<<
>>

ГЛАВА 14 Возникновение и первые шаги государств Латинской Америки

Огромные пространства Центральной и Южной Америки, освоенные испанскими и португальскими колониза­торами, в середине XIX в. получили общее название Иберий­ской, или Латинской Америки.
Их этнически разнородное на­селение, в котором преобладали потомки латиноязычных ко­лонизаторов, говорило в основном по-испански, а в Бразилии — на португальском языке. Католическая религия, иберийская культура и эти два языка остались общими для новых этносов, родившихся в разных природных зонах континента путем сме­шения иберийцев с разноликими аборигенами и привезенны­ми колонизаторами африканцами. С появлением новых этно­сов возник важный субъект евроамериканского развития. Они внесли существенный вклад в становление новой цивилизации и ее своеобразной модификации. В этом общий смысл их дол­гого и сложного пути от первых колоний и завоеваний до воз­никновения и развития суверенных государств.

Испания и Португалия вплоть до начала XVII в. удержива­ли первенство в географических открытиях и колониальных захватах в Америке. Бразилия досталась Португалии. Осталь­ная часть Южной Америки, вся Центральная Америка и Ка­рибский бассейн, значительная часть Северной Америки, включая территорию южных штатов современных США, ока­зались под властью Испании. Но в XVII в. окрепшие Голлан­дия, Франция и Англия начали теснить иберийских колониза­торов повсюду, в том числе в Америке. Главными их приобре­тениями здесь стали Кюрасао, Ямайка, треть Гаити и другие острова Карибского моря, принадлежавшие ранее Испании. Кроме того, на северо-восточном побережье Южной Америки каждая из трех держав завладела соответствующей частью Гвианы. Этот передел американских колоний завершился в ос­новном к концу XVIII в.

Система эксплуатации колоний. Эта сис­тема обслуживала интересы нарождавшегося европейского ка­питализма и в своих существенных чертах была одинакова для всех американских владений — как Испании и Португалии, так и Англии, Франции или Голландии.

Покоилась она на вер­ховной собственности европейских монархов на природные и людские ресурсы Нового Света и на жесткой торговой монопо­лии колонизаторов в товарообмене с колониями. В Испании торговля с Америкой контролировалась созданной в 1503 г. Торговой палатой и велась только через испанский порт Се­вилью, а с 1717 г. — и через Кадис. Кроме того, с 1561 г. ис­панские купцы должны были осуществлять плавание в Амери­ку исключительно в составе одной из двух крупных флотилий под охраной военных кораблей: одна отправлялась в январе в Панаму, другая — в августе в Новую Испанию (Мексику). Пор­тугалия ввела аналогичные порядки для Бразилии в 60-е годы XVII в. Во французских колониях с 1664 г. монополией в тор­говле обладала Вест-Индская компания, а после ее ликвида­ции в 1674 г. — королевское правительство Франции. Амери­канской торговлей Голландии распоряжалась нидерландская Вест-Индская компания. Торговая монополия Англии нача­лась с «Навигационного акта» 1651 г. Все державы запрещали своим колониям торговать с чужими странами и преследовали контр абанду.

Повсеместно торговая монополия усиливалась запретами или ограничениями на обмен между колониями одной и той же державы, а также на многие виды переработки сырья непо­средственно в колониях. Так, у каждой из стран, колонизовав­ших Америку, имелись колонии, которые в большом количе­стве снабжали Европу сахаром-сырцом. Но перерабатывающие заводы создавались в метрополиях, и уже оттуда колонии по­лучали готовый сахар. Торговая монополия, запреты и огра­ничения были важнейшим механизмом удержания колоний в роли сырьевых придатков и их ограбления посредством неэк­вивалентного обмена.

Тяжелым бременем ложились на население Нового Света и многочисленные налоги в сочетании с монополией колониаль­ных властей на продажу самых ходовых товаров — соли, вод­ки, табака и др. В Бразилии и Испанской Америке владельцы золотых приисков и серебряных рудников уплачивали в поль­зу короны как верховного собственника королевский кинто — пятую часть добытого металла.

Плантаторы французских ко­лоний ежегодно платили налог в 33 ливра за каждого своего раба. Во всех колониях взимались экспортные и импортные пошлины, налог с продаж внутри колоний, налоги на жилище и многое другое. В Ибероамерике владельцы земли облагались церковной десятиной. При этом лишь часть налоговых поступ­лений шла на содержание колониального аппарата, остальное — на нужды метрополий.

Социально-экономический строй. Хотя осваивалась Америка разными европейскими державами и в разные исторические эпохи, тем не менее социально-экономи­ческий строй в колониях определялся не различиями между колонизаторами, а прежде всего природно-климатическими и демографическими особенностями колонизуемых террито­рий. Так, на расположенных в тропиках и субтропиках остро­вах Карибского бассейна, побережье Венесуэлы, Новой Грана­ды (современная Колумбия), Бразилии и в Гвиане до появле­ния европейцев проживали индейские племена охотников, собирателей и примитивных земледельцев, мало или вовсе не пригодных для эксплуатации. И независимо от того, достались ли эти земли иберийским колонизаторам или же англичанам, французам, голландцам, здесь повсеместно коренное населе­ние исчезло. Основой же экономики стало плантационное хо­зяйство, доставлявшее Европе тростниковый сахар, хлопок, какао, кофе и другие тропические культуры, а для работы на плантациях завозились чернокожие рабы из Африки.

Безжалостно истреблялись кочевые племена индейцев так­же в умеренных и близких к ним климатических зонах: на Ла-Плате, в Чили, юго-западных районах Бразилии, на севере Мексики. И хотя хозяйничали на этих территориях иберийцы, здесь складывались крупные центры скотоводства и хлебопа­шества, которые и по этническому составу населения мало чем отличались от английских, французских и голландских пере­селенческих колоний в Северной Америке, Южной Африке, Австралии или Новой Зеландии.

Иное дело захваченные Испанией центральные и южные районы Мексики и Новой Гранады, Гватемала, Кито (совре­менный Эквадор), Перу (ныне Перу и Боливия).

Их сказочные богатства составляли не только месторождения золота, сереб­ра, изумрудов, но и коренное население, создавшее высокораз­витые индейские цивилизации майя, ацтеков, инков, чибча. Эти народы находились на той ступени общественного разви­тия, которая была характерна для стран Древнего Востока с азиатским способом производства и государством в форме дес­потии. Они обладали тысячелетними трудовыми навыками в земледелии, ремеслах, горнодобыче, были привычны к экс­плуатации своей государственной бюрократией и представля­ли для колонизаторов ценную рабочую силу. Разумеется, звер­ства испанцев случались и здесь, но все же общим правилом их поведения было стремление использовать в своих интересах общинную организацию и обычаи аборигенов, точно так же как в похожих условиях Индонезии, Индокитая, Индии или Ближнего Востока поступали голландские, французские и анг­лийские колонизаторы.

Начальной формой эксплуатации индейской общины была энкомьенда — передача отличившимся конкистадорам некото­рого числа общин на «попечение». Индейцы продолжали вести хозяйство на общинной земле под управлением своих вождей — касиков или кураков, но за «опеку» отдавали часть произве­денного продукта и оказывали «личные услуги» конкистадо­рам, трудясь на принадлежавших тем полях, приисках, ману­фактурах, в рудниках или по дому. По форме это были те же «азиатские» повинности, которые прежде общины несли в пользу своей знати и государства. И оброк, и отработки индей­цев предприимчивые «попечители» использовали не только для личного потребления, но и как товары, в том числе прода­вая отработки своих индейцев тем из колонистов, которые эн- комьендой не обладали.

Когда численность предпринимателей выросла, а индей­цев — сократилась и общая нехватка рабочих рук начала вы­зывать недовольство у арендаторов «личных услуг», эта систе­ма была изменена так называемыми «Новыми законами» (40-е годы XVI в.). Число энкомьенд резко сократилось, а их вла­дельцы утратили право на «личные услуги». Общинное зем­левладение укреплялось установлением минимальных разме­ров пашни и эхидо — общинного пастбища. Подавляющее большинство общинников оказались под непосредственной опекой короны и облагались подушной податью в денежной форме. В основном деньгами предписывалось взимать и оброк в энкомьендах.

