<<
>>

4. КИТАЙСКАЯ КУЛЬТУРА В КОНТЕКСТЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ БУДДИЗМА, ДАОСИЗМА И КОНФУЦИАНСТВА

Гибель династии Хань и как следствие этого — общий упа­док в стране в период Троецарствия, ослабление центральной власти (этого гаранта социальной стабильности, по конфуциан­ским представлениям) привели, казалось, к глубоким необрати­мым переменам.
Рушились прежние мировоззренческие стерео­типы. Сама жизнь (утверждаемая китайской культурой как выс­шая ценность) в условиях глобальных коллизий той эпохи ока­залась под угрозой уничтожения. Обнаружилась хрупкость бытия и превратность человеческой судьбы.

Настроение, рожденное неустроенностью мира и иллюзор­ностью существования, сомнения в обывательских ценностях, овладевшие обществом того времени, звучали в творчестве «трех Цао». Честолюбивый полководец Цао Цао (155—220) и его сы­новья Цао Пэй (187—226) и Цао Чжи (192—232), «слагавшие стихи в седле или у руля боевого корабля», прославляли военную доблесть и призывали ценить быстротечные радости бренного бытия. Вдохновенные поэтические строки Цао Цао «За вином нужно петь! Ведь жизнь человека, как утренняя роса» стали лейтмотивом той эпохи. Казалось, в III—IV вв. проводилось своего рода испытание жизненности самой традиции китайской культуры. Вместе с тем шло ее углубленное постижение, а под­линная преемственность с древней мудростью воспринималась как следование прежде всего самому духу традиции.

В период глубокого духовного кризиса значительную роль в судьбе Китая сыграл буддизм. Учение Будды, проникшее на ру­беже новой эры из Индии на Дальний Восток и ставшее здесь мировой религией, оказало влияние на все стороны жизни сред­невекового общества. Монахи и проповедники приходили сюда через Центральную Азию и обосновывались сначала в Ганьсу, Шэньси и Хэнани. В V в. в южные царства стали также прибы­вать через Бирму видные вероучители буддизма Хинаяны, которые добились различных льгот при дворе. Но в основном на Дальнем Востоке распространился буддизм в форме Махаяны («Большая колесница», или «Широкий путь спасения»), отличавшийся ме­нее суровыми требованиями к верующим. Строгий аскетизм был обязателен лишь для принявших постриг и стремившихся к нир­ване монахов. Мирянам же достаточно было соблюдать лишь пять заповедей из десяти, и за свою преданность новой религии; они могли рассчитывать на буддийский рай.

Буддизм учил, что основу мироздания составляет движение частиц — дхарм. Соединяясь или распадаясь, они порождают или прекращают жизнь, составляя длинную цепь перерождений, пре­вращений одного существа в другое. Поскольку миром управляет закон возмездия, добродетельные могут обрести в следующем рождении более совершенную форму, заняв более высокое мес­то в жизни. Напротив, проступки влекут за собой понижение со­циального статуса и даже перевоплощение в животное. Таким образом, восхождение или падение человека зависит от кармы, т.е. суммы поступков в этой жизни (равно как и во всех предыду­щих воплощениях), определяющих будущее после смерти.

Четыре важнейшие истины, изреченные основателем вероу­чения Буддой — Сиддартхой Гуатамой (Шакья-Муни, VI—Увв.

до н.э.),— гласили, что жизнь неотделима от страданий. Изба­виться от них можно лишь с прекращением круговорота пере­рождений, что достигается примерным поведением. Будда наме­тил восьмичленный путь спасения, следование которому обес­печивало прекращение перерождений и растворение в нирване. Что касается махаянской традиции, то длительная цепь перевоп­лощений самосовершенствующихся личностей должна была при­водить в рай, а не к нирване. При этом верующий не был оди­нок: в достижении спасения ему помогали бодхисатвы. Эти суще­ства, стремящиеся к просветлению, совершая свой высокий нравственный подвиг и достигнув состояния нирваны, из альт- руистских мотивов не становились буддами, а оставались в коле­се перерождений. Они предпочитали подчиняться законам кар­мы ради того, чтобы оказать помощь в обретении спасения всем живым существам, в том числе и человеку.

Одна из причин популярности буддизма состояла в том,, что он открывал каждому перспективу индивидуального спасения и тем самым утверждал самоценность отдельной личности, в то время как конфуцианство рассматривало человека исключитель­но в рамках семьи и государства.

