<<
>>

ГЛАВА 16 Развитие науки и машинной техники

Истоки наук и новой техники. Начиная с XIV в. в Европе, особенно в странах, где развивались промыш­ленность и торговля и где сохранились еще традиции антич­ности, формировалось убеждение в необходимости знаний о зем­ном бытии человека, не связанных напрямую с христианством.
Данте выразил эту идею в «Божественной комедии», где ан­тичный мудрец Вергилий и земная любовь — Беатриче помо­гали ему разобраться в опыте веков. В соответствии с требова­ниями гуманистов Возрождения это должно быть знание о че­ловеке и его месте в земном мире, дающее ему возможность активной переделки этого мира в своих интересах. Человеку нового времени достались в наследство античные знания о природных процессах (математика, начала механики, магиче­ские науки), средневековая схоластика и накопленный веками практический опыт. Всего этого было уже недостаточно. Схо­ластика своей оторванностью от земной жизни сдерживала ин­теллект и преобразующие потенции человека. Магия, запре­щавшаяся церковью, но усиленно развивавшаяся в XV — XVII вв., была против этих схоластических ограничений, пы­талась вмешиваться в природные процессы, но она была, во-первых, уделом избранных, а во-вторых, больше заявляла о своих возможностях, нежели их реализовывала.
Хотя алхи­мия, с помощью которой были получены многие необходимые для жизни вещества, астрология, способствовавшая на основа­нии наблюдений за космическими процессами осмыслению си­туации в человеческом обществе, и некоторые другие магиче­ские разработки пользуются вниманием человека до сих пор. Практический опыт, конечно, был необходим. Сконструиро­ванные умельцами первые машины для промышленности, как и опыт земледельцев, — основа развития хозяйства на заре но­вого времени. Но этот опыт не был систематизирован, он не ка­сался всех сторон человеческой жизни, каждая новая ее ситу­ация оказывалась за пределом этого опыта, в нем было много случайных примет и поверий, в нем перемешивались с практи­кой языческие и христианские знания.
Нужен был теоретиче­ский фундамент, который, во-первых, мог бы систематизиро­вать имеющиеся знания и на их основе позволял бы получать новые знания, необходимые для понимания и преобразования меняющейся действительности, во-вторых, не был бы догмати­зирован на манер схоластики, сдерживающей творчество как получение именно нового знания, и, в-третьих, стал бы пред­метом изучения и понимания всех желающих, а не только ма­гов. Иными словами, это должен быть новый способ теоретизи­рования, развивающий себя сам и, естественно, наиболее практически полезный на Земле из всех известных человеку. Такова была потребность времени. О всех отдаленных по­следствиях удовлетворения ее гуманисты не задумывались. Впервые на возможность употребления науки в добро и во зло указал в конце XVIII в. немецкий ученый и философ И. Кант, (1724—1804). А реально и то и другое человек почувствовал на себе, своей судьбе в XX в. (глобальные проблемы человечества).

Гуманисты считали необходимым сначала создать науку о человеке, оставив на какое-то время в стороне знание природ­ных процессов и использовав в качестве основы такой науки опыт магов прошлого, прежде всего Гермеса Трисмегиста (ми­фической личности первых веков нового летоисчисления). Лишь в начале XVII в. сформировалась идея о необходимости естествознания, натуральной философии, как назвал новую науку выходец из крупных землевладельцев Англии, воспи­танник Кембриджа, глубокий знаток античной философии, литератор и политический деятель Ф. Бэкон (1561—1626). Свою политическую деятельность он сочетал с научными заня­тиями: создал план «Великого восстановления наук»; написал отдельные разделы этой универсальной, по его мнению, систе­мы естественно-научных знаний, имевших практическое зна­чение; разработал метод научного познания (индукцию) и по­казал, как им пользоваться. Он еще не различал новое естест­вознание и магические знания, даже предложил имеющиеся практические сведения, добытые алхимиками, астрологами и другими магами, включить в общий эмпирический базис (натуральную историю) будущей науки.

А цели последней он сформулировал в соответствии с традициями магов: «Знание — сила!»

Теоретические основы нового экспериментирования, даю­щего возможность избавиться от «обмана чувствами разума» при простом наблюдении природы, заложил великий италья­нец Г. Галилей (1564—1642). Одним из первых естествоиспы­тателей он утверждал универсальный характер формулируе­мых наукой законов Вселенной. Он же нашел эксперименталь­ное подтверждение теории Коперника о движении планет вокруг Солнца. Введя принцип инерциального движения, Га­лилей заложил основы современной механики. Все эти идеи пришли в противоречие с религиозными догматами, были осуждены судом инквизиции. Галилей по ее требованию пока­ялся, сохранив тем самым себе жизнь и дальнейшую возмож­ность заниматься научными изысканиями.

Введя эксперимент в механику и астрономию, что позволи­ло однозначно трактовать соответствующий опыт веков, а за­одно и отделить науку (знание, подтверждаемое эксперимен­том) от ненауки, Галилей практически стал родоначальником этих наук. Отныне у астрономии и астрологии появились свои сферы деятельности, не позволяющие их спутать. А механика стала эталоном естествознания, гипостазирование чего (меха­ницизм) на протяжении более двух веков физиками и филосо­фами сначала способствовало развитию науки, а к середине XIX в. стало тормозом этому, преодоленным научной револю­цией конца XIX — начала XX в.

Современник Галилея, философ Р.Декарт (1596—1650), физик и математик, воспитанник иезуитского колледжа Ля-Флеш во Франции, целью своей деятельности ставил на­хождение принципов теоретического научного мышления, считая основным из них право на сомнение в истинности са­мых авторитетных знаний, что оказалось достаточно для конфликта с церковью этого оснорожного человека. Путешест­вуя по Италии, он предпочел не встречаться с Галилеем. Он долго жил в Голландии, отличавшейся тогда относительным свободомыслием, затем переехал в Стокгольм по приглашению королевы Христины для основания там Академии наук.

Таким образом, Галилей и Декарт заложили основные принципы науки нового времени — получение знания, доступ­ного экспериментальной проверке и математической формули­ровке, знания, подлежавшего критическому к себе отноше­нию, — необходимому условию саморазвития.

Развитие науки, рост внимания общественности к ее воз­можностям привели к созданию первых научных сообществ нового типа. К их числу относятся Лондонское королевское об­щество (1662), идею которого выдвигал еще Ф. Бэкон, Фран­цузская королевская академия наук (1666). Они функциони­руют до настоящего времени. Начало им положили собрания друзей, интересовавшихся наукой. Как писал Спрат, историк Лондонского королевского общества, «первоначально они ста­вили себе только одну цель — удовлетворить желание дышать более свежим воздухом и спокойно беседовать друг с другом, не опасаясь быть втянутыми в страсти и безумства этого мрач­ного века». Свобода общения талантливых людей сделала свое дело — наука утвердилась как важнейший институт нового времени.

В это же время менялось взаимодействие науки и техники, как и сама роль техники в общественном бытии. Формирова­лось представление о человеке как господине в мире природы. Отношение к технике как к фактору, определяющему могуще­ство государства, стало устанавливаться с начала XVIII в. Ко второй половине века относится появление техники промыш­ленной революции с использованием достижений науки. Рабо­чие машины и универсальные паровые двигатели позволяли передавать им функции, осуществлявшиеся до этого непосред­ственно рабочими. В XIX в. развивалась техника крупного ма­шинного производства с системой рабочих машин, приводи­мых в действие паровым двигателем. Наука все более станови­лась производительной силой общества. В свою очередь, в ней появлялись идеи, которые использовались для создания но­вых типов машин, двигателей, новых отраслей производства (химических, электротехнических и др.).

Развитие науки поставило перед человечеством три взаимо­связанные проблемы: а) характер научного мышления; б) функционирование науки как социального института; в) ха­рактер общественных отношений в связи с фактом существо­вания науки. Этими проблемами занималась философия и по­зднее социология.

Философия в XVII — первой половине XVIII в. развивалась как натурфилософия, «наука наук», дающая объяснения ре­зультатам естественно-научных исследований, а также выра­батывающая методы научного познания, пригодные для пони­мания сначала явлений природы, а затем структуры человече­ского общества, отношений людей, морали, права, политики. В XVIII в. прогрессивно мыслящие промышленники все более начинали понимать важное значение науки для развития хозяйства. Предприниматели, ученые, техники-професси- оналы часто общались между собой, обсуждая широкий круг вопросов — от технических усовершенствований на фабриках до социального обустройства общества. Так было, например, в «Лунном обществе», собиравшемся в период полнолуния в Бирмингеме (Англия). В него входили фабрикант железных изделий Д, Уилкинсон, горшечных — Веджвуд, доктор Э. Дарвин (дед Ч. Дарвина), священник и химик Д. Пристли, социальный «фантазер» из Ирландии Эджверт, фабрикант пуговиц, ставший затем производителем паровых машин, М. Болтон. Друзьями этого общества были философ и историк Д. Юм, экономист А. Смит, основатель современной геологии Д. Геттон. Предметом их общения были конкретно-практиче- ская польза науки, реформа системы образования и т. д.

В конце XVIII — начале XIX в. происходили промыш­ленная революция в Англии, политические преобразования в Америке, Франции. Обществу становилась все более ясной практическая польза естествознания, как и заинтересован­ность ученых в новых общественных отношениях. Появились первые научно-исследовательские институты, где формирова­лись технические науки — посредники между естествознани­ем и производством, важнейшим лицом которого стал инже­нер — человек, умеющий применять технические знания на производстве.

