и для других профессиональных или психологических групп существует в некоторых случаях биосоциальный тип, в котором преобладают прирожденные или приобретенные черты в зависимости от того, подготовлен ли субъект в большей или меньшей мере своим фи- зиопсихическим строением к данной профессии, или его побудили заняться ей скорее семейные или социальные условия. Но, кроме того, существует чисто биологический, или антропологический, тип преступника, имеющий место в случаях, когда пре-ступные наклонности прирождены и проявляются с самых ранних лет, сопровождаемые глубокими особенностями анатомическими, физиономическими и даже психическими (возбудимость, нравственная нечувствительность, необыкновенная непредусмотрительность), возникновение которых у индивида не может быть объяснено исключительно жизненными привычками или социальными условиями.
Такова идея преступного темперамента, которую я выставил в другом месте (в 8сио1а розШуа за август 1896 г.), указывая средство поставить на твердую почву этиологию преступления. Эта этиология будет практическим завершением того научного направления, которое развивалось в течение нескольких лет с таким блеском, основываясь, с одной стороны, на антропологии, а с другой — на уголовной социологии; накопив даже обреме-нительную по своей многочисленности массу аналитических данных, оно должно отныне употреблять эти данные и отдельные их исследования для построения биосоциологического синтеза, долженствующего служить теорией для трудного, но плодотворного искусства, именно для социальной терапевтики89.
18. Относительно природы и генезиса преступности, кроме отрицательного мнения классической школы уголовного права, мнения, по которому в преступлении нет ничего специфического ни в биологическом, ни в социальном отношении, так как оно есть лишь/1а( индивидуальной свободной воли, существуют многочисленные объяснения и гипотезы антропологов-криминалистов. Необходимо рассмотреть их, хотя эти гипотезы кажутся мне часто поспешными и преждевременными и хотя они, на мой взгляд, не прибавляют ничего ценного в научном или практическом отношении к тому позитивному определению органических и психических черт преступников, которое составляет самую важную и самую плодотворную задачу уголовной антропологии.
Сначала нам надо изучить и узнать самым позитивным и точным образом различные классы преступников, а затем уже мы постараемся объяснить их происхождение и природу: синтетическому исследованию всегда должен предшествовать самый полный и тщательный анализ.
В этом вопросе мы станем главным образом на точку зрения уголовной социологии; конечное объяснение природы преступности может иметь известное значение в уголовной антропологии для технической стороны ее исследований, но оно не имеет
никакого непосредственного отношения к уголовной социологии90.
Социологу-криминалисту для его юридических и социальных выводов важно знать доступные наблюдению факторы преступности биологического, физического и социального характера. Из более или менее ненормальных и более или менее исправимых наклонностей и настроений различных категорий преступников он выводит свои заключения относительно различных средств, которые следовало бы к ним применить, чтобы поддержать равновесие между необходимостью социальной защиты для пострадавших и правами человеческой личности преступника. Каковы бы ни были происхождение и биологическая природа преступности, они нисколько не повлияют на выводы уголовной социологии, потому что степень ненормальности и исправимости каждой категории преступников могут быть прекрасно определены с помощью других данных, без различных общих гипотез. Это станет очевидно из дальнейшего изложения.
Как бы то ни было, эти гипотезы при критическом рассмотрении могут быть сведены к следующим:
Преступление есть явление:
биологическое (А1Ьгеск() социальное (Оигккет)
продукт атавизма
патологического состояния
биологическое ненормальное
органического и психи-
ческого (ЬотЬгозо, Киге11а) психического (Со1а]апт)
невроза (ОаПу, М'тх}оД| Маиййеу, У1г%Шо, ]е1%егвта, В1еи1ег) неврастении (ВепесИк{, Ыз1(, Уаг^ка).
эпилепсии (ЬотЬгозо, Ьеук, Копсогоп!)
вырождения (Моге1, Рёгё, 2иссагеШ, Ма^пап, Согге, Ьаигеп()
недостаточного питания центральной нервной системы (Магго)
недостаточного развития задерживающих центров (Вогфф) V нравственной аномалии (Оезрте, Саго/а1о)
продукт экономических влияний (ТигаН, ВаПафа, Ьопа) социальное юридической неприспособленности (Уассаго) ненормальное сложных социальных влияний (Ьасазза^пе, Со1а/апп1, Рппз, ¦ Тагёе, ТортаЫ, Мапоиупег, Яаих, Ваег, Кт, СитрЬукт)
нормальное
ненормальное биологическое и социальное явление (Ферри)
Сравнительное изучение этих различных гипотез очень поучительно; оно в высшей степени полезно для оценки каждой из них и для вывода того синтетического заключения, которое, по моему мнению, выражает истину.
По мнению Альбрехта, заявленному им на конгрессе уголовной антропологии в Риме, преступники, воспроизводя наклонности, привычки и часто органические свойства животного мира, представляют нормальную жизнь природы, которая повсюду является убийством и воровством, тогда как поведение честного человека составляет исключение и, следовательно, аномалию в порядке природы. Но мне легко было ответить знаменитому анатому, при единодушном одобрении присутствовавших членов, что его парадоксальная мысль может быть еще принята в сравнительной анатомии и при изучении жизни вселенной, но что для нее нет никакого основания в жизни людей, являющейся для кримина- листа-антрополога и социолога единственно возможной точкой отправления. А так как очевидно, что преступники, какую бы категорию их мы ни рассматривали, составляют в современном человечестве меньшинство по сравнению с остальными, непреступными людьми, то они являются исключением среди остального человечества и, следовательно, как биологической, так и социальной ненормальностью91. Я добавил, что даже с точки зрения сравнительной анатомии неправильно утверждать, что у животных убийство и воровство составляют нормальное поведение, потому что (как я это доказал в ОткШ'ю, введение) действие животного, соответствующее убийству у людей, заключается не в умерщвлении какого-нибудь другого животного, но в умерщвлении животного того же вида. Как нет преступления, даже в естественном смысле, когда человек убивает какое-нибудь млекопитающее себе на пищу, точно так же нет ничего противоестественного, если хищное животное убьет травоядное. И, следовательно, при более правильной постановке вопроса нельзя утверждать, что жизнь вселенной состоит в виде общего правила, то есть нормально из убийств, опустошений, краж и пр., понимая их в смысле деяний противоестественных, подобно тому как преступление человеческое должно пониматься в смысле антисоциального деяния.
