<<
>>

ГОЛОД

В 1845-1849 гг. Ирландия страдала от одного из тяжелейших природных бедствий в истории Европы. Картофельный голод в Ирландии унес миллионы жизней, заставил более миллиона человек покинуть родину и на четверть уменьшил численность населения острова (в 1845 г.
в Ирландии было 8,2 млн. жителей). И хотя Ирландия входила в состав Великобритании, самого могущественного государства того времени, это ей мало помогло. Многим происходившее казалось настоящим «Апокалипсисом по Мальтусу»; другие считали это результатом столетий неэффективного правления.

Непосредственной причиной бедствия стал грибок фитофторы картофеля (phytophthora infestans), поражавший урожай три года подряд. Это заболевание было сначала замечено на острове Уайт, а через год, в 1845 г., оно пересекло Ирландское море. Но если в Англии оно не принесло больших несчастий, то в Ирландии оно стало самой смертью.

К началу XIX в. огромная часть сельского населения Ирландии находилась в полной зависимости от культуры картофеля. Этот богатый витаминами и протеином овощ хорошо рос на влажной почве Ирландии.

Он поддерживал жизнь громадного числа бедняков, так что у них еще оставалось достаточно свободного времени для песен, танцев, ирландского самогона (poteen) и рассказывания историй. У ирландцев столько же названий картофеля, сколько у англичан — названий розы. Они называют его murphy, spud, tater, pratie и ненадежный экзот.

Зависимость от картофеля сложилась в результате многочисленных аномалий. В течение 60 лет после 1780 г. Ирландия переживала демографический взрыв — прирост населения составил почти 300% по сравнению с 88% в Англии и Уэльсе. При этом Ирландия (за исключением Ольстера) практически не подвергалась индустриализации, которая могла бы поглотить прирост населения, хотя после наполеоновских войн началась эмиграция в США и Австралию.

Важнее то, что Ирландия была сильно стеснена репрессивным законодательством, препятствовавшим разрешению некоторых местных проблем. Условия жизни здесь давно уже были ужасными. До 1829 г. ирландским католикам даже не разрешалось покупать землю, впрочем, мало у кого были и средства для этого. Англо­ирландские землевладельцы, которые к тому же обычно жили в другом месте, взимали высокую плату за пользование землей — деньгами или в натуральной форме, под угрозой немедленного выселения. Такие выселения обычно проводились с привлечением солдат, которые сносили, «обрушивали» дома неплательщиков. У ирландских крестьян не было ни защиты, ни стимулов для работы. Часто они расправлялись со своими угнетателями или вступали в британскую армию. По словам герцога Веллингтона, «Ирландия была неистощимым питомником прекрасных солдат». Но она была также страной страшной нищеты, где громадные оборванные семьи жили в земляных хижинах без какой-либо мебели вместе со

свиньями. Как писал один немецкий путешественник: «По сравнению с ними беднейшие из латышей, эстонцев и финнов живут сравнительно комфортно».

Великодушный ирландский историк пишет, что поначалу политика правительства сэра Роберта Пиля «была более эффективна, чем это иногда признается». В 1846 г. цены были под контролем, раздавался кукурузный хлеб и были начаты общественные работы, чтобы обеспечить занятость. Но поражение Пиля по вопросу об отмене хлебных законов привело к власти правительство вигов, которые не считали нужным вмешиваться. «Все из-за проклятого картофеля!» — воскликнул "Железный герцог". Ирландцы платили ренту и ели крапиву.

В 1847 г. было роздано 3 млн. порций супа. Но этим нельзя было остановить ни тифа, ни бегства людей из деревни. В округе Скибберин в графстве Корк, где дюжина землевладельцев получала 50000 ренты, поля были усеяны трупами, и дети умирали в работных домах; но зерно по-прежнему вывозилось (под вооруженной охраной) в Англию. Города Ирландии страдали от банд грабителей. «С чем нам приходится мириться, — заявлял министр финансов, ответственный за помощь голодающим, — так это не с физическим злом голода, но с моральным злом людского эгоизма, испорченности и беспокойного характера».

В 1848 г. снова был неурожай картофеля, и поток бегущих из деревни превратился в по- 616 DYNAMO

топ. Оборванные люди напрягали последние силы, чтобы добраться до портов. Землевладельцы часто давали им деньги на дорогу. Они падали замертво на дорогах, погибали в переполненных трюмах и толпами умирали на причалах Нью-Йорка и Монреаля. Они высаживались на берег в лихорадке, с голодными спазмами желудка и англофобией.

Великий голод остановил кампанию Даниэла О'Коннелла, направленную против унии. Но голод покончил и с надеждой

на примирение. А исход продолжался:

Миллион за десять лет! Спокойно и холодно Читают эти цифры наши политики. Они не думают о древней нации, Которая исчезает со страниц истории: Водоросли, выброшенные морем на унылый берег, Опавшие листья с древа человечества!