Как мировая религия буддизм с его этикой равенства людей и всеобщего сострадания играл важную интегрирующую роль в об­ществе, удовлетворяя потребности человека в стабильных фор­мах жизни и психологического комфорта.

Постепенному усилению позиции буддизма во многом благо­приятствовала общая социально-политическая обстановка III- VI вв. с ее кризисами, междоусобицами и неустойчивостью бы­тия. Стены монастыря давали реальную защиту от постоянных смут, здесь совершались погребальные церемонии, поминовения павших воинов, обещавшие им жизнь в раю. Но более всего мо­настыри привлекали возможностью освободиться от налогов и притеснений властей. Обитель буддизма притягивала к себе и обез­доленный люд, изгнанный со своей земли кочевниками. Здесь же богатые аристократы обретали душевный покой и уединение. Приобщение к китайскому буддизму было тем легче, что он пре­дусматривал наряду с общиной (сангхой) монахов существова­ние буддистов мирян, в чью обязанность входила поддержка мо­нахов и пожертвования монастырям.

В III—IV вв. вокруг столичных центров — Лояна и Чанъаня — действовало около 180 буддийских монастырей, храмов и куми­рен, а к концу V в. в государстве Восточная Цзинь их насчитыва­лось уже 1800 с 24 тыс. монахов. Некогда чужеземная религия, быстро адаптировавшись к новой обстановке, впитала местную обрядность, признала культ предков и другие народные культы, включила в свой пантеон святых древних мудрецов и мифичес­ких героев Китая. В буддизме на первый план вышли те идеи и принципы, которые более всего соответствовали традиционным китайским нормам и идеалам.

В ходе своего распространения буддизм подвергся значитель­ной китаизации. Первоначально он вообще воспринимался как одна из сект даосизма. Так, уже в IV в. считалось, что Будда — это воплощение Дао. В целом даосизм, обеспечивавший преем­ственность культурного самосознания китайцев, выполнял роль посредника между буддизмом и народными верованиями. Неда­ром для толкования важнейших индо-буддийских понятий сна­чала использовались знакомые китайцам термины религиозного даосизма, и лишь позднее, в VB., перешли к непосредственной транскрипции буддийских терминов.

В условиях неприязненного отношения к буддизму как ино­земному учению доказывалось полное совпадение буддийской морали и нравственного идеала китайской традиции. Буддизм даже находил объяснение необходимости ухода от мира, что было не­мыслимо с точки зрения конфуцианства.

Китайский буддизм был многолик. Его многочисленные сек­ты обязаны своим происхождением разным вероучителям — пат­риархам и переводчикам сутр. Секты тяготели к тому или иному региону (пути развития Севера и Юга Китая существенно разли­чались), обслуживали социокультурные потребности различных

пивала себя какнаиболее полную и законченную формуучения Будды.

Со временем проповедников буддизма из Индии и «Западно­го края» сменили китайские. На Севере деятельность кучарского монаха Кумарадживы (прибыл в Чанъань в 402 г.) по переводу сутр проходила под знаком усвоения канона в его индийском варианте.

Ученик Кумарадживы Дао-шэн (умер в 434 г.), опираясь на махаянистскую нирвану-сутру, выдвинул тезис о природе Будды во всем живом и отстаивал возможность внезапного просветле­ния и спасения для каждого.

Большой вклад в китаизацию буддизма внес первый китайский патриарх буддизма и первый переводчик сутр Дао-ань (312—384), основатель монастыря в пров. Хубэй. Он разработал также образ­цовый монастырский устав и ввел единый фамильный знак Ши (от рода Шакья, из которого происходил Будда). С его именем связано также утверждение культа Будды грядущего — Майтрейи, ставшего самым популярным божеством на всем Дальнем Востоке. Изображение Майтрейи в виде толстобрюхого монаха с глуповатой улыбкой, до срока скрывающей мудрость Будды, символизиро­вало ожидание эры всеобщего благоденствия. Вожди крестьянских движений нередко объявляли себя возродившимся Майтреей, а культ его занимал центральное место в идеологии тайных обществ.

Вторым китайским патриархом буддизма, его блестящим по­пуляризатором был ученик Дао-аня — Хуэй Юань (334-417), основатель монастыря в пров. Цзянси. Он положил начало южно­китайскому амидизму, в основе которого был культ Будды — Владыки Западного рая — Амитабы, связанный с мечтой о возрож­дении после смерти и райском будущем в царстве «чистой земли». Предполагалось, что молитвы Амитабе и Даже одно лишь произне­сение его имени способны даровать вечную жизнь в этом обето­ванном рае. Сторонники амидизма, разделявшие тезис о равен­стве мужчин и женщин, питали и стимулировали деятельность других тайных обществ и многочисленных крестьянских восстаний.