Этим соображением опровергается и аналогичное утверждение Воп/1§Н92, согласно которому известные действия составляют преступления лишь потому, что есть закон, воспрещающий их; эти действия не преступны сами по себе, то есть в смысле естествен-ного преступления, потому что все они являются действиями, предназначенными удовлетворять физические потребности, — изнасилование, например, удовлетворяет воспроизводительную потребность, воровство — потребность в пище, убийство — желание избавиться от соперников и пр. Доставлять себе пищу, воспроизводиться, уничтожать соперника — все это, конечно, действия естественные, когда они не посягают на индивидов того же вида, имеющих одинаковые физиологические потребности и одинаковые условия существования; но они становятся противоестественными (то есть преступными у человека), когда для удовлетворения наших собственных физиологических потребностей мы портим или уничтожаем у наших ближних условия, необходимые и им для такого удовлетворения.
Мысль, что преступление есть действие нормальное с социологической точки зрения, высказывалась в недавнее время Дюрк- геймом93, который различает нормальное от ненормального, употребляя двусмысленно критерий, указанный мной в ответе Альбрехту, когда я назвал нормальным социальный факт, наиболее часто совершающийся во времени и пространстве. Атак как преступления совершаются во всяком человеческом обществе, то Дюркгейм выводит отсюда, что преступление есть нормальное социологическое явление; более того, оно есть фактор общественного здоровья, составная часть всякого здорового общества. Но, как уже указал СиаИегоШ94, Дюркгейм впадает в противоречие, когда признает, что преступление есть нормальное социальное явление, преступник же, наоборот, может быть ненормальным индивидом, как будто специфический продукт ненормальной личности может быть нормальным. Но, кроме того, очевидно, что, объявив преступление явлением нормальным, Дюркгейм смешал понятия нормальности и постоянства известного социаль-ного факта: социальный и даже биологический факт может быть постоянным и в то же время ненормальным, если он происходит в меньшинстве случаев. Иначе следовало бы сказать, что и болезнь есть нормальное биологическое явление, потому что всегда, повсюду и во всех организмах можно наблюдать болезни.
Позитивный же критерий, как я и говорил Альбрехту, надо искать, наоборот, в большей или меньшей повторяемости того или иного явления в каждой социальной группе. Вот почему отцеубийство, тягчайшее преступление в Европе и Америке, является наоборот действием дозволенным и даже обязательным у племени батавов на Суматре.
Что же касается второго положения Дюркгейма, а именно что преступление есть фактор общественного здоровья, то, хотя Тард95, забыв различие между фактом нормальным и постоянным, указанное мной сейчас, и был очень скандализован такой ересью, но мы должны сказать, что отчасти верна мысль, высказанная и Ломброзо, что преступление может оказывать некоторое полезное действие на общество, подобно тому как боль и даже болезнь могут быть полезны для организма индивида96. Гений также есть проявление дегенеративной ненормальности97, но он почти все-гда полезен обществу, потому что он является высшей формой дегенерации (эволютивной), тогда как преступление и сумасшествие — низшие формы дегенерации (инволютивной) почти всегда вредны, и лишь в виде исключения полезны98.
Но как в замечаниях Дюркгейма, которые Сорель99 справед-ливо назвал смелыми и которым Тард сумел противопоставить лишь общие места и уловки силлогистической полемики, — так и в замечаниях Ломброзо нет полной истины, потому что они не различали атавистическую или антигуманную преступность и эволютивную или политико-социальную преступность, как я это сделал недавно100.
В самом деле, социальный вред, приписываемый преступлению здравым смыслом и Тардом в его полемике против Дюркгейма, действительно существует, если иметь в виду преступность атавистическую; но он значительно меньше в случае преступности эволютивной, которая иногда может даже способствовать социальному прогрессу, потому что, как говорит Дюркгейм, «иногда преступник (я прибавлю эволютивный) был провозвестником будущей морали»101. Так, например, вся история рабочего движения в Англии в XIX веке показывает, насколько народные волнения, длившиеся до 1870 г., способствовали водворению современной общественной свободы и взаимного уважения в экономической борьбе между капиталистами и рабочими; а между тем эти волнения почти всегда облекались в формы преступности (эволютивной), со стачками, сопровождавшимися насилиями, бунтами, оскорблениями102.
Во всяком случае, каковы бы ни были социальные последствия и обратные действия преступления, оно всегда является формой ненормальной деятельности, а следовательно, нельзя согласиться с Дюркгеймом, что преступление относится к области нормальной социологии, а не к области социальной патологии.
Из всех биологических объяснений преступности, к которым мы сейчас перейдем, наиболее характерной, а потому и наиболее оспариваемой является теория органического и психического атавизма, высказанная Ломброзо в первых двух изданиях его книги. Этот атавизм неоспоримо засвидетельствован многими аномалиями преступников; но объяснение преступности атавизмом (точно так же, впрочем, как и все другие объяснения исключительно биологического или исключительно социального характера), хотя и было принято и очень искусно поддержано Куреллой103, хотя в нем заключается главное объяснение прирожденной преступности, тем не менее страдает тем недостатком, что не охватывает всех антропологических категорий преступников и даже в пределах одной категории все обыкновенные случаи. В самом деле, всякому изучавшему преступников очевидно, что те из них, например, которые сделались таковыми случайно, имеют гораздо меньше аномалий вообще и в особенности аномалий атавистических, и что даже среди прирожденных преступников наряду с индивидами, обладающими ясно выраженным атавистическим типом, встречаются и такие, тип которых наоборот стоит ближе к патологическому состоянию или к органическому и психическому вырождению.