Это был не последний в Европе голод. За ним последова­ли катастрофы 1867-1868 гг. в Финляндии и Бельгии. Масштабы голода в Ирландии нельзя было сравнить ни с тем, который разразился в 1921 г. в Поволжье, ни с голодом- устрашением на Украине в 1932-1933 гг. [жатва] Однако следует признать, что голод в Ирландии представляется беспримерным позором, если принять во внимание, где и как он разразился. Последней мерой помощи британского правительства стало решение послать королеву Викторию и принца Альберта с государственным визитом в августе 1849 г. в Дублин.

ленность, узколобый национализм и жестокую вражду. В трех Балканских войнах начала XX в. вновь создавшиеся христианские государства воевали между собой с не меньшим остервенением, чем с отступавшими турками (см. ниже).

Историки должны также задаться вопросом, почему на континенте, где было так много народного национализма, некоторые страны остались в стороне от этого течения. Например, почему не появилось значительного национального движения в Шотландии в XIX в.? Ведь шотландцы рано вступили в фазу интенсивной модернизации, и в качестве младших партнеров внутри Соединенного Королевства они вполне могли бы возмутиться английским господством.

Но они этого не сделали. Отчасти это было вызвано тем, что культура скоттов была не единой, но разделенной на горную гаэльскую и равнинную составляющие, что препятствовало развитию чувства общего национального самосознания. Отчасти же феномен Шотландии объясняется исключительной привлекательностью британского государственного национализма. Подобно Кардиффу или Белфасту, главный город Шотландии Глазго процветал благодаря Британской империи. Так что привязанность Шотландии к удачливому и процветавшему Союзу начала ослабевать только тогда, когда стала тускнеть сама империя. Первый бард шотландского национализма Хью Мак-Дермид (1892-1978) начинает свою деятельность в 1920-е гг. А главное политическое произведение этого течения — «Распад Великобритании», Тома Нэйрна появилось лишь в 197744.

А между тем один из самых прозорливых наблюдателей заметил, что национализм — это не больше, чем этап. Эрнест Ренан в 1882 г. высказал потрясающее предположение, что ни одно государство, ни одна нация — не вечны. Рано или поздно все будут чем-нибудь заменены, возможно, «европейской конфедерацией». Меттерних однажды заметил: «Для меня уже давно Европа составляет самую суть понятия «родина»45. Тогда зародилась надежда, что эти высказанные настроения некогда обретут практическую форму. Социализм

Социализм, как и национализм, был коллективистским убеждением. Противостоя эксплуататорам и угнетателям, социализм становился на защиту не только индивидуума, но и общества в целом. Само название социализма восходит к понятию товарищества (в современных выражениях «солидарности») — лат. socius означает «товарищ». Социализм исходил из того, что бедные, слабые или угнетенные не могут добиться сносной жизни, кроме как объединением ресурсов в общий фонд, справедливым распределением материальных благ и подчинением прав личности общему благу. В отличие от либерализма социализм не боялся современного государства — напротив, он рассматривал государство не только как третейского судью, но часто и как главного проводника соответствующих мер. Социализм должен был бороться с угнетателями и на родине, и за границей. Присущее ему чувство международной солидарности естественно ставило социализм в оппозицию национализму. При- Мировой двигатель, 1815-1914 617

нято считать, что социализм XIX века питался из четырех основных источников: христианского социализма, тредюнионистского движения, кооперативного движения и теоретиков утопического социализма.

Христианский социализм, хотя никогда и не выступал под таким названием, но имел вековую традицию. Христианское учение всегда призывало человека служить обществу и отказываться от личных материальных благ. "Нагорная проповедь" служила оправданием многих коллективистских экономических построений: от устройства монашеских орденов до утопий Мора, Кампанеллы, Харрингтона и Морелли. В XIX в. обычно самыми инициативными и свободными проявляли себя протестанты, такие как Ж.Ф.Д. Морис (1805­1872), первый директор Колледжа для трудящихся (1854 г.), Ч. Кингсли (1819-1875), Адольф Вагнер (1835-1917) и проповедник Адольф Штеккер (1835-1899). "Оксфордское движение" также имело социалистический оттенок, который проявился в «миссиях» в городские трущобы. Католики в этом смысле отставали до публикации буллы Rerum novarum в 1891 г. В России учение православной церкви, коллективистские традиции крестьянских общин и существование всесильного государства — все вместе создало благоприятную почву для восприятия социалистических идей.