Единая система наук сформировалась к середине XIX в. Предметом внимания науки стала вся природа и человек в ней. Но апогей любого события всегда является началом его дегра­дации. Первые сомнения в универсальности механицизма по­явились в конце XVIII в., когда естествознание стало всерьез интересоваться необратимыми явлениями, недоступными для экспериментирования с ними. Формировался спектр естест­венно-исторических наук — геология, палеонтология, биоло­гия, эмбриология и т. д., в рамках которых шла интенсивная полемика о возможностях использования знания о настоящем для понимания прошлого. К середине века идея необратимос­ти процессов живой и неживой природы, как и человеческого общества, стала признанной. Эта идея позволяла сомневаться в достоверности любых научных знаний настолько, что аполо­гет механицизма Л. Лаплас (1749 —1827), став одним из авто­ров теории вероятностей, обосновывал возможность ее при­менения в таких случаях. К тому же развитие физико-матема- тических наук — термодинамики, теории электричества, электромагнетизма — подорвало веру в универсальность прин­ципов построения знаний в механике (механическая картина мира) для понимания всех природных явлений, заложило ос­нование для формулирования альтернативных механицизму картин мира (электромагнитной и т. д.).

Успехи научного познания вели к размышлениям об отно­сительности религиозного обоснования моральных ценностей. Начались поиски светских нравственных ценностей, развива­лись идеи безрелигиозного просвещения общества как условия его благополучия. Деятельность просветителей стала основой развития современных наук о государстве и праве, идеологиче­ской базой Французской революции с требованием свободы, равенства и братства.

Общественные науки в XIX в. развивались достаточно ин­тенсивно, что было связано с резкими изменениями самой дей­ствительности, большим количеством нового, открывшегося исследователям эмпирического материала, накопленным опы­том в самих общественных науках. Противоречия социального бытия людей потребовали как интенсивного созидания теоре­тических моделей этих процессов (политэкономии, теории го­сударства и права, социологии и т. д.), так и идеологического выражения борющихся за власть групп, в том числе создания моделей общества социальной справедливости.

Стремительное развитие общественных отношений в новое время, дестабилизация существующих порядков и одновре­менно неудовлетворенность людей вновь возникающими структурами, тем, что обещанные реорганизаторами «златые горы» оборачивались новыми лишениями и порядками, к ко­торым еще надо привыкать, ломать собственные ценности, — все это создавало атмосферу недовольства таким развитием, вызывало желание устойчивого спокойного бытия. На этой волне появились в эпоху Возрождения «Город Солнца» Т. Кампанеллы, и «Утопия» Т. Мора. После капитализации отношений в Европе, а особенно после Французской револю­ции 1789 г. утопические ожидания усилились. Так возник утопизм в форме социализма (термин «социализм» стал ши­роко употребляться с 30-х годов XIX в.); предпринимались по­пытки реального переустройства общества на принципах соци­альной справедливости: движение бабувистов, «Союз комму­нистов», колонии социалистов в США, движение анархистов.

В середине XI X в. К.Маркс (1818—1883) и Ф.Энгельс (1820—1895) придали этим идеям революционно-преобразую- щую направленность, соединив в одной концепции выводы из философии Г. Гегеля (1770—1831), экономическое учение А. Смита и социалистические идеи своего времени. Они пре­вратили свое учение в идеологию борьбы за справедливость и заявили о необходимости партийного руководства ею. В пря­мом противоречии с этими идеями, по их мнению, находится религия, христианское учение о свободе человеческой личнос­ти. Естествен в связи с этим активный демарш К. Маркса про­тив этого учения: «Религия — опиум для народа!»

Наряду с многочисленными попытками дать рационалис­тическую картину человеческого бытия (и даже его революци­онного преобразования) с начала XIX в. возрастал интерес к таким началам личности, как ее вера, воля, свобода. Были за­ложены основы либерализма. На смену атеистическому отри­цанию религии пришли серьезные труды по религиоведению. Религиозность вновь проявила себя неустранимой сущностью человеческой культуры.

Таким образом, теоретическая мысль в рассматриваемый нами период прошла путь от создания естествознания до рево­люции в его основах. Наука как форма теоретического мышле­ния превратилась как в интеллектуальную, так и производи­тельную силу общества.

Достижения естествознания и развитие машинной техники. Развитию науки, возрастанию ее роли в производстве, становлению технических наук в решающей степени способствовало совершенствование математики, ее все более интенсивное использование в формулировании научных знаний. Введение буквенной символики в алгебраические до­казательства, создание таблиц логарифмов, аналитической геометрии, дифференциального и интегрального исчисления позволили сделать механику, а затем и другие науки точными, а их результаты — доступными для практического примене­ния. Математика стала стимулирующим фактором науки, а с середины X I X в. — методом получения научных знаний.

В XVIII в. занятие математикой становится профессией, приобретает интернациональный характер. Так, швейцарец, петербургский академик Л. Эйлер (1707—1783) и француз, президент Берлинской академии наук Ж. Лагранж (1736 — 1816) существенно продвинули вперед математический ана­лиз, теорию чисел. На рубеже следующего века развитию математики способствовал Наполеон Бонапарт: он интересо­вался исследованиями Лапласа, по его инициативе ученые за­нялись составлением метрической рлотрмы мер и новых триго­нометрических таблиц. В X I X в. математика применяется для объяснения явлений теплоты, электричества, магнетизма.

В математике, как и в любой науке, существуют темы, раз­работка которых продолжается в течение веков. Так, введение мнимых чисел в XVIII в. позволило французскому математику О. Коти (1789—1837) заложить основы теории функций комп­лексного переменного — эта теория широко используется сов­ременной наукой. Два тысячелетия ученые-математики тщет­но пытались обосновать пятый постулат Евклида, а к концу XVIII в. появились интуитивные мысли о возможности созда­ния геометрии, в которой был бы использован постулат проти­воположного содержания. Профессор Казанского университе­та Н. И. Лобачевский (1792—1856) создал вариант неевклидо­вой геометрии. В 1856 г. немецкий математик Б. Риман (1826—1866) доказал, что могут существовать и другие вари­анты (римановы) геометрии. Таковые широко используются

в современной науке.

Как отмечалось выше, эталоном научности в XVIII в. была механика. Для нее прежде всего создавались новые экспери­ментальные приборы и оборудование, что вело к развитию от­раслей механики — гидромеханики (науки о равновесии и движении в жидкостях), пневматики (науки о движении га­зов), баллистики (о свободно движущихся в газообразных сре­дах твердых телах). Развитию механики способствовало и воз­рождение провансальским священником П. Гассенди (1592 — 1655) античного учения об атомах как частицах, движущихся в пустоте. Атомам были приписаны свойства иметь инерцию и тяжесть. Идеи атомизма были использованы И. Ньютоном (1643—1727). Затем на атомарном принципе создал учение о строении веществаД. Дальтон (1766 —1844).

Авторитет механики, успехи производства, использующего ее достижения, философские работы по этому поводу способст­вовали развитию других наук. Так произошло с термодина­микой. Открытия в XVII в. в области пневматики позволили ориентировать ее на практику. В 1690 г. французский физик Д. Папен (1647—1714) описал принцип работы пароатмос- ферного двигателя. Его разработкой занялись Т. Севери, Т. Нъюкомен, Д. Уатт. В результате этот двигатель стал важ­нейшей составной частью производства. А теоретический анализ принципов его работы французским инженером С. Кар- но в X I X в. положил начало теоретической термодинамике, которая после открытия принципа сохранения энергии стала

465

влиять на формирование научного мировоззрения. Формулиро­вание идеи необратимости энергетических процессов (рост энт­ропии) способствовало выдвижению концепции «тепловой смер­ти Вселенной». Была сделана попытка создать энергетическую (антитеза механической) картину мира.

Еще в начале XVII в. англичанин У. Гильберт, начал изу­чать электричество и магнетизм, который он считал причи­ной, удерживающей планеты на орбитах. Идеи Гильберта ста­ли предметом внимания через сто лет. К концу XVIII в. сфор­мировалась наука об электричестве, делались попытки ее механистического обоснования. Американский философ и фи­зик Б. Франклин (1706—1790) предложил понимать электри­чество как жидкость, существующую во всех телах. Француз Ш. Кулон (1736—1806) написал формулы математических со­отношений для этой жидкости, позволяющие до сих пор про­изводить количественное описание явлений электричества. Похожесть уравнений математики для описания взаимодей­ствия зарядов электричества и полюсов магнитов побудила ученых к мысли о связи этих явлений. В 1820 г. случай помог датскому ученому X. Эрстеду (1777—1851) установить факт отклонения магнитной стрелки под влиянием электрического тока. В 1831 г. английский физик-самоучка М. Фарадей (1791—1867) подтвердил факт возникновения электрического тока под влиянием магнита. Он же предвидел существование электромагнитного поля, теорию которого разработал тоже англичанин Док. Максвелл (1831—1879). Появилась возмож­ность создания электромагнитной картины мир а. Практиче- ское использование работ по электромагнетизму и электриче­ству привело к созданию электротехники и радиотехники, ус­пехи которой — дело следующего века.