Вот почему сам Ломброзо с третьего издания своего 1/ото йеНщиеп1е заявляет: «Остановка в развитии указывает нам на болезнь, действующую вместе с атавизмом, преобладающая роль которого была нами указана. Атавизм остается, следовательно, несмотря на болезнь или, правильнее говоря, одновременно с ней, одним из наиболее постоянных признаков прирожденных преступников» (1884, с. 589). Это, между прочим, мало помешало критикам неустанно повторять, что для Ломброзо атавизм служит единственным объяснением прирожденной преступности, подобно тому как они продолжали повторять, что он изучает только череп преступников.
Таким образом, Ломброзо, изменяя синтез по мере того, как им развивался и пополнялся анализ фактов, в последнем издании своего сочинения связал еще более органически атавизм с патологическим состоянием в объяснении преступности, полагая в основу последней эпилепсию и нравственное помешательство. Исходя первоначально из идеи почти исключительного преобладания атавизма, он позднее отождествил нравственное помешательство с прирожденной преступностью, и эта идея в настоящее время принята большинством итальянских психиатров, как это можно было видеть на френиатрическом конгрессе в Сиенне из доклада Тамбурини (1886). В недавнее время он прибавил, что в основе нравственного помешательства и преступности лежит эпилепсия или эпилептоидное состояние различных преступников, к которому присоединяются также во многих случаях остановка в развитии и дегенерация.
Конечно, и против этого объяснения была сделана масса воз-ражений. Из них два являются главными: 1) не только все преступники — неэпилептики (но Ломброзо этого и не утверждает), но и не все они наклонны к эпилепсии; 2) эпилепсия, или общее патологическое состояние, исключает атавизм, потому что «нельзя утверждать, что эпилепсия есть форма возврата к нашим предкам дикарям или доисторическим людям». Эти возражения, на мой взгляд, лишены основания как потому, что преступность согласно указанному воззрению может быть не формой эпилепсии (исключая те случаи, когда преступник в то же время эпилептик), а одним из превращений эпилептического или эпилептоидного состояния, так и потому, что даже и у эпилептиков непреступных мы встречам черты и привычки атавистического и животного происхождения; в действительности нет антагонизма между атавизмом и патологическим состоянием, что можно видеть из многих форм помешательства и идиотизма.
Насколько можно судить, объяснение преступности эпилепсией, подтвержденное Ломброзо длинным рядом симптоматических доказательств, в основании своем верно, что видно из исследований Тоннини, Оттоленги, Бонкорини, де Арканжелиса104. И я на-шел, что оно является почти всегда единственным позитивным во всех случаях преступлений странных, неожиданных, беспричинных против личности, нравственности или даже против собственности. Несмотря на это, объяснение преступности эпилепсией кажется мне недостаточно полным, если принять во внимание, что многие эпилептики не совершают преступлений, хотя и находятся в условиях той физической и социальной среды, в которой пышно разрастаются плевелы преступности.
Что касается мнения Колаянни, который считает преступление «проявлением психического атавизма», то я уже говорил, что оно резко противоречит остальной части его книги; в этой последней он критикует как ошибочные и ничего нестоящие все положения уголовной антропологии, относящиеся как к области органиче-ской, так и к области психологической, не принимая ни одного из них, а затем в конце концов принимает гипотезу атавизма, составляющую наиболее старый и наиболее оспариваемый синтез частных выводов ее из фактов. Но даже оставляя это в стороне, чисто психический ат.авизм немыслим, если не признавать в то же время органического атавизма, который Колаянни хочет совершенно исключить или признавать — без всякого научного основания — лишь в отношении одних центральных нервных клеток, как будто последние могут жить и передаваться по наследству, витая где-то отдельно в пространстве, а не будучи неразрывно связаны с другими органическими элементами жизни105.
В противовес объяснению преступности атавизмом существует объяснение ее как явления патологического; объяснение это различно у разных авторов. В самом деле, Ломброзо (и вместе с ним, кроме нескольких итальянских криминалистов-антропологов, Вемаг Ьетз)т полагает, что патологическое состояние преступника имеет эпилептическое происхождение. Английские психо-патологи (ТИотзоп, Маис1$1еу), а в Италии один У1г%Шо считают преступление ветвью того же ствола, от которого ведет свое начало и помешательство; между двумя ветвями — преступностью и помешательством, по мнению Маи&ку, находится промежуточная зона. А ВепесИШ (вместе с ним и юристы ЫзД и Уаг§Иа)т утверждает, что патологическое состояние, создающее преступ-ность, заключается в физической, моральной и эстетической неврастении, прирожденной или приобретенной; она создает профессионального преступника, около которого стоят преступник по болезни или вследствие интоксикации и преступник-дегенерат.
Из всех этих гипотез гипотеза Бенедикта кажется мне очень неопределенной, потому что от употребления слова «неврастения» ничуть не возрастают и не делаются более точными наши клинические или биологические сведения о природе преступности. Не говоря уже о том, что симптомы, указанные ВёаЫ'ом для неврастении или «нервозизма» (которые, по мнению американского невропатолога, мало отличаются друг от друга, вопреки мнению Колаянни), не совпадают с симптомами прирожденных преступников (профессиональных, по Бенедикту), у которых на-блюдается не нервное истощение, а нечто другое.
Гипотеза Бенедикта применима вполне лишь к категории бродяг, занимающихся бродяжничеством вследствие физической неврастении; у них уже давно наблюдали органическую слабость, делающую их неспособными к правильному и продолжительному труду.
Что же касается общего происхождения преступности и помешательства, то во многих случаях оно действительно наблюдается; но эта гипотеза не объясняет многих случаев случайной преступности, а равно не объясняет нам, почему многие сумасшедшие не совершают преступлений. Без сомнения, существует частая и глубокая аналогия между преступлением и помешательством, как, впрочем, и между всеми тяжкими формами человеческого вырождения; но эта аналогия не дает полного объяснения происхождению преступности. Кроме того, между обыкновенным умалишенным и сумасшедшим преступником существует глубокое различие как со стороны антропологического типа, так и со стороны психических свойств; я наблюдал его несколько раз, сравнивая население обыкновенных сумасшедших домов с индивидами, помещенными, например, в заведении для сумасшедших преступников в Монтелупо (в Тоскане).