Вынужденные добывать деньги общины втягивались в то­варно-денежные отношения различными способами. Самый известный из них копировал еще одну «азиатскую» традицию индейской общины. Суть ее в том, что в доколумбовые времена индейцы-общинники, подобно древним египтянам, поочеред­но отбывали трудовую повинность на строительстве пирамид, храмов, каналов, дорог и других объектов общегосударствен­ного значения. Отменив «личные услуги», колониальные власти организовали отправку индейцев на «общие» работы и даже сохранили индейские названия такой повинности — мы­та в Южной Америке, коатекиль в Мексике. Однако число рекрутов и продолжительность отработок увеличились, а мес­том их отбывания стали главным образом рудники, владельцы которых обязывались оплачивать труд индейцев через общин­ные кассы. Эта система оставалась главной формой эксплуата­ции общины до начала XVIII в.

Негры-рабы и индейское общинное крестьянство были са­мыми угнетенными, но не единственными общественными классами, составлявшими основание социальной пир амиды в колониях. Хотя европейцы устремлялись в Новый Свет ради быстрой наживы и крупные состояния действительно случа­лось сколотить (как знатному дворянину Эрнану Кортесу, по­корителю Мексики, или неграмотному в прошлом свинопасу Франсиско Писарро, завоевателю Перу), большинство пересе­ленцев и их белых потомков (в Испанской Америке белых по­томков называли креолами) оставались все же бедняками. Вместе с группами смешанного населения — метисами, мула­тами, самбо или вольноотпущенными неграми и покидавши­ми общины индейцами — белые бедняки иногда наделялись мелкими парцеллами, а чаще самочинно, подобно североаме­риканским скваттерам, оседали на неосвоенных королевских землях, ведя мелкотоварное, полу- или полностью натураль­ное хозяйство, охотились на одичавший скот, становились арендаторами в крупных поместьях, занимались мелкой тор­говлей и ремеслами, трудились по найму в деревнях, городах или горнодобывающих центрах. Вся эта социально и этниче­ски пестрая масса свободного мелкого крестьянства и город­ских низов подвергалась эксплуатации в иных формах и в сов­сем иной степени.

Верхнюю ступень общества занимали высшие чиновники колониального аппарата и церкви, владельцы золотых при­исков и рудников, преуспевавшие торговцы, судовладельцы и промышленники, крупные землевладельцы. Поскольку недра принадлежали короне и только сдавались в аренду, самой на­дежной и престижной собственностью считалась недвижи­мость, в первую очередь земля. Собственность на нее сохраняла

родимые пятна феодального права в течение всей колониаль­ной эпохи, так как легальным каналом ее получения остава­лось королевское пожалование. Но и в XVI в. частные лица че­рез четыре года после пожалования обретали полные права на участки и могли распоряжаться ими как угодно, в том числе продавать. В испанских колониях, кроме того, с 1591 г. неле­гальные пользователи землей могли узаконить владения за оп­ределенную плату в казну, а с 1631 г. пожалование и плата в казну осуществлялись одновременно, что фактически напоми­нало уже продажу земли в частную собственность. Неотчуж­даемыми и неделимыми, помимо земель индейских общин, оставались обширные церковные и монастырские владения, а также майораты.

Хозяйства частных лиц, за исключением отдаленных и изолированных районов, создавались с самого начала в основ­ном для производства товаров на внешний и внутренний ры­нок. Существовал в колониях и наемный труд. Однако слабая заселенность Нового Света и наличие там громадных массивов незанятой земли препятствовали формированию нормального, т. е. дешевого, рынка рабочей силы, и, как следствие, наемные работники обходились намного дороже, чем в Европе. Так, в XVI в. на рудниках Мексики и Чили наемные поденщики (пе­оны) получали четверть, а то и половину добытого серебра или золота, в Потоси (на территории современной Боливии) — 7 и даже 10 реалов1 в день (между тем как в Лондоне во второй по­ловине XVIII в. — чуть более 2, в Шотландии — 1,3 — 1,7 реалов). В XVIII в. скотоводы Ла-Платы жаловались на не­возможность нанять пастухов для отгона стада на скотобойню в Буэнос-Айресе даже за 10—12 реалов в день2. Однако и при таких заработках охотников трудиться по найму было немно­го. И потому местные пеоны повергали в изумление заезжих европейцев еще и тем, что при найме на работу могли требо­вать выплаты зарплаты за два, четыре, а то и восемь месяцев вперед, наравне с хозяевами позволяли себе послеобеденный сон — сиесту, покидали патрона, когда вздумается и даже не попрощавшись.

1 За эту сумму в Перу продавались две-три овцы, в Гватемале — 80—100 фунтов парной говядины, в Буэнос-Айресе — два или три го­вяжьих бедра весом по 50 кг каждое и т. д.

417

2 В те времена ровно 12 реалов скотобойня платила хозяину за каждую пригнанную корову или быка.

14 И. М. Кривогуз

Вот почему в чистом виде наемный труд применялся либо там, где без него никак нельзя было обойтись (как во многих рудниках Мексики, Чили или Новой Гранады), либо там, где (например, в экстенсивном скотоводстве Америки) требова­лось немного работников. Удешевления рабочей силы удава­лось добиться за счет наделения работника участком для под­собного хозяйства, введения испольщины и издольщины. Там, где имелись индейцы-общинники, выручала мита, или коате- киль, которые обходились в 1,5—2 раза дешевле. В других местах широко внедрялось прямое внеэкономическое принуж­дение — труд каторжников из Европы и особенно рабство нег­ров. Конечно, и африканский невольник стоил недешево (ска­жем, на золотых приисках Новой Гранады в конце XVIII в. за него отдавали 500 песо[2]). Но вплоть до середины XIX в. труд раба оставался в среднем вдвое дешевле труда наемного поден­щика.

Социальные различия в колониях усложнялись расовыми. Теоретически цвет кожи сам по себе не определял социального положения индивида, в низших слоях общества встречались белые бедняки, а среди богатой верхушки — индейцы, владев­шие крупными латифундиями, или мулаты и даже вольноот­пущенные негры, которым, например, на французской части Гаити принадлежали четверть всех плантаций и пятая часть рабов. Однако белый цвет кожи имел решающее значение при занятии постов в колониальном аппарате, участии в органах местного самоуправления (аюнтамьенто и кабильдо в Испан­ской Америке, муниципальных палатах в Бразилии, колони­альных собраниях в Британской Вест-Индии), ношении ору­жия и европейской одежды, доступе к образованию и т. п.

Среди белого населения имелось немало трений между вы­ходцами из метрополий и креолами, поскольку в органах уп­равления на уровне вице-королевства, генерал-капитанства или губернаторства господствовали первые, в то время как за вторыми оставались органы местного самоуправления и коло­ниальное ополчение, призванное вместе с гарнизонами регу­лярных войск отражать внешнюю агрессию или поддерживать внутренний порядок. Но и те, и другие ревностно отстаивали свои привилегии от притязаний со стороны «цветных».

Национально-освободительные револю­ции конца XVIII — начала XIX в. Колонии Нового Света то и дело сотрясали выступления обездоленных слоев населения. Негры убегали от хозяев, в глухих местах создавали укреплен­ные поселения — паленке или киломбо, нападая оттуда на со­седние деревни и города или же вместе с рабами окрестных плантаций поднимая восстания, охватывавшие подчас по не­сколько провинций. Индейцы не оставляли попыток изгнать европейцев, вернуть утраченные территории и независимость. Конкретных врагов повстанцы обычно выявляли по цвету ко­жи, и с обеих сторон проливалось немало крови. В зависимос­ти от исторической памяти восставшего народа на освобожден­ной территории реставрировались либо африканские и индей­ские формы родового строя (крупнейшее в Бразилии киломбо Палмарис, Араукания в Чили и т. д.), либо «азиатский» спо­соб производства с соответствующей индейской государствен­ностью (например, в «империи» Сантоса Атауальпы в Перу в 1742—1756 гг.).