Физические знания способствовали развитию химии, кото­рая сложилась как наука в XVII в. в результате синтеза прак­тического опыта по получению новых веществ и тысячелетних исследований алхимиков. Один из основателей Лондонского королевского общества физик и химик Р. Бейль (1626—1691) сформулировал достаточно точное определение химического элемента и заложил основу количественного изучения вещест­ва. Было введено понятие «флогистон» для определения горю­чести вещества (флогистон как составная часть веществ, кото­рую они теряют при горении). Многочисленные опыты приве­ли Док. Пристли в 1774 г. к выделению флогистона, который впоследствии был назван кислородом. Совершенствованию ко­личественного анализа в химии способствовали идеи Дальтона об атомарном строении вещества. Определенным завершением усилий химиков по упорядочению знаний химических элемен­тов следует считать открытие Д. И. Менделеевым в 1869 г. пе­риодического закона химических элементов.

В X I X в. химия развивалась в значительной мере под влия­нием потребностей промышленности и сельского хозяйства. Открытие новых веществ, их искусственный синтез способ­ствовали развитию химической промышленности, особенно в Германии. Практические потребности в новых красителях, а также интенсификация сельского хозяйства потребовали раз­вития органической химии. Встала проблема количественного анализа новых веществ. Работы немецкого химика Ю. фон Ли- биха (1803—1873) и французского биохимика Л. Пастера (1825—1895) позволили прийти к выводу о существовании специальных молекулярных структур этих веществ. Таковая (бензольное кольцо) была предложена немецким химиком Ке- куле в 1865 г. Ю. фон Либих выяснял роль азота, фосфатов, со­лей в жизни растений, заложив тем самым основы биохимии — науки о едином процессе взаимопревращения веществ в природе.

Обратимся теперь к некоторым техническим изобретениям и открытиям, чтобы полнее раскрыть практический эффект, полученный от науки. В результате создания многих рабочих машин и парового двигателя в конце XVIII в. в Англии, а в на­чале XIX в. ив других странах началась промышленная рево­люция — крупнейшее социальное явление, поставившее серь­езные задачи и перед естествознанием, и перед общественны­ми науками, и перед политиками.

Машины стали применяться прежде всего в легкой про­мышленности — первой «ласточке» капиталистического про­изводства. Оно заинтересовано в прибыли, а значит, в потреби­теле, покупателе своей продукции — тканей, обуви, одежды, а не станков и машин. Да и стоимость основного капитала на единицу продукции здесь ниже, чем в машиностроении. Ко­нечно, для развития легкой промышленности требовалась сырьевая база. Она возникла раньше всего в Англии начала XVIII в., где усовершенствования в земледелии резко повы­сили доходность товарного производства необходимого сырья. А быстрый рост городов обеспечивал рынки сбыта для хлеба, мяса, тканей и пр. К 1750 г. промышленность научилась обра­батывать ввозимый из колоний хлопок (до этого экспортирова­лись ткани), что существенно увеличило и разнообразило рын­ки сбыта, а значит, и область применения техники. Традиции мануфактурного производства, основанного на разделении труда, опыт мастеровых, рост сырьевых ресурсов и потребнос­тей побудили английских изобретателей в XVIII в. создать не­обходимое ткацкое, прядильное, швейное оборудование (прав­да, первая швейная машина появилась в Вене, но первый па­тент на такую машину был получен в Англии в 1755 г.). Все это оборудование приводилось в действие сначала водяными, а затем паровыми двигателями, что делало его достаточно про­изводительным, освобождало рабочие руки. Некоторые изо­бретения Харгривса, Аркрайта, Вуда можно встретить и в сов­ременных машинах.

Погоня за прибылью и конкуренция в следующем веке тре­бовали от владельцев предприятий использования достижений науки на производстве. Одного мастерства умельцев-изобре- тателей уже не хватало. Возрастала нужда в технических изобретениях, применение которых не требовало бы рабочих высоких квалификаций. Соединение изобретательства с науч­ными знаниями позволило в XIX в. увеличить производи­тельность станков в легкой промышленности в несколько раз при расширении ассортимента и качества выпускаемой про­дукции.

Мореплавание, развитие сельского хозяйства и легкой про­мышленности, а также потребности армии интенсифицирова­ли металлургическую и машиностроительную промышлен­ность. В начале XVI11 столетия с помощью физических и хи­мических знаний был создан кокс, давший возможность получения дешевого чугуна. Но была необходима сталь, про­изводство которой было засекречено на Востоке. Путем долгих экспериментов французскому естествоиспытателю А. Реомюру удалось доказать родство железа, стали и чугуна и открыть секрет производства стали и железа (1722). Но рецепты Ре­омюра долгое время казались неосуществимыми, пока англий­ский изобретатель Г. Бессемер (1813 —1898) не нашел в 1856 г. способ продувания воздуха через горячий чугун с целью выго­рания из него излишнего кислорода и превращения в сталь. Почти одновременно братья Э. и 17. Мартены, (Франция) со­здали специальную печь для восстановления стали из чугуна, названную их именем. Дешевая сталь существенно повлияла на развитие техники, в том числе и оружия, а значит, проло­жила дорогу к будущей «войне моторов».

Препятствием для соединения механики с машиностроени­ем было вначале как отсутствие в науке практически примени­мых конкретных формул, таблиц, схем, так и отсутствие в ма­шиностроительной практике методов точного металлорезания и других способов обработки металла, соответствующих пред­лагаемым схемам, формулам. Лишь к XIX в. была создана тех­ническая наука о машиностроении, а также соответствующие способы обработки металла. Естественно, что применение ма­шин меняло многие жизненные ценности, в чем-то осложняло жизнь человека. Поэтому были не только восторги, но и в XVII — XVIII вв. попытки избавиться от машин (например, по­ломки машин вытесняемыми с производства рабочими — луд- дизм), а также запрещения властей применять высокопроиз­водительные машины. Так, в 1653 г. в Утрехте появилась ма­шина для изготовления веревок с их полуавтоматическим скручиванием, ее производительность оказалась в пять раз вы­ше ранее действовавшего оборудования — машину запретили городские власти. В 1639 и 1648 гг. в Голландии была запре­щена ленточная машина, а в 1685 г. ее публично сожгли в Гам­бурге. Но, вероятно, этой машиной все же пользовались, так как запрет вновь повторил Карл VI. В 1620 г. курфюрст Сак­сонский принял закон, запрещавший целый ряд станков. Од­нако запреты постепенно ослаблялись, ибо становилось яс­ным, что без машин и без применения научных знаний уже не обойтись; между наукой и производством потребовался по­средник — инженер. К числу первых инженеров можно отнес­ти рабочих, обладавших большим умением и смекалкой. Это были самоучки по изготовлению инструмента, горного и ткац­кого оборудования, двигателей и др. Лишь в 1850 г. сформиро­валась целенаправленная система подготовки инженеров в учебных заведениях.

Большое значение в новое время имело развитие транс­портной техники и средств связи. В XIX в. на помощь пришла наука. Честь решения проблемы парового железнодорожного транспорта принадлежит Док. Стефенсону — самоучке, сыну рудничного кочегара. Первым потребителем такого транспор­та были угольные бассейны. В 1814—1829 гг. Стефенсону уда­лось создать серию все более совершенных паровозов, способ­ных передвигать составы весом до 90 т. Техника была призна­на пригодной для дела, когда удалось обогнать лошадь — традиционного возчика угля в шахтах. Вплоть до середины XX в., когда тепловозы и электровозы вытеснили паровозы с железных дорог, все типы паровозов создавались на базе сте- фенсоновской «Ракеты». Массовое железнодорожное стро­ительство в Европе и Америке развернулось к середине X I X в.

В 1803 г. на реке Сене в Париже проходил испытание пер­вый, еще не совершенный пароход, построенный Р. Фулто- ном. С созданного им второго парохода, опробованного в Гудзо­не (США), началась история пароходостроения. «Клермонт» (так назвал свое детище Р. Фултон) имел в длину 43 м, водоиз­мещение — 15 т. На нем была установлена паровая машина Уатта мощностью 20 лошадиных сил. Путь от Нью-Йорка в 270 км он прошел за 32 часа. В 1819 г. морской пароход «Са­ванна» добрался из Европы в Америку за 26 дней. Но парохо­достроение в XIX в. развивалось медленно из-за трудноразре­шимой проблемы экономного использования топлива.

Важное открытие совершил в 1785 г. испанский изобрета­тель Ф. Сильва. Используя статическое электричество, он со­здал первую телеграфную линию между Мадридом и Аранха- уэсом. В 1835 г. американец С. Морзе придумал первый пишу­щий аппарат, передающий короткие и длинные импульсы, которые на приемном устройстве воспринимались как точки и тире. В 1844 г. этот аппарат был использован на линии Ва­шингтон — Балтимор, а затем он получил широчайшее рас­пространение. К 1870 г. была установлена межконтиненталь­ная телеграфная связь. Можно утверждать, что наука об электричестве была первой, на базе которой возникла новая промышленность без опоры на донаучный опыт.

Химическое мастерство известно задолго до создания хи­мии как науки. Но к началу XVIII в. появились предпосылки для ее применения на практике, что явилось существенным фактором создания новых отраслей промышленности. Выше уже говорилось о получении кокса из каменного угля в 1640 г. Через 80 лет из него искусственно был выделен горючий газ, который в 1765 г. применялся для освещения улиц. В XVII в. путем химических реакций научились получать искусствен­ный холод, о необходимости которого в хозяйстве говорил еще Ф. Бэкон. В 1727 г. Г. Шулъцем была открыта фотохимиче­ская реакция — основа изобретения Даггером и Арчером фото­графии. Развитие химии, а также потребности войны привели к созданию пироксилина (1846) и нитроглицерина (1847). Применять химию начали и в сельском хозяйстве.