В последние годы в области биологии и психологии стала в большой моде идея вырождения, которая раньше, с самого про-возглашения ее Морелем (1857), была в забросе. Но если в этом объяснении есть доля истины, то есть и много неопределенного. В самом деле, со словом «вырождение» не соединяется никакой точной и позитивной идеи; вместе с Морелем его определяют как «уклонение от примитивного или нормального типа», которое идет, претерпевая изменения и усиливаясь в последующих поколениях, и наконец приводит к бесплодию или самоубийству108. Но в настоящее время понятие вырождения стало столь широким, что «охватывает все, что желают к нему отнести», и приводимое в объяснение слишком многого в действительности мало что объясняет. По замечанию Сореля, «это удобная и туманная формула, которая дает возможность прийти к соглашению при условии, что смысл ее не будет уяснен»109.
То же можно сказать и относительно гипотезы Марро о «недостатке питания центральной нервной системы»; если в ней и есть доля истины, объясняющая раздражительную слабость и импульсивность преступников, то она все-таки остается неопределенной: недостаток питания может вызвать не только преступление, но и всякую другую форму биологического оскудения, начиная с простой биологической и физической слабости без других последствий и кончая самоубийством и помешательством.
Менее неопределенна идея Воп§Ы, который находит генезис преступления — не в естественном смысле этого слова, но в смысле действия, нарушающего действующие законы, — в нервной системе, «где сила задерживающих центров не всегда находится в должной пропорции с функциональной деятельностью других частей той же системы». В самом деле, если оставить в стороне вопрос, действительно ли существуют в собственном смысле этого слова задерживающие центры в мозгу110, фактически верно, как я это и доказал в ОткШ'ю (часть II, глава X), что импульсивность вследствие недостатка задерживающего влияния мозга является основным психическим свойством преступника. Но верно и то, что объяснение это чисто описательного характера и мало дает нам для генетического объяснения преступности.
Наконец, мысль Деспина, принятая затем Гарофало, что прирожденная преступность не относится к области патологии в собственном смысле этого слова, а имеет свой корень в аномалии нравственного чувства, на мой взгляд, не соответствует действи-тельности; даже в одной только категории прирожденных преступников (оставляя, впрочем, в стороне преступников очевидно душевнобольных) нельзя отрицать более или менее заметных па-тологических черт. Нельзя забывать также и о превращении друг в друга у потомства преступности, помешательства, самоубийства, нравственных аномалий и пр., что указывает на их общую при-роду.
Резкое разграничение, которое Гарофало пытается провести между прирожденной преступностью и помешательством, с научной точки зрения тоже не верно. Так, он говорит, например, вместе с Эскиролем и др., что у сумасшедшего преступление является само целью, тогда как у преступника оно есть средство для достижения эгоистической цели111. Между тем сумасшедшие часто совершают преступления или для достижения законной, хотя и воображаемой цели, например в состоянии воображаемой необходимой обороны при мании преследования, или же из антисоциальных мотивов — мести, разврата и др. — совершенно так же, как и обыкновенные преступники; сумасшедшие, для которых преступление само является целью, составляют незначительное меньшинство, например страдающие манией убийства, клептоманией и пр. Невозможно также, оставив этот критерий (как это сделал Гарофало во втором издании своей книги (1891, с. 106)), придерживаться другого критерия, согласно которому психический процесс, определяющий сумасшедшего к преступлению, «не соответствует впечатлениям от внешнего мира», тогда как у прирожденного преступника «он находится в соответствии с впечатлениями внешнего мира». Но на самом деле существуют сумасшедшие, которые совершают преступления, как я уже сказал, из мести, распутства, корыстолюбия, точно согласуй средства с целью и принимая в расчет полученные оскорбления и внешние соблазны; и, уке уегза, существуют преступники непомешанные, действия которых не находятся в соответствии с впечатлениями внешнего мира, например воры-убийцы, убивающие жертву перед тем, как ее ограбить, не для собственной защиты и не для обеспечения себе безнаказанности, а по инстинктивной жестокости, или лица, убивающие «первого встречного» из хвастовства перед товарища-ми, или преступник, взрастивший альтруизм на атрофированном нравственном чувстве и грабящий или убивающий невинную жертву, чтобы оказать помощь третьему лицу, и т.д.112
Резюмируя сказанное, мы должны признать, что каждое из вышеуказанных биологических объяснений преступности верно отчасти; я говорю отчасти, потому что каждое из них верно в большей или меньшей степени для той или иной разновидности различных категорий преступников. Но ни одна из этих гипотез не может быть названа достаточной и полной, во-первых, потому, что ни одна из них не может объяснить вполне естественный генезис преступления у всех категорий преступников; а во-вторых, потому, что, даже тогда, когда какая-нибудь из гипотез согласуется с чертами того или иного преступного типа, она все-таки не объясняет точно и основательно, почему у некоторых индивидов то или иное ненормальное биологическое состояние приводит к преступлению, тогда как у других оно приводит к помешательству или самоубийству, а иногда только к органическому или психическому недоразвитию. Почему на 100 помешанных, невро-патов, неврастеников, эпилептиков, дегенератов или страдающих недостаточным питанием нервной системы или задерживающих центров, или отличающихся общими аномалиями лишь 20, 30, 50 совершают преступления, тогда как остальные их не совершают? Для некоторых случаев можно найти удовлетворительное объяснение, сказав, что индивиды эти находились в благоприятной физической и социальной среде, которая вместо того, чтобы дать перевес их биологической аномалии, удержала их в равновесии и помешала им перейти к преступным действиям. Но этим нельзя всего объяснить; существуют дегенераты, помешанные и пр., которые живут приблизительно в одной и той же семейной и социальной среде, и из числа их одни становятся преступниками, а другие нет, одни кровожадны и жестоки, а другие испытывают органическое отвращение к убийству, но совершают кражи, мошенничества и т.п., или уке уегза. Частичные различия во внешних обстоятельствах, существующие неизбежно и всегда, в каждый момент жизни индивидов, не могут объяснить этого громад-ного различия в конечном результате. Почему, например, из двух идиотов, с которыми обращались в их семье одинаково и которые были подвержены одинаковым влияниям, один отвечает на шутку убийством, а другой нет? Почему из двух дегенератов или двух помешанных, которым отказала любимая девушка, один Убивает ее, а другой, наоборот, убивает себя у ее ног? Почему из Двух или нескольких дегенератов, неврастеников и пр. один вследствие нужды делается безобидным бродягой и ограничивается прошением милостыни, а другой занимается воровством, и даже воровством с насилием, сопровождаемым убийством? Можно было бы привести тысячи подобных примеров.