Профсоюзное (тредюнионистское) движение возникло в связи с тем, что наемные работники были уязвимыми и незащищенными в условиях экономики свободного рынка. Со времен «Толпаддльских мучеников» из Дорсета46 работающие мужчины и женщины с большим трудом завоевывали право на создание союзов, которые позволяли бы коллективно обсуждать уровень оплаты и условия труда, а также устраивать забастовки. В Великобритании перелом начинается в 1834 г., во Франции — в 1864 г., в Германии — в 1869 г. К 1900 г. в большинстве европейских стран уже сложилось активное рабочее движение. С самого начала профсоюзы (тред-юнионы) имели разные структуры и идеологии. Помимо неидеологичных профсоюзов британского тина (тред-юнионы), были «горизонтальные» цеховые профсоюзы, выраставшие из старых гильдий, «вертикальные» промышленные профсоюзы47, анархо-синдикалистские союзы по французской или испанской модели, либеральные рабочие ассоциации, «желтые»

пацифистские союзы, которые выступали не только против войны, но и против забастовок, и связанные с Церковью христианские союзы. Во многих странах, например, в Бельгии, несколько разных типов профсоюзов существовали бок о бок. В России инициативу взяла на себя царская полиция, решив обойти нелегальные организации, создав собственные официальные профсоюзы. Этот опыт «полицейского социализма» окончился весьма печально 5 января 1905 г., когда демонстрация рабочих, которую возглавил агент полиции отец Георгий (Гапон), была встречена ружейным огнем. «Кровавое воскресенье» положило начало революционному взрыву в 1905 г.; позднее Гапон был убит. Русские тред- юнионы пережили едва ли одно десятилетие свободы и были распущены большевиками.

Создание кооперативов, призванных защитить своих членов от издержек большого бизнеса, происходило в трех основных секторах: промышленное производство, потребление и сельское хозяйство. В 1800 г. мечтателем Робертом Оуэном (1771-1858) было создано в Шотландии в Нью-Ланарке экспериментальное поселение текстильщиков. Здесь был установлен фиксированный рабочий день (10 с половиной часов), страховка на случай болезни, но само предприятие не пережило своего основателя. В 1844 г. первые кооперативы потребителей, "рочдельские пионеры", появились в Ланкашире. Перед сельскохозяйственными кооперативами, впервые появившимися в Германии по инициативе Ф. В. Райфайзена (1818-1888), открывалось широкое будущее там, где у крестьян и фермеров была возможность свободной организации, в особенности в Восточной Европе.

Теория социализма непрерывно развивалась со времени, когда в 1796 г. Франсуа-Ноэль Бабёф (1760-1797) организовал в Париже «заговор равных». Бабёф, которого казнили во времена Директории, и все первые теоретики социализма были французскими утопистами. Это Клод Анри де Рувруа, граф де Сен-Симон (1760-1825), Шарль Фурье (1772-1837), Этьен Кабе (1788-1856), Луи Огюст Бланки (1805-1881), Луи Блан (1811-1882) и Пьер Жозеф Прудон (1809-1865). Сен-Симон, христианский социалист, который некогда был близок к Конту, считал, что наука и техники должны быть поставлены на службу идеальной общине, которой руководили бы наиболее опыт- 618 DYNAMO

ные. Его «Новое христианство» (1825 г.) положило начало сектантской церкви, образцовым коммунам и судебным процессам по обвинению в безнравственности. И Фурье, и Кабе организовали показательные кооперативные поселения в США. В своей «Теории четырех движений» (1808 г.) Фурье изобразил научно организованное общество, свободное от всякого правительства, которое, пройдя несколько стадий совершенствования, вступит на путь «гармонии». (Именно этот труд часто считают источником представлений Маркса о стадиях истории и отмирании государства.)

Бланки, известный как «l'Enferme» («Затворник»), был бабувистом48 и замечательным конспиратором, он провел целых 33 года в тюрьме за организацию повстанческих ячеек как при монархии, так и при республике. В 1839 г. он на два дня захватил ратушу в Париже, однако это заканчивается катастрофой; впрочем, его последователи сыграли ведущую роль в Парижской коммуне 1871 г. (самому Бланки не пришлось в ней участвовать, поскольку он был арестован буквально за день до восстания). Его лозунгом были слова Ni Dieu, ni maître («Ни Бога, ни хозяина»). Луи Блан, напротив, призывал к созданию на уравнительных принципах общественных мастерских, финансируемых государством и контролируемых рабочими, где вклад рабочих зависел бы от их возможностей и оплачивался в соответствии с их потребностям. Эта схема, описанная в «Организация труда» (1839 г.). [рус. пер. 1926 г. — перев. ], была ненадолго воплощена в жизнь во время революции 1848 г., прежде чем автор ее был выслан в Англию. В некоторых отношениях самым влиятельным из всех был Прудон. Его нападки на излишки частной собственности в «Что такое собственность?» (1840 г.) стали сенсацией, особенно когда крылатым сделалось вырванное из контекста выражение «всякая собственность есть кража». Его «Философия нищеты» (1846 г.) вызвала, пожалуй, самую резкую отповедь Маркса в «Нищете философии», в то время как его «Общая идея революции» (1851 г.) описывала будущее Европы без границ, центральных правительств и государственных законов. Прудон стал основоположником современного анархизма, что вскоре привело его последователей к острому конфликту с представителями основного направления социа­лизма; однако его убеждение в необходимости прямых действий рабочих против государства стало краеугольным камнем французского синдикализма.