Отметим, что есть научные открытия, как и технические изобретения, чей расцвет наступает не сразу, время которых впереди. Так случилось в XIX в. с электротехникой, двигате­лями внутреннего сгорания, некоторыми видами техники свя­зи, с радиотехникой, определившими направление развития технических наук и производств в XX в. Непросто складыва­лась судьба наук, имевших дело с необратимыми изменениями в природе — биологическими и геологическими, которые пол­ностью экспериментом не проверишь. Конечно, потребность в полезных ископаемых, в сельскохозяйственных продуктах, необходимость лечения человека и животных, результаты на­блюдений за природой, накопленные в путешествиях, способст­вовали все возраставшему интересу к таким явлениям, стрем­лению превратить этот интерес в научное знание.

Можно назвать три причины, тормозившие интенсифика­цию естественно-исторических наук. Во-первых, это их втор­жение в теологическую сферу, конкуренция с идеей о божест­венном творении всех видов живой и неживой природы. Во-вторых, сложность явлений, изучаемых этими науками. Необратимость изменений позволяет лишь ограниченное при­менение экспериментов для их изучения. И в-третьих, это же обстоятельство делает сложным представление биологических и геологических знаний в форме, практически полезной для мате­риального производства (это стало доступным лишь в XX в.).

С помощью изобретенного микроскопа Левенгук (1632 — 1723) и другие естествоиспытатели исследовали структуру жи­вых организмов. Были получены некоторые сведения по ана­томии. Но все же это было скорее удовлетворение любопытства или предмет для натурфилософских конструкций, чем база для практического применения этих данных.

Лишь постепенно происходило становление самого поня­тия «развитие» в знаниях о необратимых явлениях природы и общества. До сих пор в геологии, биологии, да и в обществен­ных науках уживаются научные, натурфилософские и теоло­гические объяснения полученных в наблюдениях данных. Биологи века изучали как внутреннюю структуру живого, так и его органическую эволюцию. Швед К. Линней (1709—1778) создал классификацию всех животных, растительных орга­низмов и минералов, исходя из идеи неизменности всего су­ществующего. «Видов столько, сколько их вначале сделало безначальное существо!» Предложенная Линнеем классифика­ция существует до настоящего времени.

Ботаник Жорж Луи де Бюффон (1707—1788) пытался обо­сновать признаки, по которым Линней квалифицировал орга­низмы, а Э. Дарвин (дед Ч. Дарвина) на основании идей Бюф- фона стремился проследить возникновение и развитие всего живого от исходного организма, т. е. ввести идею необратимос­ти изменений. Отсутствие необходимых данных, даже небре­жение ими, сделали его идеи неубедительными в глазах уче­ных. Но сама мысль об эволюции оказалась живучей. Ж. Ла- марк (1744—1829) выдвинул идею о зависимости эволюции организмов от приспособляемости их к окружающей среде: это был крупный шаг к дарвинизму.

Развитие эволюционной теории упиралось в ограничен­ность геологических представлений об изменениях в земной коре. Геологические знания существовали еще с античных времен, но до XVIII в. либо они носили узкопрактический ха­рактер, либо к ним примешивались религиозные или натурфи­лософские обоснования (не было и такой профессии — геолог). Суждения об изменениях в земной коре можно было найти у Д. Бруно, Р. Декарта, И. Ньютона, В. Лейбница в духе их ми­ровоззренческих установок. Лишь во второй половине XVIII в. врач из Эдинбурга Д. Геттон (1726—1797) первым пытался назвать «естественные причины» возникновения земных слоев как результат действия сил, которые существуют и поныне, важнейшей же из них является огонь. Сторонников Геттона стали звать плутонистами. Их оппонентами были нептунис- ты — последователи профессора геогнезии, минералогии и горного дела из Фрайбурга А. Г. Вернера (1750—1817): не­сколько ранее он высказал мысль о воде как причине, порож­дающей горные породы. Эмпирических свидетельств и у того, и у другого было достаточно.

Позже французский палеонтолог и зоолог Ж. Кювье (1769 —1832), вновь опираясь на опытные данные, показал, что ныне действующих причин для объяснения строения зем­ной коры недостаточно. Для доказательства связи между ныне живущими и ископаемыми организмами необходимо предпо­ложить неоднократные катастрофы в истории Земли, а они не сводятся к ныне действующим причинам. В ходе дискуссий оппоненты стали терпимее относиться друг к другу. Оценивая процесс становления научных знаний в европейской науке, можно сказать, что это не только процесс получения нового знания, но и постепенное формирование того, что мы сегодня называем плюрализмом мышления.

В 1832 г. появилась книга Ч. Лайелля (1795—1875) «Осно­вы геологии», в которой была описана история образования земных пластов в зависимости от сил природы (а не внепри- родных катастроф). Лайелль объяснил многое, но он не смог примирить свою концепцию (униформизм) с идеей неизмен­ности органического мира, ибо остатки животных организмов, найденные в различных земных слоях, свидетельствовали об изменении видов. Предлагался вывод: в каждую эпоху фауна вымирала и создавалась новая, соответствующая изменив­шимся внешним условиям. Это было отступлением от «внеес- тественного источника» творения, но оно не могло удовлетво­рить естествоиспытателей, самого Лайелля. Его друг Ч. Дар­вин (1809—1882) нашел выход, создав учение о естественном отборе, обусловливающем эволюцию видов. Крайне осторож­ный в своих выводах, он в течение 20 лет собирал материал для их обоснования и чуть было не упустил приоритет откры­тия. Молодой путешественник А. Уоллес (1823 —1913) само­стоятельно пришел к эволюционным идеям в результате на­блюдения за распространением живого мира в Ост-Индии. Книга Ч. Дарвина «Происхождение видов» вышла в свет под нажимом друзей Дарвина одновременно со статьей Уоллеса, ибо сам Дарвин не хотел публиковать свои результаты, ознако­мившись с текстом статьи. Ч. Лайелль в 12-м издании «Основ геологии» учел результаты, полученные Дарвином.

Учение о естественном отборе оказалось в центре внимания естествоиспытателей, теологов, философов, политиков, даже писателей-сатириков, принеся душевный дискомфорт его ав­тору, привыкшему к тиши кабинета. Дарвин был не вполне удовлетворен собственным объяснением причин изменчивости видов, лежащей в основе эволюции (они носили «гадательный характер»). Эти причины описал на языке эксперимента и ма­тематики чешский монах и естествоиспытатель Г. Мендель (1822—1884). Начался новый этап развития биологии.

Общественные науки. Начнем с истории философии, ибо она в значительной мере определяла развитие других наук, даже естествознания. Да и сама философия обра­тила свое внимание прежде всего на природу научного позна­ния.

Противостояние эмпиризма (научное познание начинается с показаний органов чувств и является их обобщением) и раци­онализма (основой познания являются научные понятия, уче­ный видит в предмете то, что он знает о нем) определило суть полемики философов XVII — начала XIX в. Такое противос­тояние философских принципов не принесло победы ни одной из сторон, зато дало много положительных результатов в раз­витии методов научного познания, в создании новых общест­венных наук — психологии, этики, эстетики. Синтез эмпириз­ма и рационализма пытался осуществить И. Кант, (1724 — 1804), пришедший к выводу о непознаваемости сущности ве­щей: на основе эмпирического опыта научное познание лишь получает возможность теоретически конструировать объект, а не познавать сущность предмета.

Новое время требовало и изменений в морали, лежащей в основе общения людей. На закате Возрождения эмпирически настроенные мыслители также предлагали свои моральные максимы, исходя из наблюдения за реально меняющимися от­ношениями людей. В этих рекомендациях часто перемешива­лись светские и религиозные начала. Особое место здесь зани­мают французские моралисты Ф. де Ларошфуко (1613—1680) и Б. Паскаль (1623 —1662). Последний был и крупным есте­ствоиспытателем. Они не рассуждали о морали отвлеченно, а предлагали моральные афоризмы в духе своего предшествен­ника М. Монтеня, стремясь придать им парадоксальность, изящество, некоторую долю иронии, таким образом подчерки­вая свое презрение к нудному морализаторству и предпочитая ему реальное поведение в быту. «Мысли» Паскаля выглядят серьезнее, нежели легкие, порхающие, как бабочки, и жаля­щие, как оса, «Максимы» Ларошфуко. Паскаль — ученый; од­ним из первых в новое время он разочаровался в возможностях науки принести счастье человечеству и стремился найти выс­шую истину и смысл бытия в Боге. Религиозность Ларошфуко — скорее привычка. Отсюда его следующий афоризм: «Наши добродетели — это чаще всего переряженные пороки». Б. Паскаль о том же: «Люди делятся на праведников, которые считают себя грешниками, и грешников, которые считают се­бя праведниками». Ларошфуко о любви: «Как ни приятна лю­бовь, все же ее внешние проявления доставляют нам больше радости, чем она сама». Афоризм Паскаля на ту же тему: «Чувство так же легко развратить, как и ум». А вот советы по­литикам: «Зло, которое мы причиняем, навлекает на нас мень­ше ненависти и преследований, чем наши достоинства» (Ла­рошфуко). «Нет беды страшнее, чем гражданская смута. Она неизбежна, если попытаться всем воздать по заслугам, потому что каждый тогда скажет, что он-то и заслужил награду» (Пас­каль) .