Бесполезно заявлять, вместе с Мапоиупег1*3, что никогда два индивида, даже живущие в одной и той же семье, не могут находиться в совершенно идентичных условиях среды; если это и верно абстрактно и метафизически, то в действительности ничтожные различия в обстоятельствах и среде, которые можно наблюдать, например, у двух братьев, живущих в одной и той же семье, не могут считаться причиной, соответствующей огромному различию в результатах, если, например, один из них остается честным, а другой становится убийцей, или если один из них для избавления от нищеты предпочитает самоубийство убийству.
Это значит, что биологический фактор преступности (преступный темперамент) заключается в чем-то специфическом, что до сих пор еще не было определено, но без чего нельзя объяснить столь различных результатов, не пропорциональных различию внешних условий, наблюдаемых у индивидов всех социальных классов, отмеченных стигматами физической или психической аномалии. И я убеждаюсь в этом, когда думаю о преступном типе, с помощью которого можно отличить преступников не только от нормальных индивидов, но также от не совершивших преступле-ния помешанных, дегенератов, эпилептиков, неврастеников. Действительно, достаточно изучить обитателей обыкновенного дома умалишенных, как я это сделал в Пезаро и в Болонье, чтобы тотчас же убедиться, что у большинства этих несчастных преступный тип отсутствует (особенно в выражении лица), тогда как у небольшого числа помешанных, совершивших какое-нибудь преступление, преступный тип наблюдается часто. Резко выражен-ный тип убийцы, найденный мной у одного молодого солдата из числа 700 исследованных, я встретил лишь у трех или четырех помешанных из сумасшедшего дома в Пезаро; как этот солдат признался, что он действительно был осужден за убийство, совер-шенное в детстве, так и эти помешанные действительно судились за убийство. И я могу найти тип убийцы среди 100 индивидов, страдающих общей дегенерацией, эпилепсией или неврастенией и т.п. И обратно, в заведении для сумасшедших преступников в Монтелупо я нашел много преступных типов, всегда резко различных у убийц и воров-ненасильников, потому что там соединены не простые дегенераты или помешанные, но дегенераты и помешанные, совершившие преступление. Это не противоречит тому факту, что, тсе уегза, существуют дегенераты-преступники, у которых не наблюдается преступного типа, а встречаются лишь явные симптомы тяжкой дегенерации, потому что очень тяжкая дегенерация затушевывает внешние проявления специфических черт преступности.
Это значит, что преступность, особенно прирожденная (но иногда и случайная), действительно есть специфическая форма биологи-ческой аномалии, которая на почве рас и темперамента отличается от всяких других форм аномалии, патологического состояния или дегенерации; она и определяет человека к преступлению, когда встречает нужную физическую и социальную среду, дающую предрасположению индивида случай и средства выразиться в действи-ях114. Поэтому не для объяснения сущности или природы преступности, но исключительно для того чтобы точно выразить мою мысль, я принимаю как наиболее удачную и позитивную с биологической точки зрения «идею преступного невроза», отличного по своей сущности от всех остальных патологических, атавистических, дегенеративных и других форм. К преступному неврозу, который можно было бы еще назвать, вместе с У/г^Шо, формой «психической тератологии», и присоединяются, несомненно, у того или иного преступника, в большем или меньшем количестве, черты атавизма, остановки в развитии, неврастении или дегенерации. Этот невроз и является сам по себе тем специфическим фактором, в силу которого известный индивид, обладающий данными биологическими чертами и находящийся в определенной физической и социальной среде, совершает данное преступление.
Если бы я попытался пойти дальше в объяснении генезиса преступности, я мог бы лишь повторить то, что уже говорил в другом месте, — а именно что физиопсихическая аномалия (вследствие атавизма, патологического состояния, дегенерации), поражая всю нервную систему и весь организм индивида, может в то же время задеть по преимуществу или интеллект, или чувство, или волю, и в зависимости от этого в первом случае получится душевная болезнь, во втором — преступность, в третьем — самоубийство, так как помешательство есть помрачение интеллекта, преступность есть потеря или недоразвитие нравственного или социального чувства, самоубийство есть банкротство воли в ее борьбе за существование115.
Как бы то ни было, я желаю лишь указать, что преступление, какая бы ни была его форма и к какой бы категории оно ни относилось, имеет сложное происхождение и природу — как биологическую (в вышеуказанном специфическом смысле), так и физическую и социальную. В самом деле, биологический фактор, обусловливающий преступление, может заключаться лишь в том специальном и характерном состоянии, которое за неимением более точного термина приходится называть «преступным неврозом»; однако ни одно преступление, как бы незначительно оно ни было, не может быть позитивно объяснено, если его не рассматривать как результирующую не только биологического фактора, но и факторов физических и социальных.
Конечно, преобладание того или иного рода факторов устанавливает известное различие в массе преступников согласно класси-фикации, которой мы займемся ниже; но верно и то, что всякий преступник и всякое преступление, к какой бы категории они ни принадлежали, являются продуктами факторов всех трех родов"6.