Поначалу немецкие социалисты находились под сильным влиянием французских. Фердинанд Лассаль (1825-1864), еврей из Силезии, романтически погибший на дуэли после того, как основал первую германскую социалистическую партию, провел период своего становления в Париже. Два неразлучных изгнанника — Фридрих Энгельс (1820 -1895) и Карл Маркс (1818-1883), встретившиеся в Париже, многие свои воззрения обосновывали опытом Французской революции. Их «Коммунистический манифест» (1848 г.) был очень своевременной книгой. «Призрак бродит по Европе,— провозглашал "Манифест", — призрак коммунизма. Пусть трепещут правящие классы... Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей... Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Странной нарой были Маркс и Энгельс. Высланные из Пруссии за их радикализм в журналистике, они осели в Англии. Энгельс вскоре стал вполне преуспевающим капиталистом и управлял хлопчатобумажной фабрикой в Манчестере. Маркс кое-как перебивался в Лондоне, получая от Энгельса регулярное денежное содержание, как независимый ученый. Труд его жизни «Капитал» (3 тт., 1867-1894 гг.) — это плод 30 лет его единоличных исследований в читальном зале Британского музея. Это результат последовательного исследования материала через призму спекулятивной социальной философии, полный хаотических блестящих прозрений и напыщенного педантизма. Маркс взял отдельные, противоречащие друг другу идеи своего времени и организовал их в оригинальную комбинацию, которую он назвал «диалектическим материализмом». Маркс стремился построить столь же универсальную теорию человеческого общества, какую предложил Дарвин для естествознания; он даже намеревался посвятить первый том Дарвину. Материалистический взгляд на историю он взял у Фейербаха, идею классовой борьбы — у Сен-Симона, концепцию диктатуры пролетариата (которую он, впрочем, позднее отверг) — у Бабёфа, трудовую теорию стоимости — у Адама Смита, теорию прибавочной стоимости — у Брея и Томпсона, принцип диалектического развития — у Гегеля. Из всех

Мировой двигатель, 1815-1914 619

этих компонентов сложилось некое мессианское учение, психологические корни которого усматривают в иудаизме, от которого семья отреклась, когда Маркс был еще ребенком. В рамках этого нового учения Маркс стал пророком; пролетариат — "Народом избранным"; социалистическое движение — "церковью"; революция — "вторым пришествием", а коммунизм — "землей обетованной"49.

Маркс мало занимался практической политикой. Он помог основать Международное товарищество рабочих, нечто призрачное, позднее восславленное как «Первый Интернационал». Для него Маркс написал устав и несколько пламенных речей. К концу жизни у него было достаточно последователей среди немецких социалистов и их русских учеников, но не в Великобритании. Его похоронили на Хайгетском кладбище, напротив могилы Герберта Спенсера; на надгробии поместили слова: «Философы лишь различным образом объясняли мир; но дело заключается в том, чтобы изменить его». Энгельс дописал два последних тома «Капитала» по запискам Маркса, завершив таким образом этот совместный труд, так что не всегда возможно выделить реальное авторство того или другого. Но у Энгельса были и собственные идеи. Он лучше, чем Маркс, знал социально- бытовые условия, он был больше озабочен практическим приложением их теорий. Вот почему теория Энгельса об «угасании государственной власти», а также его «Анти- Дюринг» (1878 г.) и «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884 г.) вдохновляли революционных деятелей.

Нынешние комментаторы склонны недооценивать марксизм. Маркс, говорят они, был «характерен для либеральной Европы», он был «типичным социальным теоретиком середины XIX-го века».50 Если они и правы, то все же упускают из виду следующее: интеллектуальная строгость марксизма, несомненно, уступала его вдохновляющей силе. Большинство из тех, кто принял марксизм за научное обоснование мечты о социальной справедливости, никогда не подходили к писаниям Маркса критически. Сам того не желая, Маркс снабдил их очередным суррогатом религии.

Бесспорной социальной базой социализма был новый рабочий класс. На деле многие рабочие держались в стороне, и во главе почти всех соци­алистических организации стояли интеллектуалы из среднего класса. Типичным примером было «Фабианское общество» в Англии. В Восточной Европе, где нарождавшийся рабочий класс был еще невелик, идеи социализма подхватили или конспираторы-интернационалисты, как в России, или, как в Польше, та часть движения за независимость, которая стремилась преодолеть этнические распри, насаждаемые националистами.