Постепенное проникновение философов во все сферы жиз­ни человека привело их к убеждению, что мораль также долж­на быть научно обоснована. Этику как геометрию, в рамках которой свобода индивида становилась лишь «осознанием не­обходимости» объективного бытия, предложил голландский философ Б. Спиноза (1632—1677) во второй половине XVII в.

Традиции моралистов в следующем веке продолжили во Франции просветители, труды которых способствовали посте­пенному формированию национального характера. Послед­ний, как и накапливаемый опыт материального производства и организации форм управления, стал более основательным фундаментом образа жизни Франции и французов (это можно проследить и на примере других стран и народов), нежели ре­волюционные пертурбации, хотя события 1789—1794 гг. осно­вательно потрясли ценности французов.

Просветители теоретически подготовили революцию, тем самым изменив интеллектуальный климат в Европе и Амери­ке. Философ, писатель, поэт, историк Вольтер (1694—1778) в течение всей сознательной жизни боролся против воинствую­щего невежества обладавших социальными привилегиями клерикалов («Раздавите гадину!»). Цо он не был атеистом. «Здравая философия свидетельствует о существовании Твор­ца... большого мастера». Мало того, «в интересах всего челове­чества, чтобы существовал Бог, который бы карал за то, что не в состоянии подавить человеческое правосудие». Созиданию новых убеждений способствовал уроженец Женевы, политик, моралист, психолог, педагог Жан Жак Руссо (1712—1778). Основное противоречие современной ему жизни он представил как противоречие между природой и культурой. Источники неравенства он искал в частной собственности. Родился чело­век, который сказал: «Это мое!» — и нашлись люди, которые ему поверили. В результате — разделение труда, социальное неравенство, разрушение целостности личности, разрыв ее связи с природой.

Развитие общественных наук, философского материализма и атеизма, подготовка революции в значительной степени свя­заны с создателями «Энциклопедии, или Толкового словаря по наукам, искусствам и религии» Д'Аламбером (1717—1783) и Д.Дидро (1713 — 1784). Вместе с П. Гольбахом (1723—1789), который с гордостью называл себя «личным врагом Господа Бога», они стояли за отказ от религиозной идеологии, прино­сящей, по их мнению, вред человечеству, сдерживающей его социальную активность, увековечивающей сословное неравен­ство. Французские просветители оказались наивными опти­мистами, предполагая, что светская мораль может регулиро­вать отношения людей к их общему удовлетворению. Отказав­шись от библейского «Мне отмщение и аз воздам!», можно легко прийти к «революционной морали» (Робеспьер), когда человека можно осудить на казнь лишь за его принадлежность к контрреволюционному сословию при радостном одобрении победителей. Это и продемонстрировала революция конца XVIII в. Не был услышан И. Кант, который считал создание морали на рационалистической основе невозможным. Лишь вера в необходимость самоограничения своих потребностей является условием морального поведения. Принципом такого самоограничения («категорического императива») должно быть: «Поступай так, чтобы ты относился всегда к человечест­ву как к цели и никогда не относился бы к нему как только к средству для достижения своих целей».

И. Кант показал ограниченность возможностей научного познания. Этого в эпоху научной эйфории терпеть было нель­зя. За восстановление целостной философии как научного ми­ровоззрения и методологии взялись всерьез немецкие филосо­фы Фихте, Шеллинг и Гегель. Если первые двое уповали прежде всего на личные творческие способности человека (а Шеллинг к концу жизни пришел к мысли, что истинно творческое начало должно быть связано с убеждением в су­ществовании Бога), то Г. Гегель (1770—1831) верил в способ­ность абсолютного разума творить самого себя путем создания разумного мира. Он построил систему абсолютного идеализма и рационализма. Все формы жизни, по Гегелю, являются лишь ступеньками себя развивающего разума (государство, ре­лигия, предпринимательство, мораль и т. д.), отчужденным временным состоянием этого разума, которые он преодолевает дальнейшим своим движением к самопознанию. Система Геге­ля была достаточно привлекательна для революционеров сво­им решительным снятием отживших форм бытия («Все дейст­вительное достойно смерти!»), утверждением неминуемости нового, понятого разумом. Но она устраивала и консерваторов, ибо «все действительное разумно!» и потому подлежит сохра­нению. И даже каждое правительство имеет право на суще­ствование, ибо «каждый народ достоин своего правительства». И всякую гадость можно оправдать: «Все, что испорчено, ис­порчено на хороших основаниях!»

Система Гегеля оказалась рационализированной бесчело­вечной магией, а то, что удел личности — быть игрушкой в ру­ках духа, понял его ученик JI. Фейербах (1804—1872). Еще до него доцент из Франкфурта-на-Майне А. Шопенгауэр (1788— 1860) показал ограниченность чисто рационалистического по­нимания человеческого бытия. Он считал, что жизнь и де­ятельность человека есть проявление всеобщей сущности бы­тия — воли к жизни, которая недоступна для понимания его (человека) рассудком. Эта воля и есть условие той свободы че­ловека, о которой говорил И. Кант и которую свел к «осознан­ной необходимости» Гегель, — свободы внутренней, недоступ­ной рассудку. Проявление воли к жизни во внешних поступ­ках людей разъединяет их, противопоставляет друг другу. Одновременно с Шопенгауэром о проблемах воли и свободы че­ловека размышляли российские славянофилы, говоря об их религиозном характере и о том, что и воля, и свобода есть единственное условие целостности, объединенности как чело­века, так и человечества.

Философия нового времени, зародившись как теория науч­ного познания мира, и в начале XIX в. стремилась сохранить свою натурфилософскую направленность — быть «наукой на­ук», чем часто тормозила развитие естествознания. А у естест­воиспытателей к этому времени появились идеи о возможнос­ти обойтись без натурфилософии. «Наука сама себе филосо­фия», — утверждал французский философ и социолог О. Конт (1798—1857). Как прежде эпоха религиозная в теоретическом мышлении сменилась эпохой метафизической (философской), так и теперь последняя эпоха сменяется научной (позитивной) эпохой, которая будет лишена присущих метафизике противо­речий. Философское понимание общественных явлений дол­жно быть заменено научным — социологией.

Все философы так или иначе были историками, рассматри­вая общественные отношения в их движении, разыскивая его причины в географической среде, политике, религии, в дейст­виях сильных личностей. Предпринимались попытки созда­ния светской историографии, хотя идея рассматривать исто­рию человечества как историю религий сохранялась еще до­вольно долго.

Много внимания истории уделяли энциклопедисты. Ими были опубликованы статьи о государстве, обществе, народе, революции, демократии, республике, религии и т. д. В статье «История» мысли человека связывались с окружающей его средой, развитием общественных отношений. Естественно, что в стране, где складывавшиеся буржуазные отношения вступа­ли в противоречие с государственным устройством, закрепляв­шим сословное деление, энциклопедисты обратились к правам человека. Книги Д. Дидро, Ж. Ж. Руссо, Г. Б. Мабли и др. от­разили это противоречие и стали фактором формирования но­вого правосознания людей. Труд Монтескье «Дух законов» был основанием Конституции 1793 г., а мысли Морелли из «Кодекса природы»: «От каждого — по его силам, каждому — по его потребностям» — закладывали основы социалистиче­ской идеологии.

После бурного периода революционных перемен конца XVIII в., когда на арене истории появились новые действую­щие силы, французский историк и государственный деятель Ф. Гизо (1787—1874) увидел основу общества в его классовом составе, столкновении интересов классов по поводу собствен­ности, особенно земельной. Таких же взглядов придерживался Ф. Минъе (1796—1884), рассматривавший историю револю­ции как результат столкновения различных классов.

Ориентация историографии того периода на практические интересы, на оправдание существующего и того, что впослед­ствии может возникнуть, определяла ее тесную связь с теорией государства и права. Еще эпоха Возрождения возбудила инте­рес к учениям Платона и Аристотеля о государстве, к римско­му праву, Голландец Г. Гроций (1583 —1645) положил начало науке о международном праве. Английский философ и право­вед Т. Гоббс (1588—1679) утверждал, что создание государства есть результат сознательного договора людей, отказывающих­ся от своих неограниченных прав в пользу одного — верховной власти государства, желательно авторитарного (теоретическое оправдание английской монархии). Такой договор кладет ко­нец войне «всех против всех». У Ж. Ж. Руссо был противопо­ложный взгляд: «Свобода неотчуждаема», — считал он, и по­тому договор есть добровольное соглашение на уважение прав другого на свободу. Д. Локк (1632—1704) также утверждал су­ществование ряда прав у человека в его естественном состоя­нии (свобода, собственность), которые договор о государстве должен обеспечивать.

Существенным моментом в теории государства и права яв­ляется вопрос о нравственности права, который ставили еще Аристотель, а затем Н. Макиавелли. Крайние точки зрения на него выражены И. Кантом и Г. Гегелем. Для первого право — сфера чистого разума, а морально-этические побуждения в формировании норм права ведут к деспотизму и кровавому ужасу. Гегель же видел необходимость в воспитательных функциях государства, таким образом как бы обосновывая теорию «просвещенного абсолютизма», возникшую в пред­шествовавшем веке во Франции, в соответствии с которой вы­полнение основной цели государства — «благополучие всех» — требует для него неограниченных полномочий и в сфере воспи­тания.