Как и во времена крестьянских войн в Европе, идеализа­ция прошлого служила знаменем для массовых движений со­циального протеста против существовавшей системы классово­го и расового угнетения. Но именно по этой причине креоль­ское ополчение при поддержке колониальных властей и нередко эксплуататоров всех цветов кожи беспощадно их по­давляло. Подлинно же смертельная угроза колониальной сис­теме исподволь назревала на ином фланге и, как ни парадок­сально, при самом активном содействии самих колонизаторов.

Наверное, нет в мире колониального в прошлом народа, ко­торый бы с благодарностью вспоминал колонизаторов, даже если он сам от них же и происходит. У латиноамериканцев воспоминания о колонизаторах тоже чаще всего связываются с украденными у них золотом, серебром, алмазами, с десятками миллионов загубленных индейцев и негров, со многими други­ми преступлениями европейцев. Такая оценка колонизаторов и колониализма конечно же обоснована, хотя и несколько од­нобока.

Крупный немецкий ученый Александр фон Гумбольдт, до­сконально изучивший Латинскую Америку во время путеше­ствия 1799—1804 гг., провел любопытное наблюдение: «Новая

Испания... доставляет в королевское казначейство вдвое боль­ше доходов, чем Британская Индия с ее впятеро большим насе­лением в английское казначейство». Иными словами, каждый мексиканец давал в 10 раз больше прибавочного продукта, чем индиец. Если предположить, будто колонии втягивались тогда только в обмен товарами, то столь высокую продуктивность пришлось бы отнести на счет первобытнообщинного и «азиат­ского» способов производства у американских аборигенов. Но так ли это?

В Мексике середины XVIII в. среди 3 тыс. рудников дей­ствительно имелись и примитивные копи с индейским спосо­бом добычи. Но со времени внедрения в 1554 г. амальгамиро­вания серебра ртутью свыше 90% серебра давали не они, а ка- ких-нибудь полторы сотни крупных предприятий, из коих десять имели более чем по 1 млн песо основного капитала и ты­сяче наемных рабочих. На приисках Новой Гранады, откуда поступала половина испаноамериканского золота, успех тоже обеспечивали крупные и современные для той эпохи пред­приятия, затрачивавшие немалые средства на машины и меха­низмы, многокилометровые водные каналы, покупку и содер­жание тысяч рабов, найм свободных рабочих и т. д. Самые же высокие показатели в конце XVIII в. отмечены у тех из них, которые возникали в форме акционерного общества. И даже в тропическом земледелии каждая крупная плантация, скажем, сахарного тростника, помимо расходов на рабов, вкладывала капитал в сахароваренный завод, который (например, в Брази­лии второй половины XVI в.) стоил в среднем 15 тыс. фунтов стерлингов, т. е. не менее 1 млн долларов в современном масш­табе цен. Так что грабеж колоний иберийцы, как и другие ко­лонизаторы Америки, осуществляли не за счет простого втяги­вания аборигенов в торговлю, а за счет создания целых отрас­лей и инфраструктуры экспортного хозяйства на уровне европейских достижений, которого местные народы не знали. Таким образом, доходы от колоний зависели от ввезенных сюда капиталов.

Каким в действительности было значение экспортных хо­зяйств для экономики колоний, наглядно показывает круп­нейшее в Южной Америке месторождение серебра — Потоси. Открытое в 1545 г., оно уже через 25 лет насчитывало 120 тыс. жителей. Их надо было одеть, обуть, накормить, напоить да еще предприятия обеспечить порохом, железом и ртутью, ло­шадьми и мулами, фуражом, дровами и многим другим. Цены же в городе, возвышавшемся более чем на 4 тыс. метров над уровнем моря, были не ниже, чем на Клондайке во времена «золотой лихорадки». Вот и возникали не только в Перу, но и в Кито, Чили, на Ла-Плате и в других уголках континента ско­товодческие и земледельческие поместья и фермы, мануфак- туры и цехи, весь смысл появления которых состоял в произ­водстве товаров для Потоси. Подсчитано, что в XVIII в. эти поставщики «съедали» до половины добытого здесь серебра. А ведь такие же экономические связи складывались вокруг серебряных рудников Мексики, золотых приисков Новой Гра­нады, Бразилии, Чили, бразильских алмазных копей. Планта­ции сахарного тростника, кошенили, индиго, какао и других экспортных продуктов тоже создавали сеть товарно-денежных отношений, раскинутую порой на многие тысячи километров. Так, для питания рабов плантаторы Кубы закупали солонину в Рио-де-ла-Плате, Мексике и Венесуэле, и в конце XVIII в. для этой торговли ежегодно перерабатывались десятки тысяч го­лов крупного рогатого скота.

Сами же поставщики, порождая спрос на хлопок, шерсть, кожи и прочее сырье, плели собственную паутину хозяйствен­ных нитей. Прибавим к этому торговлю и необходимые ей средства транспорта и пути сообщения, города — и мы полу­чим лишь малое представление о той гигантской созидатель­ной работе, которую за три столетия колониализма проделал на американской земле иберийский капитал, а заодно и о том, во что обошлось ему создание подлинно всемирного рынка.

Конечно, процветание колоний никак не входило в планы европейцев. Но неуемная жажда наживы все сильнее толкала к развитию как раз тех отраслей, от которых зависел дина­мизм и колониального хозяйства в целом. Во второй половине XVIII в. Испания и Португалия, стремясь сократить собствен­ное отставание за счет увеличения доходов от заокеанских вла­дений хотя бы до уровня английских, французских и голланд­ских колоний, провели реформы по либерализации торговли и предпринимательства и реорганизации административно-уп- равленческого аппарата. Доходы действительно повысились, составив, в частности, в Испанской Америке вместо 9 млн песо в 1778 г. 143 млн в 1784 г. Насколько же предприниматель­ский бум затронул остальные отрасли, показывает пример Рио-де-ла-Платы, где с 1776 по 1800 г. объем внутренней тор­говли, а значит, и внутреннего рынка вырос в 22 раза.

Чем большие обороты набирали эти процессы, тем быстрее формировался и креп в Новом Свете собственный слой пред­принимателей. Поскольку все американские колонии в той или иной мере были переселенческими, этот слой в большинст­ве своем состоял в генетическом родстве с европейской буржу­азией. Но уже через одно-два поколения он врастал в местную почву и интересы, забывал о родстве, становясь креольским не только по названию. К началу XIX в. в его руках находились многие торговые дома, примерно половина приисков и рудни­ков, почти все мануфактуры и крупные частные землевладе­ния. И теперь в его среде все громче раздавались требования отмены колониальных ограничений, введения свободы торгов­ли и иных принципов либерализма. К этому же времени едва уловимые различия между американскими европейцами и ев­ропейцами из метрополий начали перерастать в отчуждение и неприязнь. На бытовом уровне это проявлялось в употребле­нии креолами презрительных кличек по отношению к евро­пейцам и в ответных колкостях европейцев, подобных той, что они и детей бы собственных любили больше, если б факт рож­дения в Америке не делал их креолами. На уровне самосозна­ния у креолов складывалось ощущение принадлежности не к европейской, но к американской общности как особой нации. Когда же европейцы изобретали для индейцев, негров и дру­гих народов оскорбительные ярлыки (вроде «нации макак» в Бразилии), креолы, помимо прочего, отвечали «присвоением» истории других этносов. Они, например, до такой степени при­нимались восхвалять подвиги арауканов в битвах с конкиста­дорами, будто имели к героизму индейцев самое прямое отно­шение. В чем причины стремительно наступавшего разрыва?

Прежний подход к Латинской Америке строился на при­вычных европейских мерках (торговля и промышленность = капитализм, крупное землевладение = феодализм). Но в итоге возникал необъяснимый парадокс, ибо подняли там знамя ли­берализма и возглавили буржуазное освободительное движе­ние как раз «феодалы», включая Симона Боливара — крупно­го венесуэльского латифундиста и плантатора-рабовладельца. В большей мере тогдашним реалиям отвечает взгляд на Латин­скую Америку как на составную часть единого, но разнопо­люсного мирового хозяйства.