Попытки создания массовых социалистических движений, как правило, разбивались о рифы локальных интересов, репрессии со стороны властей и строительство интеллектуальных воздушных замов.

Во многих странах возникали социалистические партии того или иного типа, часто после десятилетий неудач и разочарований. Но лишь в 1890-е годы появилось значительное количество партий. Важнейшая из них, Социал-демократическая партия Германии (СДПГ), окончательно оформилась в 1890 г., после того как была запрещена в течение 12 лет по антисоциалистическому закону Бисмарка. Эта партия, восходящая к Готской программе 1875 г., возникла из слияния объединения Лассаля с различными марксистскими группами. Эрфуртская программа (1891 г.), в основном сформулированная Карлом Каутским (1854­1938), была откровенно марксистской. Но вскоре в нее были внесены изменения под влиянием как ревизионистской критики Эдуарда Бернштейна ( 1 850-1932), отвергавшего апокалиптическое визионерство социалистов, так и прагматизма партийных лидеров в рейхстаге.

Такие же трудности стояли и перед интернационалистским крылом этого движения. Первый Интернационал развалился среди взаимных упреков марксистов и анархистов. Второй Интернационал, который сумел в 1889 г. создать постоянный секретариат в Брюсселе, вскоре попал под контроль представителей СДПГ. Он созывал конгрессы, организовывал движения в защиту мира и рассыпался в 1914 г., когда ни одно из его национальных отделений не выступило против войны. С его кончиной иоле деятельности оказалось расчищенным, поскольку дезертировали все, кроме революционной русской партии, во главе которой стояли эмигранты вроде В.И. Ульянова (Ленина, 1870-1924) и другие подобно ему мыслящие конспираторы.

Русская революционная традиция была так же стара, как и самодержавие, вызвавшее ее к жиз-

620 DYNAMO

ни. В своем первом воплощении в XIX в. она проявилась в 1825 г. восстанием декабристов— братства офицеров, находившихся под влиянием французских и польских идей. Однако затем, под руководством Александра Герцена (1812-1870) и Николая Чернышевского (1828-1889), русское революционное движение все больше приобретает социалистический, популистский и анархистский оттенки. В 1860-е и 1870-е гг. русские популисты — народники, идеалисты с лучезарным взглядом, отправились в деревню, чтобы обращать крестьянство, но были встречены непониманием. В 1879 г. это движение распадается на два течения: одно было озабочено аграрной и образовательной реформами, а другое — «Народная воля» — проповедовало насилие. Один из народовольцев убил в 1881 г. царя Александра II.

Западные историки часто недооценивают роль ключевой фигуры в этом движении — П. Н. Ткачева (1844-1885). Позднее его не включили и в большевистский пантеон. А между тем Ткачев был истинным предтечей большевизма. Якобинец среди популистов и материалист в вопросах экономики, он стал связующим звеном между Чернышевским и Лениным. Он отвергал с презрением просвещение масс и призывал взамен к созданию обученной революционной элиты. Мы не должны больше задаваться вопросом «Что делать?», — писал он в 1870-е гг. — Этот вопрос давно уже решен. Делайте революцию!» Последние годы он провел в изгнании в Швейцарии. Ленин жадно читал его работы, хотя публично их критиковал. Никаких «сыновних чувств» не было, но определенное чувство

51

товарищества существовало.

История ленинской группы является иллюстрацией неразрешимых дилемм, встававших перед социалистами во враждебном окружении. Будучи эмигрантами и нелегалами, они не имели возможности прибегать к демократическим методам немецкой социал-демократии, которая была поначалу их вдохновителем. Как революционеры они могли привлечь на свою сторону определенную часть русского общества, готовую приветствовать всякого, кто обещал бороться с царем. Но как социалисты они поневоле вступили в конфликт с другими направлениями этого революционного движения, а именно с социалистами-револю­ционерами, или эсерами. Эти последние лучше понимали две главные составляющие рус­ского общества: крестьян и инородцев. Как марксисты они были вынуждены признать, что у настоящей пролетарской революции было мало шансов на победу в такой стране, как Россия, где рабочий класс был невелик; и, наконец, как группа, особенно приверженная конспиративным методам борьбы, они не торопились открыто привлекать на свою сторону массы. (Несмотря на имя большевики, которое в подходящий момент предложил Ленин, они обычно составляли меньшинство даже в российской социал-демократии.) Не без оснований Ленин, как и Ткачев, полагал, что дисциплинированное меньшинство может захватить власть и без поддержки народа. Однако, пытаясь оправдать такую стратегию, как не противоречащую социалистическим принципам, он был вынужден с самого начала рядить ее в фантастические одежды. «Ложь — это душа большевизма»52. Иначе говоря, ленинизм был «каргокультом» в социализме 53 — искаженной и весьма отдаленной имитацией оригинала. «Марксизм Русской революции, — писал автор, которого очень почитают в посткоммунистической России, — так же относится к своему оригиналу, как «христианство» тайпинов к христианству Фомы Аквинского»54. Для признания этого факта понадобилось почти столетие.