Решительный шаг в соединении теории государства и пра­ва с практикой государственной власти был осуществлен в США и Франции. В 1776 г. вторым Континентальным конгрес­сом была принята Декларация независимости США — одна из первых государственных деклараций прав человека. Комис­сия, образованная Наполеоном, под его руководством создала Французский гражданский кодекс («Кодекс Наполеона»; 1804), в котором были закреплены нормы гражданского, семейного, процессуального и частично трудового права, провозглашена «священной и неприкосновенной» частная собственность как основа прав и свобод человека.

Дальнейшее развитие политической жизни привело к воз­растанию роли борющихся за власть партий, представляющих интересы различных социальных групп и, естественно, свои собственные. Категорией, объединившей философию и полит­экономию, стало понятие «собственность». Философов оно интересует как необходимое условие свободы, нравственного достоинства личности, а также, при отчуждении собственнос­ти, как столь же необходимое условие ее эксплуатации. Для экономистов собственность суть экономической устойчивости и прогресса общества. Экономическая наука начала развивать­ся прежде всего в Англии, стране рано возникших буржуаз­ных отношений. Термин «политическая экономия» впервые ввел в обиход в 1615 г. побывавший в Англии и ставший там меркантилистом французский дворянин А де Монкретьен — поэт, приближенный Людовика XI11, затем убитый как один из руководителей восстания гугенотов. Этим термином он на­звал науку о государственном управлении хозяйством, проти­вопоставив ее экономии, или экономике, — знанию об управ­лении домашним хозяйством. В таком смысле термин и упот­реблялся до классического труда А. Смита «Богатство народов», после появления которого им стали часто называть экономическую науку в полном ее объеме.

В 1662 г. сын суконщика, ирландец сэр У. Нетти опубли­ковал книгу «Трактат о налогах и сборах» (до этого он плавал юнгой по морям, занимался черчением морских карт, был хо­рошим врачом), в которой привлек внимание экономистов к сфере производства и наметил путь к пониманию природы стоимости и прибавочной стоимости. Он же заложил основы статистики. Наступило время нового направления экономиче­ской науки — физиократии, связанной с поиском закономер­ностей в производстве, прежде всего сельскохозяйственном, где француз Ф. Кенэ (1694—1774), тоже врач, усмотрел произ­водство прибавочного продукта.

Но внимание к торговле и обращению денег не ослабевало. Философ Д. Юм создал количественную теорию денег, а бан­кир Д. Ло (1671 —1729) ввел идею кредитной экспансии госу­дарственных банков в экономику страны, ее кредитование. За пять лет (1716 —1720) на основании своих идей он сначала фактически стал хозяином денежной и кредитной системы Франции, а затем... потерпел крах, разорив и финансы страны. Но его идеи банковского регулирования экономики не потеря­ли своей актуальности до настоящего времени.

В 1776 г. вышла в свет книга «Богатство народов» шот­ландца Адама Смита (1723 —1790) — вершина классической политэкономии. Автор считал действие своекорыстного инте­реса людей и стихийных законов экономического развития ес­тественным порядком человеческого общества. Для его под­держания необходимы: мобильность рабочей силы, свобода торговли землей, отмена правительственной регламентации промышленности и торговли, а также соответствующий мо­ральный климат. К необходимости государственного регули­рования экономикой теоретики и политики вернулись к концу XIX в. А. Смит обосновал трудовую теорию стоимости, пока­зал связь экономики и существования классов. Человек, по Смиту, представляет собой «экономическую особь», живущую благодаря труду и обмену товаров.

Школа утилитаристов, созданная английским философом и экономистом, последователем Смита И. Бентамом (1748 — 1832), стремилась доказать, что свободное предприниматель­ство осчастливило бы большинство людей при условии устра­нения некоторых злоупотреблений. Пессимистически оцени­вал ситуацию экономист и священник Г. Мальтус (1766— 1834), сформулировавший закон убывающего плодородия, в со­ответствии с которым население Земли растет быстрее, нежели количество продуктов питания. Поэтому большинство людей обречено на вымирание вследствие голода, войн и эпидемий. Друг Мальтуса, крупный банкир Д. Рикардо (1772—1823) на основе идей А. Смита развил учение о ренте, прибыли, зара­ботной плате и т. д.

Мысли о справедливой организации общества и счастливой жизни возникали еще в античности, например у Платона и Аристотеля. Христианство предложило идею духовной свобо­ды личности, ее ответственности перед Богом, божественной любви и справедливости. Начиная с Возрождения, на первый план все больше стала выступать идея земной социальной справедливости. В этом плане наиболее известны книги Т. Мора «Утопия» и Т. Кампанеллы «Город солнца». Новое об­щество в этих книгах организовано в изолированном простран­стве, на островах, путем удовлетворяющего всех жителей соот­ношения между их трудом и потребностями, свободой и при­нуждением. Они не придерживаются тезиса «каждому по потребностям», ибо наступит время, когда духовные потреб­ности окажутся для людей предпочтительнее, нежели матери­альные. Зато труд будет «гуманизирован», люди будут тру­диться свободно во имя «высших интересов трудящихся» -------------------------------------------------------------------------------------

интересов коллективов. Таким образом и осуществится тезис «от каждого по способностям». Мору и Кампанелле была из­вестна мысль Аристотеля: владение собственностью порождает паразитов. Избавиться от них они предлагают введением все­общей трудовой собственности (Т. Мор), коллективизмом в труде как великим счастьем (Т. Кампанелла). Существует нравственная шкала ценностей (тяжелый труд самый почет­ный), но есть и должностные лица, которые следят за тем, что­бы «никто не получил больше, чем он заслуживает». И при этом все чувствуют себя счастливыми в условиях деспотиче­ского правления. После буржуазных революций, не оправдав­ших ожиданий их участников, активно развивается идея соци­ализма — каждому по труду.

Социализм, как и коммунизм, антииндивидуалистичен по своей сути. Человеческие личности, действуя в «земном рае», не вольны влиять на его структуру. Да в этом нет и необходи­мости. Гениальные и высокомерные интеллектуалы уже все предусмотрели. Неповторимость личности стандартизирует­ся, оценивается ее трудом, а обеспечение потребностей делает ненужными свободу человека, его личное достоинство. Его нравственная ответственность заменяется нормами поведения

16 И. М. Кривого.

в коллективе. Как отмечал Ф. М. Достоевский, идея будущего всеобщего счастья ставится выше сегодняшнего счастья каж­дого отдельного человека.

Достаточно решительными были коммунисты. В 1795 г. Г. Бабёф создал «Общество равных» для свержения сущест­вующей власти и «создания фактического равенства между людьми». Должна быть конфискована всякая личная собст­венность, каждый должен в равной степени получить свою до­лю воспитания, образования, средств к существованию, раз­влечений, но и должен быть принужден к физическому или умственному труду по мере его сил и способностей. Последова­тель Бабёфа Буонарроти создал тайные общества в Бельгии, Франции. Один из их участников В. Вейтлинг предложил вве­дение коммунизма через революционную борьбу рабочих. Его соратники создали «Союз справедливых», в котором участво­вали некоторые рабочие разных стран. Союз был, по иници­ативе Ф. Энгельса, преобразован в «Союз коммунистов». Для него был написан «Манифест коммунистической партии» Марксом и Энгельсом (1848).

Представители бабувизма участвовали в революционных выступлениях 1830 и 1848 гг. Один из них, прокурор Корси­ки, журналист Э. Кабе (1788—1856) написал очередную уто­пию «Путешествие в И к ар и ю». Книга стала коммунистиче­ской библией многих рабочих организаций во Франции 40-х го­дов. Переход к коммунизму в ней предлагалось осуществить путем совершенствования демократии. Кабе создал «Коррес­пондентское объединение сторонников «икарийского комму­низма», имевшее представителей в 66 департаментах Фран­ции, а также в Алжире, Испании, Швейцарии, Англии. Были попытки создать коммунистические колонии в США. Икарий- цы критиковали своего лидера за сектантство и излишнее ми­ролюбие, они стремились к руководству революционными вы­ступлениями рабочих.

Менее агрессивными, направленными на преобразования прежде всего характера труда, на моральное совершенство­вание граждан, а не на политическую конфронтацию, были выступления первых социалистов, веривших в возможность постепенного, основанного на убеждении продвижения к «зо­лотому веку». Хотя идеи утопистов не стали массовым умона­строением, оказалась устойчивой сама идея социализма как учения о справедливом социальном распределении, чему спо­собствовали деятельность интеллектуалов и руководимых ими социалистических партий, а также наличие в каждом буржу­азном обществе выключенного из производства деклассиро­ванного сословия люмпенов — для него «справедливое распре­деление» имело большой жизненный смысл.