Общим для мировой системы был начавшийся переход от мануфактурной стадии и соответствующих ей учения и прак­тики меркантилизма (в том числе торговых монополий и дру­гих ограничений в колониях) к стадии свободной конкурен­ции с присущей ей свободой торговли и предпринимательства — центральный постулат доктрины либерализма. Особенное же заключалось в том, что на одном полюсе складывалась группа наций, у которых завершался или шел полным ходом про­мышленный переворот, предъявляя все больший спрос на сырье и продовольствие, между тем как добывающие отрасли и сельское хозяйство все заметнее отставали и обрекались на подсобную роль. В полной мере таким полюсом на рубеже XVIII— XIX вв. уже являлась Англия — «фабрика мира» и «владычица морей», которая рвалась к ресурсам и рынкам сбыта своей продукции по всему миру, в том числе в чужих колониях.

Противоположный полюс составляли колонии Нового Све­та, в течение трех столетий складывавшиеся как аграр- но-сырьевая база промышленной Европы. И потому цвет мест­ного предпринимательства — это не фабриканты, как в Анг­лии, и даже не владельцы мануфактур, а именно «шоколадные маркизы» Венесуэлы и Кито, «сахарократия» Гаити, Ямайки, Бразилии, Кубы, владельцы плантаций индиго и кошенили Мексики, Гватемалы, Сальвадора, скотоводы венееуэльско- новогранадских льяносов, аргентинской пампы, Чили и т. п., а также горнорудные и торговые магнаты, которые нередко то­же были латифундистами. Мануфактура же и ремесло запол­няли те ниши, которые не привлекали европейцев, изготовляя грубые ткани, примитивную обувь и готовую одежду не для высших, а для низших слоев общества. Свобода торговли и предпринимательства как краеугольный камень либерализма и свободной конкуренции несла таким мануфактурам неиз­бежную гибель от конкуренции европейских фабричных изде­лий. Потому спасение их владельцы искали в сохранении тор­говых монополий, протекционизма и прочих элементов мер­кантилизма.

Для гигантского экономического потенциала, накопленно­го креольскими предпринимателями экспортных отраслей, не то что рынки колоний, но даже рынки метрополий стали тес­ными. Еще находясь в колониальных оковах, этот потенциал через не-, полу- и вполне легальную торговлю с иностранцами рвался навстречу формирующемуся новому мировому рынку с такой непреодолимой силой, что в начале XIX в. испанская Куба и по экспорту, и по импорту имела главным партнером США, испанская Ла-Плата и португальская Бразилия — Анг­лию и т. д. А для дальнейшего роста местным дельцам тем бо­лее был жизненно необходим свободный выход на мировой ры­нок, суливший растущий сбыт сырья и продовольствия, до­ступ к новым образцам техники и предпринимательского опыта, международному кредиту, дешевым и качественным промышленным изделиям. Таким обр азом, иберийские коло­низаторы уже полностью исчерпали свою прогрессивную роль в Америке, превратились в ненужных посредников и были об­речены на изгнание.

Более того, местным деловым кругам не угрожала европей­ская конкуренция ни в горнодобыче, ни в тропическом земле­делии. В производстве же исконно европейских пшеницы, мя­са, шерсти, кож на стороне «феодалов» Нового Света были столь внушительные преимущества в виде плодородия, изоби­лия и дешевизны здешней земли, что спасаться от конкурен­ции приходилось как раз английским лендлордам и фермерам «хлебными законами» 1815—1846 гг. Вот почему идеи либера­лизма, очертившие контуры будущего миропорядка, в лице латифундистов Латинской Америки, как и их собратьев с Юга США, нашли самых горячих приверженцев столь полной сво­боды торговли и предпринимательства, которая была несов­местима ни с иберийскими, ни с любыми другими колониаль­ными ограничениями. Любопытно, что англичане, не сразу уловившие это стремление Нового Света быть не объектом, а субъектом нового порядка, дорого за это поплатились не только в Северной, но и в Южной Америке. Ибо, истолковав тяготение креольской верхушки к своему рынку как простое желание сменить метрополию, они в 1806—1807 гг. попыта­лись «помочь» ей двумя интервенциями на Ла-Плате. И дваж­ды были наголову разгромлены креолами без какой бы то ни было помощи испанских колониальных властей.

Помимо экономического потенциала, идейной оснащеннос­ти, ясности цели, у креольской элиты были и другие достоин­ства. На рубеже XVIII — XIXbb. она получила ценный управ- ленческий опыт в новых консуладо, своего рода корпорациях развития сельского хозяйства и торговли в колониях, имев­ших равное представительство от торговцев и землевладель­цев. Вооруженные отряды латифундистов всегда составляли ударную силу креольского ополчения, чью боеспособность и испытали на себе английские интервенты на Ла-Плате. Все сказанное вполне объясняет, почему именно в латифундистах, в том числе плантаторах-рабовладельцах, буржуазная освобо­дительная война нашла своего адекватного инициатора и геге­мона, а в руководимых ими войсках — идеальную главную движущую силу.

Важно приглядеться не только к ликвидации колониаль­ного режима, но и к внутренним преобразованиям, вершив­шимся латифундистами в ходе освободительной войны 1810—1826 гг. А они состояли в том, что повсюду упраздня­лось общинное землевладение, а у кочевых индейских племен отнимались все новые территории. В результате лихорадоч­ной распродажи этих, а также «пустующих» государственных (бывших королевских) земель разрушались первобытнооб­щинный строй индейцев и нелегальное мелкокрестьянское землепользование, уступая место крупной частной собствен­ности. В настоящую народную драму такая приватизация превратилась на обширных равнинах Венесуэлы, Новой Гранады, Ла-Платы и Бразилии, где прежде «ничейные» зем­ли и скот давали пропитание сотням тысяч свободных кресть­ян, беглых негров, а также кочевым индейским племенам. Везде введение свободы торговли и предпринимательства выз­вало агонию цеховой организации ремесел и массовое разоре­ние ремесленников. При этом повсеместно, как и в Англии XV — XVIII вв., по отношению к обобранным и разоренным массам были приведены в действие суровые законы против «бродяг».

Кроме того, во всех странах отменялся принцип неотчуж­даемости владений, в том числе майоратов, началась экспроп­риация земли и другой недвижимости у монастырей. Одновре­менно образовывались банки, банковский процент освобож­дался от всяких старых ограничений, а в создаваемую финансовую систему, в добычу драгоценных металлов Арген­тины, Боливии, Бразилии, Мексики и Перу, в другие отрасли хозяйства активно привлекался иностранный капитал. Были разработаны и начали осуществляться целые государственные программы по массовому заселению просторов Латинской Америки европейскими иммигрантами.

Такая трансформация означала радикальную ломку тради­ционной социально-экономической структуры. Этими преоб­разованиями латиноамериканские революционеры превращали все виды землевладения в буржуазную частную собственность, т. е. свободно отчуждаемую, продаваемую, закладываемую и т. д. (таким образом создавали рынок средств производства); «раскрестьянивали», «разремесленнивали» и принуждали к наемному труду миллионы свободных крестьян, индейцев-об­щинников и ремесленников (формировали нормальный рынок рабочей силы); делали свободным движение капиталов (уч­реждали денежный рынок, кредитно-финансовую систему). Иными словами, они строили фундамент рыночной экономики в точности по либеральным рецептам.

В большинстве стран принятые (хотя и под воздействием негритянских восстаний) декреты «о свободном чреве»1 и о за­прете работорговли положили начало ликвидации рабства не­гров. Отменялись трудовая повинность и подушная подать индейцев. Наряду с упразднением особых судов и должности «протектора» для индейцев, введением судов присяжных, урав­нением перед законом белых, индейцев, «цветных» и вольно­отпущенных негров это означало разрушение сословного и со­здание основ гражданского общества.

Над обновленным базисом возводилась такая политиче­ская надстройка, которая, воплощая идею либерализма о го­сударстве как о «ночном стороже», не мешала, но охраняла свободную игру рыночных сил. Этой цели служили президент­ская республика (реже конституционная монархия), разделе­ние властей, федерализм, «права человека и гражданина», включая неприкосновенность личности, жилища и собствен­ности. В данной части латиноамериканские конституции были точными копиями конституций США. Все они указывали на «народ» как на единственный источник власти, но вводили не­прямые выборы его представителей: на первом этапе избира­лись только выборщики, которые затем приступали к выборам депутатов и сенаторов. При этом «приостанавливалось» поль­зование правом голоса не только для рабов, бродяг и пьяниц, но также для домашней прислуги, наемных поденщиков и прочих лиц, «которые получают заработную плату и потому являются зависимыми от других лиц». Везде вводились высо­кие имущественные цензы — порой от 600 песо для избрания выборщиком до 4 тыс. — депутатом и 10 тыс. — сенатором. Тем самым конституции ясно очертили границы того «народа» и портрет того «человека и гражданина», которыми и для ко­торых вершились латиноамериканские революции. По самым оптимистичным подсчетам такой «народ», или «гражданское общество», составляли не более 1% населения.