Внедрение в китайское сознание буддизма привело к расши­рению культурного горизонта страны. Рост контактов с народами Индокитая и Индии стимулировался паломничеством ученых монахов к святым местам. Так, в 399—415 гг. Фа Сянь описал свое путешествие в Индию в «Записках о буддийских царствах». Вмес­те с ответными религиозными миссиями в Китай прибывали иностранные купцы. Внешние связи способствовали развитию мореплавания и судостроения, расширяли знания о дальних, незнакомых странах.

Успешное распространение буддизма объяснялось рядом важ­ных причин. Прежде всего конфуцианство как официальная иде­ологическая доктрина империи в годы ее глубокого кризиса ушло на второй план. Создавшийся своеобразный духовный вакуум за­полнили буддизм и даосизм. Даосизм, пережив поражение, свя­занное с восстанием «желтых повязок» в конце Хань, в III—VI вв. вновь обрел прежние позиции и наряду с буддизмом стал попу­лярной религией. Своеобразное государство даосских патриархов из рода Чжан, сформировавшееся на окраинах развалившейся Ханьской империи, на протяжении веков снабжало страну обра­зованными и хорошо подготовленными для выполнения повсе­дневных обязанностей даосскими проповедниками, гадателями, врачевателями, алхимиками, геомантами и т.п. К их услугам охотно прибегали едва ли не все китайцы как в северных, так и в южных царствах. По буддийскому образцу даосы создали монастыри, став­шие очагами культуры. Именно там писали трактаты даосские ученые монахи, заложившие основу «Дао-цзана», аналога буд­дийской Трипитаки (компендиум текстов). Наиболее интересным из даосских трудов этого времени стал трактат Гэ Хуна «Баопу- цзы», в котором наряду с алхимическими изысканиями и рас­суждениями о бессмертии ощутимы и попытки сближения дао­сизма с конфуцианством.

Что касается конфуцианства, то его влияние в годы кризиса было более ощутимо на уровне образованной элиты, причем не только и не столько при дворах правителей (вначале лишь на Юге, позже, по мере китаизации северных варваров, и на Севе­ре, особенно в государстве тобийцев Северное Вэй), сколько в китайской деревне, оставшейся со времен Хань под влиянием сильных домов. Последние издревле были склонны к усвоению конфуцианских добродетелей, что создавало в деревне устойчи­вый фундамент для признания их патерналистской позиции. Вы­ходцы из образованных представителей сильных домов воспри­нимались всеми как старшие и требовали к себе должного уваже­ния. Утвердившись в рамках своих и соседних деревень, эти ревнители конфуцианства возрождали на массовом уровне древ­нее учение. Из числа этой элиты по мере стабилизации политичес­кой обстановки выдвигались и чиновники, постепенно составля­ющие остов привычной для Китая бюрократической структуры.

Расширение культурного горизонта привело к качественному сдвигу в самом способе мышления, обретавшем целостность и универсальность древней мудрости. Неповторимым колоритом отличалась противоречивая интеллектуальная жизнь образованной элиты. В своем кругу они обратились к практике свободных дис­куссий, так называемых «чистых бесед». Их темой становились как традиционно конфуцианские, так и вызванные к жизни но­выми веяниями метафизические проблемы, в том числе рассуж­дения о бессмертии либо о буддийской нирване, о высшем пред­назначении человека, его отношениях с природой, обществом и государством.

При этом ученые конфуцианцы отнюдь не гнушались верова­ниями народного, т.е. широко распространившегося среди ки­тайского народа, даосизма. Об этом, в частности, свидетельству­ет появление в IV в. знаменитой книги конфуцианца (чиновника при цзиньском дворе) Гань Бао «Coy шэнь цзи» («Записки о поис­ках духов»), в которой были собраны даосские истории о нео­бычном и удивительном.

Наглядным выражением глубокого духовного перелома стал стиль жизни, отраженный в сборнике «О мире новые рассказы» («Ши шо синыой»). «Знаменитые мужи», духовные лидеры той поры, своим поведением отрицали омертвевшую форму офици­ального ритуала, все более перестававшего выполнять (как это было в древности) роль социального" регулятива в обществе. Вошло в моду демонстративное манкирование служебными обязанностями. Прямой вызов конфуцианской добропорядочности (вплоть до пре­небрежения погребальным ритуалом) выражался в подчеркнутой неряшливости, в изъявлении антипатии к сильным мира сего.