Анархизм, хотя и был в свои детские годы близок с социализмом, но с возрастом потерял с ним всякую связь. Суть представлений анархистов состоит в ненависти ко всем формам господства и власти, в убеждении, что правительство не просто не нужно, но вредно. Одно раннее течение анархизма, восходящее к анабаптистам и диггерам XVII в.55, нашло отражение в «Исследовании о политической справедливости и ее влиянии на всеобщую добродетель и счастье» (1793 г.) англичанина Уильяма Годвина (1756-1836), а также в возвышенных видениях Освобожденного Прометея, который был написан зятем Годвина — Перси Биши Шелли56: И вскоре все людские выраженья, Пугавшие меня, проплыли мимо По воздуху бледнеющей толпой, Развеялись, растаяли, исчезли... Увидел я, что больше пет насилий, Тиранов нет, и нет их тронов больше. Мировой двигатель, 1815-1914 621 Как духи, люди были меж собой Свободные. Презрение и ужас, И ненависть, и самоуниженье Во взорах человеческих погасли... ... Женщины глядели Открыто, кротко, с нежной красотою... Свободные от сех обычных зол... ... Беседуя о мудрости, что прежде Им даже и не снилась, — видя чувства, Которых раньше так они боялись, Сливаясь с тем, на что дерзнуть не смели,

57

И землю обращая в небеса...

Второе течение (во Франции) воплотилось в деятельности и трудах Прудона и его ученика Ансельма Бельгаригю, которые были посвящены доктрине мютюализма (mutualite). Согласно этой доктрине рабочие должны избегать участия в парламентской политике, они должны бороться за свою свободу прямыми действиями на улицах и на фабриках.

Третье течение развилось из обостренной реакции на крайности самодержавного режима Российской империи. Оно было взращено двумя русскими аристократами в изгнании: Михаилом Бакуниным (1814-1876) и князем Петром Кропоткиным (1842-1921). Бакунин, некогда провозгласивший, что «страсть к разрушению есть страсть творческая», разрушил Первый Интернационал Маркса. «Коммунисты убеждены, что они должны организовывать рабочий класс для захвата власти в государстве, — писал он. — Революционные социалисты [читай: анархисты] организовываются, чтобы покончить с государствами.» Он вдохновил тот коллективистский анархизм, который затем закрепился в романских странах. Кропоткин, выдающийся писатель и географ, воодушевляемый идеей коммунистического общества, свободного от всякого центрального правительства, написал «Завоевание хлеба» (1892 г.), «Поля, фабрики и мастерские» (1899 г.), и «Взаимная помощь как фактор эволюции» (1902 г.).

Четвертое направление, первоначально изложенное в «Индивидуалист и его собственность» (1845 г.), было основано берлинским журналистом Максом Штирнером (1806-1856). Здесь утверждались абсолютные права индивидуума на свободу от всякого институциализированного контроля. Эти идеи привлекли множество писателей

и художников-авангардистов: от Курбе и Писсарро до Оскара Уайльда. Но это направление также показало, что их же собственные принципы исключали для анархистов всякую возможность действенной организации.

Практически анархизм принес плоды в нескольких областях. Революционные анархо- синдикалисты преобладали в рабочем движении Франции, Италии и особенно Испании, где Confederation National del Trabajo (Национальная Конфедерация труда - НКТ) стала крупнейшим народным движением. Их излюбленным оружием была всеобщая забастовка с целью парализовать все действующие институты. В отдельных районах от Андалузии до Украины имели влияние также крестьянские анархисты. Анархизм вдохновил и породил современный терроризм — то, что один из итальянских воинствующих деятелей Эрико Малатеста, называл «пропаганда делом». Идея состояла в том, что потрясающие воображение убийства или разрушения привлекут всеобщее внимание к несправедливости, помешают правительству проводить решительную политику, да и просто будут бить по нервам правящей элиты. В списке их жертв оказались царь Александр II (1881 г.), президент Сади Карно во Франции (1894 г.), императрица Елизавета Австрийская (1896 г.), премьер Кановас дель Кастильо в Испании (1897 г.) и король Умберто I в Италии (1900 г.). Но нигде эти жестокие акты насилия не стали прелюдией к миру и гармонии, которые были конечной целью анархистов.