Таким образом, в Латинской Америке происходила серия преобразований либерального типа, которые не только разру­шали колониальные режимы, но и трансформировали общество в направлении рыночной экономики, гражданского общества и правового государства. В условиях континента эта трансфор­мация вылилась в экспроприацию большинства населения, т. е. собственно народа. Следовательно, реформы носили анти­народный характер, о чем свидетельствуют и самые первые конституции Венесуэлы (1810—1815), ряда провинций Новой Гранады и других стран. С одной стороны, конституции от­странили собственно народ от участия в выборах его предста­вителей, но наделили последних монопольным правом вещать от имени народа, в том числе и по вопросу о том, владеть ли ему средствами производства или превратиться в скопище пауперов. С другой — они облекли в силу закона подавление любого народного протеста, запретив какому бы то ни было со­бранию жителей представлять себя «народом» и выдвигать «коллективные прошения». Ослушники же сурово предупреж­дались: «Всякое сборище вооруженных людей будет р ас с мат - риваться как покушение на общественную безопасность и раз­гоняться с помощью силы... Всякое сборище невооруженных людей тоже будет разогнано: сначала — с помощью устной ко­манды, а будет того недостаточно — то и силой».

Чтобы осуществить такие реформы, креольским латифун­дистам и их ополчению были еще необходимы удобный слу­чай, иностранная помощь и главное — хотя бы нейтралитет народа. Благоприятный момент наступил на рубеже XVIII — XIX вв., когда сами метрополии оказались надолго ввергну­тыми в европейские революции и войны, когда Португалия и почти вся Испания были оккупированы в 1808—1814 гг. на­полеоновскими войсками. Поступала и иностранная помощь из Англии и США в виде оружия, боеприпасов и волонтеров. В Испанской Америке, кроме того, революционные правитель­ства долго скрывали от низов истинные цели, объявив себя «хранителями законных прав» короля Фердинанда VI I, пре­бывавшего в плену у французов.

Тем не менее почти везде революционерам пришлось столк­нуться с ожесточенным сопротивлением низов, которое в годы войны за независимость принимало форму восстаний или пар­тизанской войны, будь то под национальными, роялистскими или самостийными знаменами. По этой причине конкретное содержание национально-освободительных революций в каж­дой из стран Латинской Америки определялось не только уст­ремлениями либералов, но и исходом их столкновения с собст­венным народом.

Либеральной без заметного отпечатка народных требова­ний получилась только революция 1822 г. в Бразилии. Эта страна в течение XVIII в. испытала колоссальный подъем про­изводительных сил, увеличила население в 10 раз и сравня­лась по этому показателю с метрополией, которая сама пре­вращалась в английский протекторат. Процветание Бразилии ускорилось с 1808 г., когда в результате вторжения наполе­оновских войск в Португалию королевский двор переехал в Рио-де-Жанейро и когда вслед за этим торговая монополия, ог­раничения, регламентации и прочие элементы колониальной системы фактически рухнули. В 1815 г. Бразилия получила и новый политический статус, превратившись из колонии в рав­ноправную часть Португальского королевства.

Ситуация в корне изменилась с окончанием войны в Европе и революцией 1820 г. в Португалии. Вернув в Европу сначала короля Жоана VI, а затем отзывая и его сына Педру, прин- ца-регента Бразилии, буржуазия метрополии продемонстриро­вала намерение реставрировать колониальные порядки. В от­вет бразильские помещики, фазендейро, окружили дворец принца и «убедили» его остаться; силами местного ополчения и морского флота они быстро справились с португальскими гарнизонами, создали бразильское правительство и заставили Педру издать манифест о независимости страны. Наконец, 7 сентября 1822 г. они добились от принца утверждения реше­ния правительства о полном разрыве отношений с Португали­ей (этот день считается официальной датой провозглашения независимости). В качестве надстройки над реформированным базисом была установлена конституционная монархия во гла­ве с бывшим принцем, а ныне императором Педру I.

Революция была столь скоротечной, что негры не успели поднять восстание и оказать воздействие на ее ход. В результа­те треть населения Бразилии еще на 66 лет осталась в рабстве, а общество в целом, включая и буржуазию, — в плену у рабов­ладельческих стереотипов.

Наоборот, подлинно народные революции, не обрывавшие­ся «термидорами», произошли в Сан-Доминго и в Парагвае.

Французская часть острова Гаити — Сан-Доминго, типич­ная рабовладельческая колония, была крупнейшим в мире производителем сахара и значила для Франции не меньше, чем Индия для Англии. Революция на Гаити началась под влиянием революции в метрополии и до осени 1792 г. сохра­няла буржуазный характер. Добившись учреждения в стране органов представительной власти, местные плантаторы («боль­шие белые») при поддержке остальной части белого населения («маленьких белых») провели через собрание г. Сен-Марка «Основы конституции Сан-Доминго». Документ закреплял за собранием разработку законов по вопросам внутреннего уст­ройства страны, право вето на принятые Францией торговые акты и «временно» вводил свободу торговли. В то же время бе­лое меньшинство не только рабам, но и свободным «цветным» отказало в гражданских правах, отчего мулаты в основном поддерживали колониальную власть.

«Кризис верхов» привел в движение чернокожих рабов, имевших 11-кратное численное превосходство над белыми. Ра­ди обретения свободы рабы, до 1802 г. руководимые талантли­вым лидером Туссеном Лувертюром, бывшим рабом, постоян­но меняли врагов и союзников; то помогали испанцам соседне­го Сан-Доминго завоевывать французскую часть острова, то, наоборот, на стороне французских колониальных властей во­евали против испанцев, душили революцию белых и громили высаживавшийся ей на помощь английский десант. К 1798 г. негры не только спасли французский режим, но и распростра­нили его на весь остров. Но, когда, покончив с собственной ре­волюцией, метрополия в 1803 г. вознамерилась реставриро­вать рабство, они разгромили французский экспедиционный корпус и провозгласили независимость Гаити.

Разрушением колониализма и созданием независимого го­сударства бывшие рабы, казалось, воплотили в жизнь цели своей буржуазии. Но вслед за этим остатки белого населения, т. е. ядро местных плантаторов и «маленькие белые» вместе с семьями, были полностью вырезаны в кампании «националь­ной мести» 1804 г., а на освобожденной от них земле возникло государственное плантационное хозяйство. Под управлением чиновников в нем трудились вчерашние рабы, положение ко­торых было лучше, чем при французах, но завоеванная ими свобода была урезана запретом покидать «свои» плантации. Треть доходов шла государству, треть — управляющим, а оста­ток делился поровну между работниками.

Над этой «общенародной» собственностью складывалась и адекватная ей надстройка — военно-государственная бюрокра­тия из среды вчерашних рабов и свободных мулатов, возглав­лявшаяся императором Дессалином, тоже бывшим рабом.

Но в социально-экономическом плане страна была отбро­шена далеко назад и заново пережила процесс первоначально­го накопления, заключавшийся главным образом в разворовы­вании госсобственности бюрократией. Во всех опробованных вариантах, будь то в «прусском» или «американском», при президентах и военных диктаторах, королях и императорах, этот процесс встречал ожесточенное сопротивление масс, то и дело выливаясь в восстания, мятежи, перевороты, распад стра­ны на провинции, бесконечные гражданские войны.