Это синтетическое объяснение происхождения и природы преступности прямо не оспаривалось ни одним из критиков, ни критиками-метафизиками, ни позитивистами. Этим они молчаливо признавали его верность и полноту и даже, после нескольких мелочных замечаний относительно того или иного пункта естественного генезиса преступления, делали вывод о совместном влиянии разных факторов на преступление, что мы утверждали с самого начала"7.
Итак, повторим еще раз, что согласно нашей теории преступление не есть явление исключительно биологическое, но есть также продукт исключительно физической и социальной среды; но всякое преступление, каково бы оно ни было, от самого тяжкого до самого легкого, всегда, во всякой антропологической категории преступников и у всякого индивида каждой категории, есть продукт как специальной ненормальности, постоянной или временной, прирожденной или приобретенной, органического или психического строения индивида, так и внешних обстоятельств, физических и социальных, участвующих в известное время и в известном месте в определении к действию данного человека. Я привел этому многочисленные доказательства и примеры в моих позитивных исследованиях относительно убийства.
Надо прибавить еще, что у всякого преступника, каков бы он ни был, во всяком совершенном им преступлении, каково бы оно ни было, наблюдается различное преобладание одного из трех родов криминогенных факторов, а в пределах каждого из них — преобладание того или иного отдельного фактора. Убийство, совершенное помешанным, в значительной степени есть результат психопатического состояния этого индивида. Но одного его недостаточно, чтобы вызвать преступление; для этого необходимо, во-первых, чтобы это состояние по своему характеру могло по-будить к совершению преступления (потому что иначе помешанный вместо того чтобы убить другого, мог бы убить самого себя, или с ним мог просто случиться припадок"8, а во-вторых, хотя и в меньшей степени, — чтобы внешние физические и социальные условия со своей стороны этому содействовали. Если бы в этот день было на 10 градусов по термометру меньше или на несколько миллиметров барометрического давления больше, то, может быть, убийства не произошло бы; точно так же оно не было бы совершено, если бы жертва не встретилась с помешанным или если бы последний пользовался лучшим присмотром и уходом. Приблизительно то же можно сказать и об убийстве, совершенном по врожденной жестокости, не сопровождаемой клинической формой умственного расстройства. Стоящее на противоположном конце убийство для осуществления политического идеала (а не из сектантской мести) в значительной степени является результатом политических и социальных условий среды, но может быть вполне объяснено лишь если приняты во внимание и физические условия, действие которых в этом случае не так видно и легко может остаться не замеченным, но тем не менее имеет действительное значение. Так, сирокко, чрезвычайно сильная и удушливая жара могут ослабить нервную энергию индивида и побудить его, например, отложить намеченное действие на другой день, когда оно, может быть, будет уже невозможно, потому что жертва уедет или будет предупреждена и т.д. Мягкая погода и возбуждающая атмосфера могут наоборот ускорить решение и содействовать осуществлению политического убийства. Отнюдь нельзя также пренебрегать в этом случае биологическим фактором. Правда, индивид, совершающий убийство для осуществления политического идеала, не имеет ничего общего с обыкновенным убийцей, хотя иногда помешанные и обыкновенные убийцы при известных условиях совершают политические посягательства вследствие своего рода эпидемии, подобной той, какая наблюдалась в Средние века в отношении религиозных посягательств. Но во всяком случае даже тогда, когда политическое убийство совершено из стремления к социальному идеалу и по побуждениям, заслуживающим уважения, личный факт.ор все-таки играет тут роль, как это, например, видно из случаев, когда лицо, на долю которого выпадает обязанность совершить одно из этих деяний, не будучи в состоянии победить свое отвращение к пролитию крови, предпочитает самоубийство.
То же самое можно сказать и о случайных убийствах в игре, в пьянстве и пр.: не все напивающиеся или ссорящиеся во время игры доходят до нанесения ударов ножом, даже при внешних обстоятельствах, почти одинаковых или во всяком случае таких, при которых возможные различия очень ничтожны и слишком мало соответствуют двум крайне различным результатам, с одной стороны, немного резким выражениям, с другой — убийству.
Для всякого посягательства и всякого преступника верно то же наблюдение относительно различных влияний каждого отдельного фактора на каждого субъекта, в каждый момент его жизни. Вообще можно заметить, что различные разряды преступлений и преступников против личности или против имущества, против нравственности или против чести и т.д. различно определяются факторами биологическими, физическими или социальными: в одних случаях преобладают одни факторы, в других — другие119.
То, что мы говорим о естественном генезисе преступления, может быть сказано и о всякой другой форме человеческой деятельности, как нормальной, так и ненормальной. Так, например, о других крупных социальных патологических явлениях — помешательстве, самоубийстве, алкоголизме, бродяжничестве и пр. — нельзя говорить лишь как о крупных проявлениях биологической патологии, основными условиями развития которых являются наследственность и заражение, так как они являются продуктом комбинированного действия антропологических факторов (наследственное предрасположение или мгновенное настроение ин-дивида), физических факторов (влияние теллурической среды) и социальных факторов (условия семейной жизни, развитие чувств, состояние нервной системы, интеллект и пр.). Странно, что один из наиболее проницательных современных социологов, Дюркгейм, исключает из причин самоубийства антропологические факторы (наследственность и психопатические состояния) и физические факторы (смену времен года и пр.), хотя более значительное число самоубийств в жаркие месяцы зависит, например, от расслабления и раздражимости нервной системы, вызываемых чрезмерной жарой. Однако не надо пренебрегать тем, хотя и недостаточным объяснением этого факта, которое он дает, — он указывает на большую длину дней и вследствие этого на большее количество работы и занятий у индивидов, предрасположенных к самоубийству120.
Эти замечания относительно нераздельного участия антропологических, физических и социальных факторов во всякой форме человеческой деятельности и о различной степени влияния каждого из них в каждом отдельном случае не только необходимы нам для развития и уяснения нашей мысли о природе и происхождении преступности, но могут послужить также для выясне-ния недостатков другой группы гипотез, которую нам осталось рассмотреть.