Наконец, и совершенно в противоположном смысле, анархизм лежит в основе важной традиции морального протеста против всех форм принуждения. Начиная со Льва Толстого, который считал брак не меньшим принуждением, чем царизм, новое евангелие ненасилия собрало множество последователей от Махатмы Ганди в Индии или движения «Солидарность» в Польше до современного движения в защиту окружающей среды58. Знаменитый боевой клич Бельгарегю: «Анархия — это порядок», теперь отвергается как исключительно негативный. Но в нем содержится важный моральный компонент, составляющий подоплеку современных настроений протеста против бессмысленности и безжалостной, неумолимой силы политической и технологической власти. В этом смысле некоторые считают анархизм «самым 622 DYNAMO

привлекательным политическим кредо»59. Анархизм находился на противоположной стороне политического спектра от такого политика, как Бисмарк, причем Бисмарк был центральной фигурой европейской политики в той же степени, в какой анархисты были маргиналами.

Отто фон Бисмарк (1815-1898) буквально оседлал Германию конца XIX в., как созданная по его проекту Германия оседлала остальную Европу. Он больше, чем кто бы то ни было, был архитектором того европейского порядка, который сложился после бурь 1848 г.: он вошел в политику именно в этом году, но революции этого года он презирал. Это был человек исключительных противоречий, как в личности, так и в политике. Грозный "Железный канцлер" в рейхстаге или на дипломатической встрече, он был в быту истериком, страдал бессонницей и, как стало известно недавно, морфинистом. По происхождению владетельный юнкер, буквально обрученный со своими поместьями в Шенгаузене и Варцине, он возглавил мощнейшую в Европе программу индустриализации. Старейший прусский консерватор и монархист, он презирал своего суверена, принял национализм либеральной оппозиции и дал Германии и всеобщее избирательное право, и социальное страхование. Победоносный милитарист, он очень подозрительно относился к плодам этих побед. Он стал героем так называемого объединения Германии, но предпочел сохранить Великую Германию разделенной. Секрет его успеха заключался в удивительном сочетании силы и сдержанности. Он выстраивал позицию силы, но обезоруживал противников тщательно продуманными уступками, так что они чувствовали облегчение и считали себя в безопасности. «Штыками можно добиться всего, — сказал он однажды, — но на них нельзя усидеть».

Тем не менее репутация Бисмарка небезупречна. Нельзя отрицать, что он был искусным политиком, но встает много вопросов о его морали и ero намерениях. Германские патриоты и апологеты консерватизма считают, что он дал своей стране и своему континенту время беспримерной стабильности: стоит лишь посмотреть, какие конфликты вспыхнули после его падения, когда Вильгельм II «отверг верного советчика». Но для либералов он был и остается, но словам Исайи

Берлина, «великим и злобным человеком». Они считают его агрессором, который сознательно использовал войну как инструмент политики (и, что еще хуже, в этом преуспел), а также обманщиком, который вводил демократические формы только для того, чтобы сохранить недемократический истэблишмент Пруссии; он дубасил своих противников грубыми орудиями государственной власти: католиков — «культуркампфом», поляков — Комиссией по колонизации, социал-демократов — проскрипциями (объявлением вне закона). Он не стал бы этого отрицать. Он, без сомнения, верил, что небольшое хирургическое вмешательство или горькое лекарство в малых дозах вполне оправданы, если таким образом можно предупредить опасное заболевание. Редкий его поклонник левацких убеждений сказал так: «Историю современной Европы можно надписать именами трех титанов: Наполеона, Бисмарка и Ленина. Из этих трех... Бисмарк, возможно, сделал меньше зла»™. Европейское еврейство

Европейское еврейство сыграло в Новое время столь важную роль, что его история оказалась предметом всякого рода мифов и недоразумений, как сочувственных, так и враждебных. Впрочем, в основных чертах все ясно. После развала Польско-Литовского государства, единственного государства, которое было для евреев безопасным прибежищем в предыдущие века, развитие пошло по трем близким направлениям. Во-первых, евреи начали новую эпоху миграции. Во-вторых, они получили во всей полноте гражданские права в большинстве стран Европы. И в-третьих, все больше евреев бунтовало против традиционных ограничений, исходивших от их собственного сообщества61.

Еврейская миграция получила импульс, главным образом, после 1773 г. в результате разделов Польши. Евреи западных районов Польши, в Познани или Данциге, оказались гражданами Пруссии и могли беспрепятственно ездить в Берлин, Бреслау и другие немецкие города. Евреи из Галиции, ставшие гражданами Австрии, начали потихоньку перебираться в другие провинции Габсбургов, особенно в Буковину, Венгрию, Богемию и Моравию, а на следующем этапе — и в Вену. Евреи, жившие в бывшем Великом княжестве Литовском, или в восточной Польше, оказа- Мировой двигатель, 1815-1914 623

лись подданными Российской империи, где они были обязаны законом селиться лишь в "черте оседлости". Но законы часто нарушаются; и в больших русских городах, особенно в Санкт-Петербурге, Москве, Киеве и Одессе, начали складываться новые, динамичные еврейские общины. Евреи-мигранты, покидая свои ультраконсервативные религиозные общины в исторической Польше, подпадали под действие новых тенденций: даскалы, или «еврейского просвещения», стремления к ассимиляции и светской еврейской политики.