Парагвайская революция свершилась в лаплатской про­винции, чья экономика покоилась на свободном мелкокресть­янском хозяйстве. Однородная и в этническом отношении (в основном метисы) крестьянская масса Парагвая по самой своей природе тяготела к равенству и народному суверенитету. В то же время она безошибочно уловила истинный смысл либе­рализма революционного Буэнос-Айреса, а в связанных с ним относительно слабых парагвайских помещиках и торговцах видела внутренних агентов своего внешнего врага. Оба этих настроения пробуждали в крестьянстве потребность в своем Робеспьере, каковым и стал выходец из состоятельной семьи, доктор теологии (философии), тонкий знаток просветителей и большой поклонник Руссо Хосе Гаспар Родригес де Франсия (1766—1840), из скромности именовавшийся просто доктором Франсией.

В 1810 г. парагвайцы разгромили освободительную экспе­дицию из Буэнос-Айреса, а через год уничтожили и испанский режим. После кратковременного двоевластия в 1814 г. кресть­янство установило народный суверенитет по своим понятиям. В конгрессе крестьянские избранники, приняв во внимание, «сколь обременительным является для народа» содержание парламента и что заседать в нем надо в такое время, когда «Сельские Люды... посвящают себя достойному занятию зем­леделием», наделили доктора Франсию всей полнотой не толь­ко исполнительной, но также законодательной и судебной власти, возведя его в ранг «Верховного диктатора». В 1816 г. они утвердили его в данном качестве пожизненно, а конгресс до самой смерти «Верховного» в 1840 г. ни разу более не созы­вался.

1814—1840 годы отмечены в Парагвае строительством но­вого общества в отдельно взятой стране, за железным занаве­сом. Вырос мелкокрестьянский и ремесленный сектор, бедней­шие хозяйства периодически подтягивались до среднего уров­ня. А рядом за счет собственности, отнятой у испанцев, своей буржуазии и церкви, возникли госхозы («эстансии Родины») и государственные мануфактуры, где, помимо наемных рабо­чих, широко применялся труд негров-рабов и заключенных. Все производство жестко регламентировалось государством, устанавливавшим, сколько, чего и почем производить. Про­дуктивность и качество труда «стимулировались» репрессия­ми. Частная торговля была низведена до уровня городского ба­зара, остальные звенья обмена и распределения огосударствле­ны. Государство создало свои лавки, нормировало отпуск дефицита, бесплатно распределяло среди беднейших скот, одежду, домашнюю утварь и т. д. Как видим, государство в Парагвае играло роль отнюдь не «ночного сторожа». Не слу­чайно сам доктор Франсия считал, что воплощает в стране по­рядки «Утопии» Томаса Мора.

Скудные, но равные материальные условия жизни народа дополнялись равенством духовным. В стране — впервые в Ла­тинской Америке — было введено обязательное бесплатное на­чальное образование, и в Парагвае той,эпохи, как отмечали очевидцы, редко можно было встретить мужчину, не умевшего читать и писать. Но дать большего всем государство было еще не в состоянии, а более высокое образование некоторых нару­шало равенство и рождало бы оппозицию. И в 1822 г. все сред­нее и высшее образование было попросту ликвидировано.

Над этим обществом равенства возвышалось всесильное бюрократическое государство, в котором исполнительная власть подменяла собой все остальные, а ее нити единолично удерживал в руках Франсия.

Иностранцы отмечали также отсутствие в Парагвае того времени гражданских войн и преступности. Похоже, и народ был доволен своей жизнью, боялся, но и чтил любимого вож­дя, был готов на величайшие жертвы ради защиты созданного строя. Для диссидентов же имелась могущественная тайная полиция с разветвленной сетью осведомителей.

Революции с тем или иным отпечатком народных требова­ний характерны для остальной Испанской Америки, кроме Кубы и Пуэрто-Рико, пока еще колоний. Оккупация метропо­лии и пленение короля Фердинанда VII весьма благоприятст­вовали креольским революционерам. И они, образовав свои правительства — хунты — для «защиты законных прав люби­мого монарха», не только ликвидировали колониальные режи­мы, но и сломя голову ринулись экспроприировать кочевые племена, индейцев-общинников, массы мелких нелегальных землепользователей. Среди наиболее одиозных революцион­ных декретов достойны упоминания «Регламент льяносов» 1811 г. в Венесуэле и аналогичные законы для аргентинской пампы, санкционировавшие приватизацию «ничейных» преж­де земли и скота, а также декрет о распродаже общинных зе­мель, изданный в 1810 г. столичной хунтой в Новой Гранаде. В то же время делались попытки сохранить рабство негров или отдалить его отмену. Как следствие, массовые восстания ра­бов, а затем обобранных пастухов-льянеро под лозунгом «Да здравствует Фердинанд VII!» смели революционеров Венесу­элы без помощи из метрополии, а в Новой Гранаде важный вклад в их разгром внесли индейцы-общинники. К 1815 г. только в Буэнос-Айресе еще теплился очаг креольской револю­ции, но и ей приходилось вести тяжелые бои с пастухами-гаучо.

В Мексике, наоборот, аресты властями руководителей кре­ольского заговора побудили революционеров ради своего спа­сения срочно поднять народное восстание. Трудовой люд легко откликнулся на призыв состоявшего в заговоре Мигеля Идаль­го, однако же быстро перерос уготовленные ему рамки и раз­вернул войну против всех своих угнетателей — испанцев и креолов, пока их же объединенной коалицией не был разбит в 1815 г.

Тем не менее народные движения (и когда на первых порах душили креольскую революцию, и когда сами оказывались по­бежденными альянсом креолов и испанцев) оказали заметное воздействие на развитие второго, победоносного этапа войны за независимость (1816—1826). Они впервые заставили кре­ольскую буржуазию всерьез заняться социальными вопроса­ми. Поэтому к ликвидации колониализма здесь прибавились декреты о «свободном чреве» или даже отмена рабства негров, замедление экспроприации индейцев-общинников, а кое-где и наделение простых солдат революционных армий землей. Что­бы понять источник подобных «буржуазных» реформ, доста­точно сравнить Венесуэлу, где негры с оружием в руках вырва­ли себе свободу у креольских революционеров, с Бразилией, где негры не только не мешали, но и помогли своим фазендей- ро «черными батальонами» — и потому остались в рабстве по­чти до конца XIX столетия.

Становление национальных государств.

Ведя войну за независимость, латиноамериканские революцио­неры надеялись повторить опыт освобождения 13 английских колоний, которые, сплотившись в Соединенные Штаты Аме­рики, быстро двинулись вперед по пути прогресса. Наиболь­шие усилия к объединению Испанской Америки прилагал Си­мон Боливар. В 1821 г. он стал президентом нового независи­мого государства Колумбии, в состав которого вошли Новая Гранада, Венесуэла и Кито, в 1824 г. — верховным диктатором Перу, а в 1826 г. — пожизненным президентом Боливии (быв­шего Верхнего Перу). И хотя непосредственное исполнение президентских полномочий в Перу Боливар возложил на гене­рала Ла-Мара, а в Боливии — на маршала Сукре, номинально он оставался главой сразу трех крупных независимых госу­дарств. Возникла реальная возможность их объединения.

В июне—июле 1826 г. в городе Панама проходил конгресс, в котором помимо Колумбии, Перу и Боливии приняли учас­тие Мексика и Соединенные провинции Центральной Амери­ки. Его важнейшим документом стал договор «О постоянном союзе, лиге и конфедерации». Целями конфедерации объявля­лись охрана суверенитета и независимости от посягательств иностранных держав и содействие взаимопониманию между испано-американскими народами. Устанавливались размеры вооруженных сил, которые каждый участник конфедерации должен был выделить на нужды совместной обороны. В веде­ние конфедерации передавались также вопросы общего граж­данства, процедура разрешения территориальных и иных спо­ров, ликвидация работорговли.

Однако Панамский конгресс стал высшей и последней точ­кой объединительных стремлений. Даже из подписавших до­говор государств его ратифицировала только Колумбия. Про­цесс же распада, начавшийся еще в годы войны развалом Рио-де-ла-Платы на Аргентину, Боливию, Парагвай и Уруг­вай, приобретал все более угрожающий характер. В 1830 г. он затронул созданную Боливаром Колумбию, на месте которой возникли Венесуэла, Эквадор и Новая Гранада. Отделившаяся от Мексики в 1823 г. Центральная Америка в свою очередь раскололась в 1838—1841 гг. на Гватемалу, Гондурас, Кос- та-Рику, Никарагуа и Сальвадор. В 1844 г. бывшая испанская колония на Гаити выделилась в Доминиканскую Республику. И таким образом с учетом Перу, Чили, Бразилии и Гаити обра­зовалось 18 независимых государств. Распад происходил в об­становке Ьесконечных междоусооных воин, которые не утиха­ли и в обособившихся странах. В итоге вместо процветания до­стигнутая свобода вылилась в братоубийство и стоила латиноамериканцам большей крови, нежели ее завоевание. В чем же дело?