По мнению некоторых наших критиков, особенно тех, которые никогда или редко изучали преступников при помощи чисто научного метода и прямого наблюдения, причины преступности надо искать исключительно в социальных условиях, причем во взглядах на причины этого рода наблюдаются различные оттенки. Некоторые утверждают, что вся социальная среда определяется экономическими условиями и что, следовательно, всякое преступление есть результат тягостных экономических условий; я достаточно занимался этим взглядом в другом месте, и могу здесь не повторять своих замечаний121. Марксистская доктрина экономического материализма, которую, на мой взгляд, правильнее было бы называть доктриной экономического детерминизма и согласно которой экономическими условиями каждой социальной группы, в каждой фазе ее эволюции, определяются «в последнем основании», по выражению Энгельса, то есть прямо или косвенно, как нравственные чувства, так и идеи, и политические и юридические установления этой группы, — глубоко верна; она составляет основной закон позитивной социологии122. Но я думаю, что эту теорию необходимо дополнить, приняв, во-первых, что экономические условия каждого народа являются в свою очередь естественным результатом его расовых свойств (ёпег§1ез с!е гасе), развивающихся в известной теллурической среде, а во-вторых, что нравственные чувства, идеи, политические и юридические установления относительно автономны, то есть развиваются самостоятельно в пределах, намеченных данным экономическим строением, на которое они затем оказывают обратное влияние, правда, более или менее поверхностное, но тем не менее заслуживающее внимания123.
Недавно высказано мнение, которое отчасти служит повторе-нием очень известной и верной мысли, что преступники, сумасшедшие и пр. являются существами абсолютно или относительно неприспособленными к социальной жизни, а с другой стороны, очевидно вытекает из марксистской доктрины борьбы классов из-за экономического и вследствие этого из-за политического господства. Согласно этому мнению преступник есть не что иное, как индивид, не сумевший или не смогший приспособиться к уголовным законам, установленным в защиту интересов господствующего класса в каждый исторический момент; этот недоста-ток приспособленности приводит или к прямому возмущению, или к дегенерации тех индивидов, которые осуждены влачить низший род жизни. Этот взгляд мне удобнее будет обсудить тогда, когда я буду говорить об уголовном правосудии и общественной обороне. Здесь же мне достаточно будет указать на недопустимость исключения биологического фактора.
Еще раз спрашиваю: «почему на 100 индивидов, неприспособленных или выродившихся вследствие неприспособленности к юридической организации», лишь 10 совершают преступления, тогда как другие кончают самоубийством или сходят с ума и т.д.? Затем, к чему служит эта гипотеза, когда дело идет о преступлениях, не направленных против социально-политической организации или наносящих вред не господствующим классам, а лицам того же класса, к которому принадлежат и преступники? Наконец, можно ли утверждать, что уголовный кодекс охраняет исключительно или по преимуществу интересы господствующего класса, когда он карает убийства и нанесения ран, не различая личности жертвы и преступника, например, в тех случаях, когда оба они принадлежат к неимущему классу?
Я нахожу неточным вследствие его односторонности взгляд, согласно которому преступление исключительно или даже главным образом есть следствие общей социальной среды. Тард резюмировал этот взгляд, сказав: «Всякое социальное устройство имеет свою преступность»124.
Мнение это, высказанное сначала итальянцами, затем было принято французами и в последнее время немцами125, но без какой-либо новой аргументации с помощью силлогизмов и при еще большем отсутствии наблюдения над преступниками и причинами их антисоциального поведения. Взгляд этот показался очень соблазнительным не только вследствие своей широкой формулировки, но и потому, что он, говорят, удачно избегает фатализма антропологической школы. В самом деле, если преступность является следствием исключительно атавизма и патологического состояния, то, говорят, общество не может ничего или может мало что сделать для уменьшения ее интенсивности и распространенности. Наоборот, если преступность есть явление по существу социальное, то получается утешительная возможность уменьшить или даже совсем уничтожить ее, улучшая или изменяя социальные условия. Взгляд этот верен сам по себе, но нет никакого основания противополагать его позитивной школе уголовного права, представители которой, даже наиболее придававшие значение уголовной антропологии, никогда не утверждали, что преступление всегда и исключительно есть биологическое явление.
Но, даже оставляя это в стороне, очевидно, что данная теория недостаточна для объяснения всех форм преступности и всех категорий преступников; она имеет в виду исключительно случайную преступность, относительно которой мы сами с самого начала всегда признавали преобладающее значение социальных факторов, что доказывается нашей теорией эквивалентов наказания126, которую мы изложим ниже.
Сторонники социального происхождения преступности в виде последнего аргумента говорят нам: вы сами признаете, что прирожденный преступник, находясь в благоприятной среде, может не совершить преступление; но это равносильно признанию, что антропологические факторы суть обстоятельства одновременные, но не стоящие в причинной связи с преступностью, и что истинными причинами последней являются факторы социальные, без которых биологические аномалии не могут сами вызвать преступления. Но в этом столь часто повторявшемся аргументе вопрос плохо ставится и еще хуже решается. Это все равно что спросить, что важнее для жизни млекопитающего — атмосфера или легкие. Оба одинаково важны — вот полная истина.
И пусть нам не говорят, что даже если допустить правильность нашего положения, все равно надо признать, что социальные факторы всегда являются истинными и главными причинами преступности, потому что лишь благодаря им получаются путем наследственной передачи органические и психические индивидуальные аномалии и признаки вырождения127: все такие рассуждения являются лишь пустыми словопрениями, подобно рассуждениям о первородстве курицы или яйца. При неразрывности и бесконечной сложности причин и следствий в области явлений природы совершенно несбыточно желание найти первую причину, раз вполне очевидно, что всякая причина есть в то же время следствие, а всякое следствие в свою очередь становится причиной.