Размах и темп еврейской миграции особенно возрастают во второй половине XIX в. До некоторой степени эту миграцию можно объяснить возросшим демографическим давлением, а также нормальными процессами модернизации и индустриализации. Еврейское население Европы резко увеличилось: с примерно 2 млн. в 1800 г. до примерно 9 млн. в 1900 г. Но реальностью были и преследования и, в еще большей степени, страх преследований. При Александре III (правил в 1881-1894 гг.) царское правительство стремилось строго проводить законы "черты оседлости". В последовавшем затем бегстве евреев трудно уже было отличить мигрантов от беженцев. Сотни тысяч евреев покинули Россию навсегда и отправились в Западную Европу и США. [погром]

Миграции евреев очень способствовало то, что увеличилось количество европейских государств, где евреи пользовались всеми гражданскими нравами. Первым среди этих государств была революционная Франция, где 27 сентября 1791 г. Конвент предоставил гражданство всем евреям, присягнувшим в лояльности. Инициатива принадлежала председателю Конвента аббату Грегуару (1750-1831), который считал, что относиться к евреям как к равным есть христианский долг. Во время дебатов по этому вопросу маркиз де

Клермон-Тоннер провел знаменитое различие: «Следует во всем отказать евреям как

62

отдельному народу, но предоставить им все как частным лицам» . С этого времени законная эмансипация евреев становится неотъемлемой составляющей европейского либерализма и постепенно вводится повсюду, кроме Российской империи, еще надолго сохранившей черту оседлости.

И все-таки эмансипация евреев была двусторонним процессом. Требовалось в корне изменить по-

ведение и взгляды как общества, куда они вступали, так и самих евреев. Требовалось не только отказаться от тех ограничений, которые налагались на евреев извне, но и от «внутреннего гетто» в головах самих евреев. Современные исследователи антисемитизма часто упускают из вида собственные суровые изоляционистские законы евреев. Соблюдающий все установления еврей не мог исправно исполнять 613 правил одежды, питания, гигиены и богослужения, если он выбирал жизнь вне собственной замкнутой общины; также были строго запрещены браки с неевреями. Поскольку, согласно законам иудаизма, евреем считается лишь родившийся от матери-еврейки, то община ревниво охраняла своих женщин. От девушки, которая решалась на брак с неевреем, обычно отрекалась ее семья, и она объявлялась ритуально умершей. Требовалась исключительная решимость, чтобы выдержать это невероятное общественное давление. И неудивительно, что евреи, отвергшие собственную религию, часто бросались в другую крайность, включая атеизм и коммунизм.

Культурное движение таскала, зародившееся в Берлине, обычно связывается с именем Мозеса (Моше) Мендельсона (1729-1786), ставшего прототипом Натана Мудрого у Лессинга. Таскала, естественно выросшая из Просвещения, которое в христианском мире уже прошло к тому времени немалый путь, была направлена на то, чтобы образование евреев не ограничивалось исключительно религиозным содержанием, на то, чтобы дать евреям возможность жить в мире главных достижений общеевропейской культуры. Приверженцы гаскалы, которых называли «маскилим», то есть «понимающими людьми», обрели последователей в штетлах (еврейских местечках) на востоке, особенно в Галиции, где начали появляться еврейские светские школы с преподаванием на немецком языке. Однако в 1816 г. раввин из Львова наложил запрет на "маскилим", что обнаруживало беспокойство ортодоксальных еврейских лидеров.

Со временем идеалы гаскалы выходят за рамки исключительно вопросов образования. Некоторые еврейские лидеры начинают высказываться в пользу полномасштабной ассимиляции, чтобы евреи могли в полной мере участвовать в общественной жизни. Представители этого направления ограничивали соблюдение иудейских обычаев 624 DYNAMO

<< | >>
Источник: Дэвис Норман. История Европы / Норман Дэвис; пер. с англ. Т.Б. Менской. — М.: ACT: — 943с.. 2005

Еще по теме ГОЛОД:

  1. ПЕРЕД КАТАСТРОФОЙ
  2. ЖАТВА
  3. ГЛАВА, ПРЕДНАЗНАЧЕННАЯ ДЛЯ НЕПОСВЯЩЕННЫХ
  4. НАЧАЛО ВОЙНЫ С ЛИВОНИЕЙ (1554 год)
  5. ИТОГИ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСТОРИИ
  6. ИМПЕРИЯ И ВАРВАРЫ
  7. 17.1. Внутрифирменное обучение как процесс непрерывного образования и его особенности
  8. ГЛАВА, ПРЕДНАЗНАЧЕННАЯ ДЛЯ НЕПОСВЯЩЕННЫХ
  9. Равновесие в природе
  10. Страны Восточной Африки
  11. NOYADES