Радикальные реформаторы, прямо назвавшиеся после вой­ны либералами, в происходивших на континенте процессах видели борьбу двух взаимоисключающих сил. Наиболее емкое определение этим силам даст в 1845 г. аргентинец Д. Ф. Сармъ- енто в знаменитом противопоставлении «цивилизации» и «варварства». Под «цивилизацией» либералы понимали не ци­вилизацию вообще, а именно ту ее форму, которая сложилась в протестантской Западной Европе и в ее американском про­должении — США. Эта форма ассоциировалась с рыночной экономикой, гражданским обществом, правовым государством и идеологией либерализма. Та же цивилизация, которая скла­дывалась в течение 300 лет колониализма в католической Ибе- роамерике и синтезировала в себе иберийские, индейские и не­гритянские культурные начала, «сделав» латиноамериканцев латиноамериканцами, была объявлена «варварством», подле­жащим уничтожению. Неудивительно, что между идеальны­ми устремлениями либералов и реальной действительностью континента с самого начала образовалась и постоянно шири­лась непреодолимая пропасть.

Так, разрушая «варварские» формы хозяйства, отнимая средства производства у народа и отдавая их буржуазии, либе­ралы полагали, что эти средства очень скоро заработают в ре­зультате ничем не ограниченной теперь торговли с Англией, притока иностранного капитала и европейских переселенцев, а быстрое пришествие «цивилизации» компенсирует народу лишения военных лет и экспроприации. Однако разрушенная войной горнорудная промышленность требовала крупных инвестиций, а чудеса английской техники не могли быть до­ставлены из-за отсутствия дорог. Поэтому надежды на быстрое обогащение от эксплуатации недр провалились, и спешно со­зданные с этой целью акционерные компании в Лондоне обанкротились. Не лучше обстояли дела и в агроэкспорте, так как «фабрика мира» предпочитала ввозить продукты тропиче­ского земледелия из собственных колоний, а путь на свой ры­нок другим сельхозпродуктам из Нового Света преградила «хлебными законами».

В результате народ в значительной мере был ограблен и лишен возможности пропитаться самостоятельно, угроза го­лодной смерти и законы о «бродягах» гнали его на рынок тру­да, а рынка этого не существовало, поскольку отнятые средст­ва производства не использовались буржуазией.

Раскол между верхами и низами усугублялся культурным отчуждением. Революционеры, еще недавно воспевавшие под­виги арауканов и других «американцев», заговорили теперь о природной глупости и лени индейцев, о «варварском» харак­тере их ценностей и в то же время проявляли раболепие по от­ношению ко всему англосаксонскому. Стремясь максимально точно скопировать путь США, они прилагали огромные уси­лия для привлечения иммигрантов из Англии, США, Герма­нии, Голландии, Швейцарии, не только бесплатно наделяя переселенцев землей (в том числе отнятой у местных «варва- ров»), но и позволяя возводить протестантские храмы и клад­бища. Массового притока европейцев добиться не удалось, но даже прибытие первых тысяч колонистов с иной культурой, языком, религией, однако на правах едва ли не подлинных хо­зяев Латинской Америки, возбуждало у народа ненависть к пришельцам и к приглашавшим их правителям.

Эта ненависть все чаще выливалась в массовые восстания и грозила повторением сценария революций на Гаити или в Па­рагвае. В 1837 г. об этом напомнило индейское восстание в Гватемале, покончившее с правительством либерала Мариано Гальвеса. Поводом к нему послужили эпидемия обычной для тех времен оспы и слухи, будто правительство искусственно ее вызвало, дабы очистить страну от коренного населения и при­нять европейских иммигрантов.

На политическом уровне крайне опасный разрыв образо­вался между федеральным центром и провинциями. До войны состояние дел у провинциальных латифундистов и владельцев мануфактур зависело от сбыта товаров в процветающие цент­ры экспортного хозяйства. В свою очередь, от состояния мест­ного производства зависел и достаток большинства населения. Упадок горнодобычи, застой в агроэкспорте и приток промыш­ленных товаров из Европы нарушили прежнюю зависимость. Довершали же опустошение провинций полчища иностранных торговцев и спекулянтов, которые и сюда ввозили дешевые фабричные изделия и, пользуясь острой нуждой местных жи­телей в деньгах, скупали за бесценок сырье.

Эта картина повергала в ужас местных предпринимателей, и они требовали немедленного отказа от фритредерства («фри тред» — свобода торговли), используя провинциальную авто­номию для введения запретов на ввоз иностранных товаров и вывоз сырья, обложения высокими налогами транзитных пе­ревозок и прочих мер, защищавших провинции, но парализо­вавших политику центра. Когда же центр пытался силой их остановить, он сталкивался в провинциях с местным ополче­нием, опытными военными вожаками — каудильо — из среды тех же латифундистов и массовой поддержкой их населением.

Не понимая глубинных причин наступавшего хаоса, либе­ралы настаивали на ускорении реформ и этим еще более нару­шали хозяйственные и иные общественные связи, усугубляя кризис, всеобщую вражду и распад государств на провинции. Между тем внутренне ослабленные, раздираемые граждански­ми войнами страны Латинской Америки оказывались безза­щитными перед лицом отнюдь не призрачной внешней опас­ности. Так, в страшную трагедию для Мексики вылилось без­думное поощрение либералами иностранной иммиграции. Закон о ней был принят еще в 1824 г. Не упомянув вероиспове­дание колонистов, он открыл легальный путь в страну пересе­ленцам из США и одновременно устанавливал, что даже конг­ресс был не вправе запретить въезд иммигрантам вплоть до 1840 г. В итоге к 1836 г. большинство населения пограничного Техаса составили американские колонисты. Люди прагматич­ные, они верно рассудили, что гораздо проще и дешевле, неже­ли нести «цивилизацию» в Мексику, взять да и увести Техас из Мексики в «цивилизацию». Поэтому сначала они провозг­ласили Техас независимым штатом, потом — частью США. Последовавшая американо-мексиканская война 1846—1848 гг. стоила Мексике множества жизней, кабального торгового до­говора и еще 5 1% территории, на которой ныне процветают в США не только Техас, но также Нью-Мексико, Аризона, Кали­форния, Невада, Юта и отчасти Колорадо, Оклахома, Канзас и Вайоминг.

Но даже реальная угроза завоеванной независимости не меняла космополитизм радикал-реформаторов ни по содержа­нию, ни по форме. Еще в 1822 г. он нашел свое крайнее выра­жение в попытке либералов Сальвадора включить страну в состав США; в 40-е годы он в той же форме воплотился в «ан­нексионистском» движении на Кубе. В 20-е годы лидер мекси­канских либералов Лоренсо Савала не только не стыдился рас­суждать об аннексии Мексики северным соседом как вполне приемлемом пути в «цивилизацию», но и почтил зачесть стать вице-президентом независимого Техаса.

Таким образом, в борьбе за «цивилизованное» будущее ли­бералы с истинно революционной нетерпимостью расправля­лись с «варварским» настоящим, утрачивали ощущение ре­альности и все более превращались не только в антинародную, но и в антинациональную силу.

Мексиканец Лукас Аламан, венесуэлец Андрее Бельо и многие другие выдающиеся умы Латинской Америки явля­лись безусловными сторонниками независимости, но выступа­ли с резкой критикой либералов за то, что те «отняли у родины все: национальность, добродетели, богатства, ее отвагу, силы и надежды». С их точки зрения, отказ от колониального про­шлого должен был означать вовсе не его замену чуждыми для Ибероамерики устоями США или Западной Европы, что вело не к свободе, а лишь к хаосу, анархии и распаду общества. На­против, считал Бельо, «тот, кто окинет историю нашей борьбы с метрополией взглядом философа, тотчас же согласится, что победу нам обеспечило не что иное, как наше иберийское нача­ло». Аламан считал «достижение нами независимости вели­ким, необходимым и закономерным событием... именно пото­му, что оно ориентировалось на благо общества, потому что узы, соединявшие наше прошлое с нашим настоящим и буду­щим, не были разорваны, но лишь развязаны».