Анри де Сен-Симон (1760—1825) происходил из богатой графской семьи, получил блестящее образование в духе идей Просвещения. Он участвовал в Войне за независимость в Аме­рике. В ходе революции во Франции росли его надежды на осу­ществление братства и справедливости. Он верил в сущест­вование законов общественного развития и в возможность их научного постижения, разрабатывал концепцию нового спра­ведливого общества: общество закономерно развивается как целостная система философско-научных, религиозных, мо­ральных воззрений и соответствующих им «индустрии», т. е. трудовой деятельности. Последняя определяет характер собст­венности, а через нее — те социальные силы, которые господ­ствуют в различных сферах жизни. Исторический прогресс, переход человечества на высшие формы бытия осуществляется через разрушение изживших себя воззрений и соответствую­щей им системы, заменой их более высокой организацией. Французская революция — закономерное явление, уничто­жающее господство церкви и духовенства, праздного феода­лизма. Но совершилась ошибка: власть была передана не «ин­дустриалам», а метафизикам и законникам, век которых уже прошел, и потому они не поняли живых созидательных задач революции. Индустриалы оказались в роли эксплуатируемых. «Невежество, суеверие, страсть к разорительным удовольстви­ям составляют удел главарей общества, — считал Сен-Симон, — а способные, бережливые и трудолюбивые люди подчинены им и используются в качестве орудий». Выход он видел в следую­щем: развитие производства на научной основе, передача власти в «промышленной системе» ученым и индустриалам, предпри­нимателям. Эгоизм в обществе может быть преодолен с по­мощью научно сконструированной религии, в основе которой должен лежать лозунг: «Все люди — братья!» Его последняя книга называлась «Новое христианство».

Ближайшие ученики Сен-Симона — Анфантен и Базар сформулировали социалистический принцип распределения: «Каждому — по его способностям, каждой способности — по ее делам!» Они организовали в Париже в 1828—1829 гг. чте­ние публичных лекций, которые после были изданы под назва­нием «Учение Сен-Симона». Эта книга оказала серьезное влия­ние на распространение социалистических идей в Европе. На нее ссылались Прудон, Бакунин, Маркс, Бернштейн. Сенсимо­низм стал популярным в России. Декабрист Лунин встречался с его основателем, и они понравились друг другу; «сенсимо­нистом из Москвы» звали Чаадаева. Идеи Сен-Симона были интересны Пушкину, Герцену, Огареву, Достоевскому, Черны­шевскому, народовольцам.

Другой французский социалист-теоретик Ш. Фурье (1772— 1837), выросший в зажиточной семье, по требованию родите­лей рано занялся коммерцией. Он считал, что определяющую роль в обществе играют человеческие «страсти», которые, здо­ровые по сути, искажаются существующим общественным по­рядком. Следом за Кампанеллой он прежде всего интересовал­ся организацией труда — насколько он свободен. Оздоровлен­ная трудом планета будет посылать в мировое пространство творческие космические излучения, и в мироздании возобно­вится созидательная деятельность. А космические излучения из мирового пространства приведут к сказочным изменениям природы на Земле. Буржуазное же производство подчиняется не интересам общества, а отдельным лицам, поэтому сейчас царят хаос, анархия, разгул страстей; человеческая бедность одних порождена избытком у других. Целостная личность пре­вращается в раздробленного, частичного индивида. Сущест­вующее общество не в состоянии обеспечить основное право че­ловека — право на труд. Демократия защищает этот парази­тизм и способствует моральному вырождению.

Для создания «гармонии страстей» необходимо «социетар- ное», правдивое, «привлекательное производство», а именно небольшая производственно-трудовая ассоциация людей, сов­местно владеющая средствами производства и занимающаяся трудовой деятельностью. Это «фаланга», в которой труд опре­деляется свободным влечением людей к различным его видам, сочетанием физического и умственного труда каждого. Люди живут в фаланстерах-дворцах, где каждый имеет все необхо­димое для удовлетворения своих потребностей по вкусу и же­ланию.

Ш. Фурье рассчитывал привлечь к созданию первых фа­ланг средства передовых, разумных капиталистов, считая их опыт убедительным для всех, ведущим к осуществлению «со- циетарного строя». Он предлагал делить доход от производства по труду, капиталу и таланту трудящихся в отношении 5:4:3. Но ничего не получилось: построить в 1832 г. во Франции фа­ланстеры не удалось, а подобные фаланстеры в США (их было 40) быстро развалились. После смерти Фурье его ученики со­здали «социетарную школу» для пропаганды его учения в Ев­ропе, но она существовала недолго. Как отмечал М. Бакунин, фурьеристы не правы, во-первых, в своей вере в возможность растрогать сердца богатых, а во-вторых, в вере в возможность регламентации жизни в «социалистическом раю».

По поводу английского фабриканта и социалиста Р. Оуэна (1771 — 1858) некоторые историки иронизировали: «Он разбо­гател благодаря капитализму и здравому смыслу и промотал все свое состояние благодаря коммунизму и сумасшествию». Оуэн считал, что новое машинное производство при правиль­ном его использовании может обеспечить благосостояние всех людей, если собственность будет обобществлена их волевым усилием. Для реализации своей идеи он в 1825 г. в США орга­низовал колонию «Новая гармония», в которой стремился со­здать кооперацию всех ее членов на основе нравственного ми­ра. Колония прогорела через три года. Оуэн вернулся в Анг­лию и занялся дальнейшим теоретизированием, а также стал организатором кооперативного движения, основал «Великий национальный союз производств» — с «помощью» окружаю­щих его предпринимателей он разорился через несколько ме­сяцев.

На основании концепции трудового происхождения стои­мости Оуэн делал вывод о том, что трудящимся принадлежит полная стоимость производимого продукта. Он организовывал в Лондоне «меновые базары», где деньги заменялись на «тру­довые боны», указывавшие количество труда, затраченного на производство вещей. Но рынок капиталистический смел и «меновые базары». Подвижническая жизнь идеолога нравст­венного мира продолжалась; он предлагал идею социалистиче­ской «истинной религии», «разумные» отношения между по­лами, резко отрицал необходимость классовой борьбы как амо­ральную форму деятельности. Личная судьба Оуэна печальна. Но его идеи продолжали жить как в достаточно разумной фор­ме в кооперативном движении в Англии, так и в экстремист­ских высказываниях его непосредственных последователей. Английский экономист Т. Годскин (1787—1869) считал, что создать социалистическое общество можно ликвидируя капи­талистов — тогда прекратилось бы обнищание пролетариата. Английские социалисты-утописты Д. Грей (1798—1850) и

Ф. Брей (1809—1895) развили идею создания нового общества через союз акционерных обществ.

В обстановке большого интереса к социализму возник марксизм, считавший возможным осуществить социальную справедливость и равенство только путем революционного пре­образования общества, основанного на частной собственности, ликвидируя эту собственность как таковую. Философская и научная эрудиция позволила основателям концепции, Марксу и Энгельсу, глубже других социалистов проанализировать об­щественные процессы своей эпохи, точнее оценить реальные движущие силы, но они при этом абсолютизировали револю­ции, роль пролетариата и возможность создания общества, в котором будут удовлетворены потребности всех живущих, где свобода и ответственность каждого будут согласованы со спра­ведливым обеспечением потребностей всех.

Верный диалектическим традициям гегельянства, К. Маркс начал с размышлений о единой развивающейся системе мира и о причинах существования в этой системе некоторых кристал­лизованных отчужденных форм (государство, религия, богат­ство и т. д.), которые противостоят развитию. Затем основате­ли «научного социализма» пришли к выводу, что развиваю­щееся бытие (история) есть результат целенаправленной практической деятельности людей (сделав тем самым несуще­ственной духовную жизнь людей), а его, бытия, отчужденные формы — следствие общественного разделения труда и част­ной собственности. Следовательно, ликвидация отчуждения (цель гегельянства) возможна лишь в результате революцион­ной деятельности по его преодолению. Юридическая практика Маркса и предпринимательская деятельность Энгельса, как и активные выступления пролетариата того периода против со­циальной несправедливости, показали им реальные противо­речия различных социальных групп в отношении собственнос­ти. На этом основании они сделали вывод: революционное уничтожение частной собственности борющимся пролетариа­том даст справедливое социальное распределение и позволит преодолеть теоретические препоны (откроет людям глаза) в со­здании единой истинной картины мира, превратит существую­щие науки в единую науку — историю. Коммунистическая идея была объявлена «энергетическим» стимулом движения по пути того, что называется прогрессом, а результатом такого движения является наступление «истинной истории человече­ства» (Ф. Энгельс), когда богатства «польются полной чашей» и «интересы каждого станут интересами всех» (К. Маркс). Об­щественная собственность, по мнению теоретиков, позволит обеспечить рациональную организацию производства и всей жизни общества в целом, что приведет к росту производитель­ности труда, ликвидации издержек стихийной конкуренции собственников, исчезнут нищета и безработица. Свобода ста­нет действительно «осознанной необходимостью» членов тако­го общества, а не либеральными мечтаниями.

Значит, деятельность революционных мыслителей должна быть направлена на понимание «истинных интересов» и задач общества и на соединение вышеназванной теории с практикой пролетарского движения. В 1848 г. был написан «Манифест коммунистической партии» — программа революционного преобразования общества в результате борьбы классов, предло­жена теоретическая связь между социализмом и коммунизмом как этапами «закономерного» пути к «светлому будущему». Так был осуществлен переход концепции социализма «из уто­пии в науку» (Ф. Энгельс).

Обращение теоретиков «научного социализма» к политиче­ской экономии было естественным продолжением их внима­ния к механизмам функционирования частной собственности; они желали дать теоретическое объяснение (= оправдание!) ре­волюционной деятельности. В этой связи центральным поня­тием «Капитала» стало понятие прибавочной стоимости (в от­личие от «потребительной стоимости» и «стоимости» у А. Сми­та — теоретического предшественника К. Маркса); присвоение ее и есть, по Марксу, суть капиталистической эксплуатации. В конце первого тома «Капитала» (вышел в свет в 1863 г.) Маркс обосновал принцип «экспроприации экспроприаторов» как обязательное следствие объективных процессов в капита­листическом обществе.