Провозглашенный знаменитым поэтом Цзи Каном принцип «переступить ритуал и утвердить естественность» стал реакцией на схоластику ханьского конфуцианства. Раскованная жизнь «зна­менитых мужей», запечатленная в метафоре «стиль ветра и пото­ка», ярко выражала экологичность китайской культуры. Ведь при­рода как фундаментальное начало всей жизни, включая человека, выступала его учителем (по-китайски — «прежде рожденным»). К познанию истины, природной по своей сути, была обращена личность художника-творца, вторящего целостности Неба и Земли.

Восторг от познанного изливался в стихе, выплескивался на свиток белого шелка. На стыке живописи и поэзии рождалось искусство каллиграфии, выявляя живописность китайского иероглифа, несущего зримые черты пиктограммы, картины, символа. Вершиной устремленности к познанию природы и мира человека стало непревзойденное искусство каллиграфа Ван Сич- жи (307—365). Равняясь на древних мудрецов, постигавших в ма­лом целое, он утверждал, что «почерк выдает злодея».

Продолжая традиции древнего династийного историописания, Фань Е составил «Историю Позднеханьской династии» («Хоу- ханьшу»). Проникнутая гражданским пафосом история противо­стояния трех государств «Сань го чжи» (III в.) была посвящена теме ответственности человека за содеянное им. Показательно, что династийный труд запечатлел взаимодействие фольклорной и летописной традиций. В то время как бродячие сказители — «толкователи книг» — вели свое повествование по канве динас- тийной истории, последняя впитывала в себя дух народных пре­даний, буддийских сутр и даосских трактатов. В традиционной куль­туре целостно взаимодействовали все ее жанры, и недаром на основе «Сань го чжи» в XIV в. был создан роман «Троецарствие».

Социальные конфликты и нашествия кочевников, происхо­дившие в III—V вв., не нарушили преемственности китайской культуры, хотя и вызвали некоторый ее упадок. Однако вскоре пульс интеллектуальной жизни был восстановлен.

В Цзянькане — столице Восточной Цзинь — жили видные ученые и писатели. В области математических знаний просла­вился ученый Цзу Чунчжи. Мыслитель Фань Чжэнь в трактате «О смертности духа» (507) опровергал тезис о бессмертии души. Свои имена прославили поэты. Наиболее ярким талантом выде­лялся Тао Юаньмин (365—427) — автор утопии «Персиковый источник».

В общении ханьцев — носителей древней оседлой культуры — с молодыми народами степи на бытийном уровне не всегда лег­ко было выявить минусы и плюсы. Ведь нередко и мелкие конф­ликты, и войны в масштабе крупных временных циклов в конеч­ном счете неожиданно оборачивались взаимокультурными при­обретениями двух сторон. Особое место в этом общении занял буддизм, ставший духовной скрепой культурного взаимодействия ханьцев с их кочевыми соседями.

Именно с III—V вв. в плавильном котле этносов шло интен­сивное и плодотворное взаимообогащение культур. Достаточно сказать, что кроме буддизма, пришедшего в Китай через степь, ханьцы заимствовали многое у кочевых соседей (и превратили в свое): седло, короткие куртки и штаны, отдельные виды голов­ных уборов и мебели, различные продукты скотоводства, музы­кальные инструменты и мотивы, танцы. Усвоение достижений степняков во многом способствовало сложению уникальной ки­тайской этнокультуры, впитавшей эти инокультурные элементы на своей собственной основе.

<< | >>
Источник: Под редакцией А.В. Меликсетова. История Китая. Учебник — 2-е изд., испр. и доп. — М.: Изд-во МГУ, Изд-во «Высшая школа», — 736 с.. 2002
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме 4. КИТАЙСКАЯ КУЛЬТУРА В КОНТЕКСТЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ БУДДИЗМА, ДАОСИЗМА И КОНФУЦИАНСТВА:

  1. Проблема культуры в контексте социологического знания ХХ века
  2. Взаимодействие культуры организации и национальной культуры
  3. Взаимодействие культуры и экономики.Социальные функции культуры
  4. Конфуцианство в Китае и XX век
  5. ПРАВОВАЯ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА: ВЗАИМОСВЯЗЬ И ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ
  6. Индуизм и даосизм
  7. Китайская революция и японо-китайская война.
  8. Лекция 21ПРАВОВАЯ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА: ВЗАИМОСВЯЗЬ И ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ
  9. Буддизм
  10. Конфуцианство и легизм
  11. Буддизм.