Одним из первых революционных вождей, понявших ги­бельность избранного пути, был Симон Боливар, до 1828 г. ос­тававшийся последовательным либерал-реформатором. Осоз­нав, что массовое переселение европейцев не состоится, что «цивилизацию» не удастся перенести в готовом виде, но при­дется строить самому народу-«варвару», что поэтому его цен­ности надо хотя бы уважать, Боливар отобрал у иностранных колонизационных компаний предназначенные для переселен­цев 6,3 млн га земли, распродав ее с молотка в счет погашения государственного долга и бесплатно наделив ею солдат и офи­церов революционной армии. Он не только в Колумбии, но и в Перу остановил разграбление общинных земель и восстановил посты чиновников по защите индейцев. Для укрепления подо­рванных устоев «народной морали» Боливар возродил мона­шеские ордена, должности викариев и капелланов в армии, контроль церкви над системой образования. Он ликвидировал федерализм, резко увеличил полномочия исполнительной власти, ввел пожизненное президентство, защитил местную промышленность запретами и высокими таможенными по­шлинами. Не случайно современные консерваторы Колумбии считают отцом своей партии именно Боливара.

Однако тогда разрушительное действие революции мало кто ощущал, и потому, чтобы свалить «диктатора», его вче­рашние либеральные соратники не остановились перед разва­лом детища Боливара — великой Колумбии. Свергнутый и оболганный Боливар за месяц до смерти в 1830 г. горестно восклицал: «Америка неуправляема. Те, кто служат револю­ции, пашут море». Вскоре приближавшаяся катастрофа при­няла более явные очертания и побудила наиболее трезво мыс­лящую часть предпринимателей и политических деятелей от­вергнуть либерализм. В итоге упорной борьбы с 1830-х годов почти везде в Латинской Америке у власти утвердились кон­серваторы — Хуан Мануэль де Росас в Аргентине (1835— 1852), Андрее де Санта-Крус и Мануэль Исидоро Бельсу в Бо­ливии (1829—1839 и 1848—1855), Антонио Лопес де Сан- та-Анна в Мексике (1833 —1855), Диего Порталес в Чили (1830 —1837), Хосе Рафаэль Каррера в Гватемале (1838 — 1865), Габриэль Гарсия Морено в Эквадоре (1859—1875) и многие другие. Все они, как и Боливар, были видными деяте­лями революций и вчерашними приверженцами либерального реформаторства.

Латиноамериканские консерваторы обычно приходили к власти в моменты наибольшего развала, когда едва возникшее название «Аргентина» на десятилетия перестало обозначать хоть какое-нибудь государство, когда существовало два Перу, а на месте Эквадора — четыре воюющие провинции, когда в Бразилии не только де-факто имелся ряд независимых респуб­лик, но и де-юре она стала федеральной империей. Так что на долю консерваторов выпала труднейшая задача: собрать, вос­соединить разметавшиеся осколки латиноамериканского об­щества и на этой основе строить независимую государствен­ность. В решении этой задачи они, в отличие от либералов, взяли курс не на заимствование красивых, но чуждых моделей общественного устройства, а на ассимиляцию всего того пози­тивного, что досталось от 300-летнего колониального прошло­го и составляло сущность Латинской Америки.

Прежде всего консерваторы отказались копировать полити­ческую систему США. «Единственно верное подражание им, — доказывал Аламан, — состоит не в том, чтобы копировать их

л20 политическое устройство, к которому Мексика расположена не более чем, скажем, Турция, а в том, чтобы благоразумно пе­ренимать сам пример осуществления независимости, оставляя в неприкосновенности ту форму правления, которая наиболее привычна нации». Поэтому вместо слабой федеративной рес­публики консерваторы везде установили жесткий централизм, резко увеличили полномочия исполнительной власти и этим ограничили возможность имущего «человека и гражданина» как в центре, так и на местах ставить свои частные интересы выше интересов нации в целом. Важная роль в такой полити­ческой системе отводилась сложившейся в годы войны за не­зависимость профессиональной армии, призванной силой умиротворять и либералов, и провинциальных каудильо, и народ.

Другим инструментом, связующим распадавшееся общест­во, консерваторы сделали католическую церковь и монаше­ские ордена, вернув им многое из отнятого либералами — иму­щество, контроль над образованием, статус не только государ­ственной, но и единственной религии в обществе и т. п. Одновременно на уровне идеологии космополитизму либера­лов они противопоставили такое универсальное средство еди­нения общества, как национализм. Основой его стало «иберий­ское начало» латиноамериканских народов, которое противо­полагалось главным образом англосаксонскому высокомерию.

Материальную основу единения консерваторы закладыва­ли трезвой и гибкой экономической политикой. При них экспорт на мировой рынок вырос в Аргентине втрое, в Перу — в 20 раз и т. д. Но местную промышленность от губительной иностранной конкуренции они везде защитили высокими та­моженными пошлинами и запретами. Более того, государст­венное финансирование индустриализации началось в Новой Гранаде и особенно в Мексике, где созданный в этих целях Кредитный банк придал столь мощный импульс формирова­нию современной фабричной промышленности, что только с 1837 по 1845 г. число веретен в текстильной отрасли выросло с 8 до 114 тыс., а выпуск пряжи — с 63 тыс. до 3 млн фунтов (этот процесс был сокрушен американо-мексиканской войной и торговым договором, снявшим протекционистские барьеры на пути промышленного импорта из США). В итоге сочетание интересов экспортных отраслей и провинций в какой-то мере сплотило элиты латиноамериканских обществ, примирив враждовавшие группировки.

В социальной сфере консерваторы отказались от фронталь­ного столкновения либералов с народом. В Перу, Боливии и Гватемале они отменили законы о распродаже общинных зе­мель, а такие их популистские лидеры, как Бельсу и Каррера, даже вернули индейцам часть отнятого. В то же время разграб­ление общин было узаконено в Новой Гранаде, негласно поощ­рялось в Мексике, не преследовалось в Перу. Продолжалось истребление кочевников и захват новых земель, распродажа «пустырей» в целом сокращала мелкокрестьянское землеполь­зование. Не останавливались консерваторы и перед примене­нием силы против народных восстаний. Однако же каналы социальной мобильности для народа, включая доступ к ле­гальной собственности, были ими расширены, что вело к кон­сенсусу между верхами и низами общества.

Таким образом, исключительная заслуга консерваторов Латинской Америки была в том, что они сумели уловить и ос­тановить разрушительное действие поспешных либеральных реформ, «откатив» общество к той точке эволюции, в которой оно вновь обрело преемственность со своим прошлым и, следо­вательно, способность к поступательному развитию. Восстано­вив же эту жизнеспособность, они продолжили многие рефор­мы, хотя и с величайшей осторожностью. Этим им удалось предотвратить дальнейший распад молодых государств, укре­пить их независимость и в основном отстоять целостность их территорий.

<< | >>
Источник: И. М. Кривогуз, В. Н. Виноградов, Н. М. Гусеваидр.. Новая история стран Европы и Америки : учеб. для вузов; подред. И. М. Кривогуза. — 5-е изд,, стереотип. — М. : Дрофа,— 909 с.. 2005

Еще по теме ГЛАВА 14 Возникновение и первые шаги государств Латинской Америки:

  1. Вопрос 62. Соединенные Штаты Америки и Латинская Америка
  2. Глава 16. Латинская Америка
  3. Глава V. История Латинской Америки
  4. Глава 18. Латинская Америка до середины XIX в.
  5. Первые шаги к тиражированию бизнеса
  6. 1. Первые шаги к тиражированию бизнеса
  7. первые шаги при ведении переговоров с кредитором
  8. 43. НАЦИОНАЛЬНО—ОСВОБОДИТЕЛЬНЫЕ ДВИЖЕНИЯ В ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКЕ
  9. § 19. Страны Латинской Америки
  10. ЛАТИНСКАЯ АМЕРИКА