Вследствие же того что, как я сказал выше, экономические и социальные условия являются в свою очередь результатами свойств расы в известной теллурической среде и что существует относительно автономное развитие каждого рода социальных фактов на почве экономических условий, более согласно с позитивным методом признать и выяснять научными наблюдениями обоюдное и совместное влияние различных факторов преступности. Такое биосоциологическое исследование преступности ничуть не подрывает социалистического предсказания, согласно которому в другой экономической и социальной среде, когда каждому индивиду будут обеспечены условия вполне человеческого существования, а потому и развития его личности, иссякнут источники эпидемической преступности, так как исчезнет вырождение большинства вследствие нужды и меньшинства — вследствие паразитизма.
Итак, в заключение мы возвращаемся к нашему основному положению, которое должно руководить не только уголовной антропологией, но и всеми индукциями уголовной социологии, а именно что преступление (как и всякое другое человеческое действие) имеет сложное происхождение — как биологическое, так и физико-социальное, с различиями в степени участия отдель-ных факторов в зависимости от различия лиц, обстоятельств, времени и места128.
Нам остается сделать по этому поводу последнее замечание. Колаянни думал нанести сильный удар теории антропологических факторов преступления, отметив — правда, с большими ошибками, — что я указывал в итальянских изданиях моей книги, что «преступность в одной области в Италии развивается в направлении, обратном органической дегенерации».
Подобным образом и Дюркгейм, не соглашаясь с тем, что психопатические состояния индивида входят в число причин самоубийства, указывает, что число самоубийств находится в обрат-ном отношении к числу помешательств.
Но оба эти наблюдения, поскольку они верны, могут быть объяснены законом компенсации между той и другой формой психопатического состояния. Патологическое или дегенеративное состояние, проявляющееся в преступлении, не проявляется в других формах или, у/се уегза, если это состояние проявляется самоубийством, душевной или обыкновенной болезнью, то тем самым уничтожаются источники преступности129. Эту же мысль высказал Гете в превосходном синтезе, применимом как к инди-видам, так и к целому социальному классу в совокупности. Он говорит: «Так как бюджет природы ограничен, то, если она тратит очень много энергии в одном отношении, она экономит ее в другом».
Мы закончили разбор главных возражений, опирающихся на более или менее научные и позитивные основания, против метода, основ и главных данных уголовной антропологии. Мы можем, следовательно, сделать вывод, что, за исключением неизбежных отдельных поправок, ни одно из этих возражений не может отнять у данных уголовной антропологии того значения, которое она может хорошо доказать фактами, прогрессируя и улучшаясь ежедневно; это доказывает, что вопреки чисто отвлеченной критике она идет вперед по позитивному и плодотворному пути истины, несмотря на отдельные неточности и заблуждения.
Органическим недостатком всех возражений против данных уголовной антропологии является их односторонность; для удобства полемики критики всегда желали предполагать, что новая наука считает преступление лишь исключительно биологическим явлением, тогда как с самого начала ее основатели, даже обособляя временно для целей изучения ту или иную сторону явлений преступности, всегда тем не менее признавали сложность и зависимость последней от причин как биологических, так и фи-зических и социальных. Уголовная социология неразрывно связана с уголовной биологией — таков последний вывод из наших замечаний130.
<< | >>
Источник: Ферри Э. . Уголовная социология . Сост. и предисл. В.С. ОБНИНСКОГО. — М.: ИНФРА-М,2005. — VIII, 658 с. — (Библиотека криминолога).. 2005

Еще по теме II Главные возражения против антропологических данных. — Метод исследования. — Научные предположения. — Разногласие данных. — Признаки преступности, даже у честных людей. — Историческая и антропологическая изменчивость понятия преступления. Его определение. — Преступный тип. — Происхождение и природа преступности.:

  1. II Цивилизация и преступление. — Отношение между деятельностью честной и преступной. — Антропологические, физические и социальные факторы преступности.Общие данные относительно периодического движения преступности в Европе.
  2. II Главные возражения против позитивной школы. — Эклектики. — Научное и практическое распространение нового направления.
  3. Методы получения и изучения данных уголовной ста-тистики. — Нравственная статистика и уголовная статистика. :— История и статистика. — Естественное преступление и преступление по закону.
  4. КУЛЬТУРНО-АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД
  5. Принципы изучения исторических данных.
  6. Принципы изучения исторических данных.
  7. 4.4 Результативность и эффективность файлов данных (картотек, массивов данных)
  8. IV Возражения. — Наказание (следующее за фактом) не может быть отождествляемо с обороной (предшествующей факту). — Социальная оборона не является обороной юридической. Действительное происхождение права в его индивидуальной и социальной форме. — Социальная оборона и классовая оборона в уголовном правосудии. Преступность атавистическая и преступность эволютивная
  9. I Влияние новых данных биологии и уголовной социологии на новейшие уголовные законы (параллельные наказания — увеличивающие и уменьшающие вину обстоятельства — приюты для умалишенных преступников; особый порядок производства дел о малолетних преступниках. Меры против рецидивистов. — Реакция против краткосрочного заключения).
  10. 3.7. Банк данных, его состав и особенности
  11. 5.6.3 Определение необходимых файлов данных и форм
  12. Глава 20 МЕТОДЫ СБОРА ДАННЫХ
  13. Метод, основанный на использовании данных о времени трудового процесса.
  14. 13. НЕКОТОРЫЕ МЕТОДЫ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО АНАЛИЗА ДАННЫХ
  15. 1.3. Процесс научного познания и методы исследования
  16. Лекция четвертаяОбъекты и методы культурно-исторического познания. Общественные мифы и социально-историческая мифология (окончание).Текст, его интерпретация и ее пределы
  17. VII Свойства деяния и действующего лица, общественные условия. Нарушенное право. Определяющие мотивы. Антропологические категории преступников. Практический пример. — Покушение и соучастие. — Классический византизм и правосудие по взглядам позитивистов.
  18. Понятие незавершенного производства, методы оценки и группировки данных незавершенного производства. Инвентаризация незавершенного производства