Экономическая теория К. Маркса не привлекала к себе серьезного внимания ученых того времени, ибо она была соб­ственно не теорией экономических процессов, а оправданием политики революционеров. Маркс приобрел известность в на­учных кругах позднее, когда стала интенсивно развиваться со­циология, именно как теоретик целостной концепции объек­тивного характера истории. Зато социалисты увидели в марк­сизме (конечно, далеко не все) могучее оружие в борьбе за социальную справедливость, особенно в США, Германии, где социалистические задачи были сильно перемешаны с вопроса­ми государственного объединения и борьбой за независимость.

Возрастал интерес к марксизму и в России, сначала благодаря деятельности либералов, затем — революционных демократов. Работы социалистов здесь печатались без видимого протеста цензуры сразу после их появления на языке оригинала. Быст­ро выявились как восторженно-положительное (начиная с ли­берала П. Анненкова), так • и резко отрицательное (полити- ко-анархическое — М. Бакунин; нравственно-христианское — Ф. Достоевский, В. Соловьев) его восприятия, которые проти­воборствовали до революции 1917 г. Некоторые социал-демо- кратические партии Европы имели марксистские программы, действовал Интернационал — организация сторонников этого движения.

Политические свободы граждан, накопленные тысячеле­тиями культурные, религиозные, демократические традиции в Европе ставили все более полно проблему личности в услови­ях индустриальной цивилизации. По мере развития производ­ства росло материальное благополучие, переставал действо­вать Марксов «закон обнищания трудящихся», который ока­зался не законом, а временным состоянием общества. Совместные интересы участников производства становились все более существенными по сравнению с их классовыми про­тиворечиями. Появился стабильный средний класс. Накопле­ние произведенного продукта, увеличение количества собст­венников выявляли сущность частной собственности не только как условия эксплуатации, но и в качестве основы личной сво­боды. Революционная ликвидация ее становилась не бесспор­ной в сознании пролетариата.

Мировоззрение К. Маркса и Ф. Энгельса к концу их жизни было сильно идеологизировано и потому не было способно к осознанию изменившейся ситуации. Маркс считал возмож­ным охарактеризовать складывавшуюся ситуацию как обме- щанивание пролетариата, рост его индивидуализма, ослабле­ние классового сознания. Он обратил внимание на российскую общину как на прообраз, по его мнению, социалистической организации действительности, лишенной так ненавистного ему индивидуализма, т. е. преобладания личных интересов над классовыми.

Догматизация мышления ортодоксальных марксистов вы­разилась в «экономическом детерминизме», против которого протестовал и Ф. Энгельс. А его душеприказчик Э. Бернштейн предпринял попытку ревизовать марксистское учение, при­способить его к изменявшейся социальной действительности.

Еще до выступления Маркса на политической арене, а за­тем как противостояние «государственному коммунизму» марк­сизма развивался анархизм. Теоретическими источниками его были сенсимонизм и философия позитивизма. Социальная платформа та же, что и у марксизма: нищета и несправедли­вость, которые в то время процветали, нестабилизированное государственное устройство в ряде европейских стран того пе­риода. И марксисты, и анархисты говорили о необходимости борьбы за социализм. Но последние презирали политическую борьбу за власть, считая ее способом смены форм государства при сохранении его сущности — политическое закрепление эксплуатации. Анархисты отдавали предпочтение нравствен­ному пути к социализму и соответственно деятельности по формированию необходимых нравственных критериев (хотя и не отказывались участвовать в открытых выступлениях трудя­щихся против угнетателей, например М. Бакунин). Главным для социализма, по Прудону (1809 —1865), было признание единства индивидуальной и коллективной свободы, основан­ной на спонтанной деятельности свободных ассоциаций вне всякой их правительственной регламентации. Важным момен­том анархизма было признание им самоценности каждой чело­веческой личности, ее земной жизни, которая не может быть отчуждена ни в государственных интересах, ни во имя «свет­лого будущего», ни религиозной идеологией. Это и есть «иск­ренний человеческий эгоизм» (М. Бакунин). В развитом анар­хическом обществе, по Прудону, государство играет роль кан­целярии, конторы на службе обществу. А первым актом отмирания государства, превращения его в канцелярию дол­жен стать правительственный акт об уничтожении права на­следования, ибо наследственное экономическое неравенство есть «не естественное неравенство индивидов, а искусственное неравенство классов» (М. Бакунин).

Анархизм пользовался популярностью в рабочем движе­нии, порой даже большей, нежели марксизм и другие соци­алистические теории (в Испании, Италии, Франции). Известна борьба марксистов против анархизма в I Интернационале. Анархисты (Бакунин) противостояли марксизму в борьбе за влияние на рабочее движение достаточно активно и поэтому были исключены из Интернационала.

Но не только практические заботы экономики и политики интересовали обществоведов XIX в. Более пристальным стало их внимание к истории мировой материальной и духовной культуры, мировых религий. Оформляются самостоятельные науки археология, антропология и т. д., происходит постепен­ное освобождение от библейских традиций в понимании про­шлого человечества. Большой интерес к Индии, знакомство с санскритом привело к романтизации Востока. Немецкий мыс­литель Ф. Шлегелъ призывал постигнуть подлинную религию в Индии, философА. Шопенгауэр считал, что настоящую муд­рость европейская общественная мысль приобретет, лишь оп­лодотворившись идеями буддизма.

Можно утверждать, что интерес мыслителей к содержанию европейской религиозности в XIX в. начал возрастать по срав­нению с предыдущим веком, когда атеизм считался признаком просвещенности. Этому способствовали и отрезвление от из­лишнего оптимизма по поводу светской морали, наступившее в ходе революции во Франции, и серьезные теоретические ис­следования философов (особенно немецких) этого периода, и быстрое развитие «науки лопаты» — археологии в XIX в. По­явились религиоведческие работы по истории христианства, жизни Иисуса Христа, его апостолов, предприняты попытки дать художественный образ их деятельности (книги Э. Рена- на). Правда, некоторые исследователи не смогли избавиться от языческого, магического подхода к сущности религии. Так, Л. Фейербах увидел в Боге лишь человеческое, языческое его представление — отражение неудовлетворенных человеческих потребностей. Идеи Фейербаха послужили основанием для атеизма Маркса и его последователей.

Новая ступень в развитии археологии началась с еги­петских походов Наполеона Бонапарта, куда он отправился, взяв с собой книгу описания пирамид К. Нибура (1733—1815). Он же создал Египетскую комиссию для изучения ушедшей в историю цивилизации. Находившийся в составе комиссии Д. В. Денон с фотографической точностью срисовал иерогли­фы, не понимая их смысла, но почувствовав их значение для науки. Затем историк, полиглот (к 15 годам он знал 11 древ­них и современных языков) Ж. Ф. Шамполъон в 1822 г. осу­ществил расшифровку этих иероглифов. Тексты на стенах пи­рамид он смог прочитать позже, когда отправился в свое пер­вое путешествие в Египет.

Раскопки в долине Тигра и Евфрата позволили в середине века обнаружить и классифицировать библиотеку последнего великого царя Ассирии Ашшурбанапала. Вскоре профессор Ф. фон Шпигель из Эрлангера (Германия) расшифровал асси- ро-вавилонские клинописные таблицы. В одном из текстов англичанин Д. Смит в 1872 г. нашел ассирийский вариант рассказа о всемирном потопе. Так Библия была связана с асси­рийской, вавилонской, а может быть, и более древними тради­циями. Началось интенсивное изучение библейских текстов, становление религиоведения как науки.

Упорство и вера в успех позволили в 1873 г. немецкому коммерсанту Г. Шлиману при раскопках холма Гиссарлык найти остатки Трои — документальное свидетельство досто­верности событий, описанных Гомером, хотя вопрос об иденти­фикации самих научных открытий Шлимана до сих пор не снят в научном мире. Мировая культура стала приобретать бо­лее целостный характер, черты полифоничности, всемирнос- ти, человеческой обжитости.

<< | >>
Источник: И. М. Кривогуз, В. Н. Виноградов, Н. М. Гусеваидр.. Новая история стран Европы и Америки : учеб. для вузов; подред. И. М. Кривогуза. — 5-е изд,, стереотип. — М. : Дрофа,— 909 с.. 2005

Еще по теме ГЛАВА 16 Развитие науки и машинной техники:

  1. Глава 26. Развитие науки и техники в новое время.
  2. Развитие науки и техники.
  3. Развитие науки, техники и образования.
  4. ГЛАВА 8. РАЗВИТИЕ НАУКИ И КУЛЬТУРЫ В НОВЕЙШЕЕ ВРЕМЯ
  5. ГЛАВА 2. ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ СОЦИОЛОГИИ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ НАУКИ
  6. Глава 6. РАЗВИТИЕ НАУКИ И КУЛЬТУРЫ НА СТЫКЕ XX -XXI веков
  7. Развитие науки.
  8. Развитие военной техники в годы войны.
  9. 77. РАЗВИТИЕ НАУКИ И КУЛЬТУРЫ В НАЧАЛЕ XIX В
  10. Развитие политической науки в Европе
  11. Развитие науки.