<<
>>

5. ВАВИЛОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Основные памятники вавилонской литературы (и искусства) относятся уже ко второй половине II и к I тысячелетию до И. :). Однако проблемы датировки литературных памятников очень далеки от разрешения, и сейчас еще трудпо делить аккадоязыч- иую литературу па старовавилонскую, средне- и нововавилон­скую. Поэтому мы здесь будем рассматривать ее в целом

Та же э-дуба, которая положила начало шумеро-вавилонской пауке, создала и шумеро-вавилопскую (но в первую очередь именно шумерскую) литературу: большинство произведений ак­кадской литературы были сложены семьями наследственных ппсцов в основном уже во второй половине II тысячелетия до п.

э. и по большей части относятся к «второму ниппурскому потоку традиции».

Аккадские литературные памятники — это уже литература в собственном смысле слова, новая, самостоятельная отрасль худо­жественного творчества. Конечно, и аккадскую литературу про­должают лимитировать размеры глиняной плитки, но в лучших ое произведениях ь шспективпость сменяется лаконичностью, не­которая рыхлость построения шумерских произведений, держав­

шихся главным образом на однообразных повторах,— стройной композицией.

Появление литературы как бы разрезает развитие фольклор­ного искусства в момент введения письменности (это может про­изойти на самых разных его этапах), дальше она растет от того уровня фольклора, который впервые застала, не останавливая, однако, дальнейшего развития самого устного творчества, по­скольку литература и фольклор располагают каждый собствен­ными художественными приемами и способами воздействия на слушателя. Обычно считается, что и адресат этих двух видов искусства различен. Устпый фольклор всенароден и в разных ва­риантах обслуживает все социальные слои общества; ннсьмегЕная литература обычно рассчитана только на грамотного читателя. Однако такое противопоставление применимо к аккадской и во­обще к древневосточной литературе не вполне: грамотный чита­тель здесь пе только адресат, по и посредник между автором и слушателем произведения. Дело в том, что клинописную таблич­ку нельзя было просто читать для получения личного эстетиче­ского удовлетворения. Не говоря уже о том, что в течение тыся­челетий но умели читать «про себя», читали всегда только вслух, сама клинописная грамота настолько сложна, что чтение «с лис­та» почти невозможно, за исключением тех случаев, когда знакомый формуляр текста и заранее известное приблизительное содержание его сами сразу подсказывают правильный выбор чтений для клинообразных знаков. Как правило, и для древнего грамотея прочтение клинописного текста содержало некоторый элемент дешифровки и интуитивного угадывания; то и дело при­ходилось останавливаться и задумываться над чтением. В этих условиях письменный текст оставался до известной степени мне­моническим пособием для последующей передачи его содержа­ния наизусть и вслух. Чтец-грамотей служил передаточной ин­станцией между автором произведения и аудиторией, и поэтому аккадское литературное произведение было адресовано пе одним только грамотным писцам, по и сколь угодно широкой аудито­рии, а каноническая запись текста не исключала известной ц даже значительной доли имнровпзацпи при исполнении произве­дения. Конечно, импровизация допускалась не всюду: в культо­вых памятниках, где особенно важна магическая роль слова, текст нельзя было менять, и импровизация оказывалась невоз­можной, кроме случаев, когда разыгрывалось культовое действие, где жесты и движения важнее слов.

Иное дело тексты некульто­вые — здесь творческая роль сказителя может быть большей, поэтому, например, аккадский эпос о Гильгамеше записан в не­скольких изводах [32].

Для памятников литературы древнего Востока характерна еще одна важная особенность: сюжет дан заранее, он не сочиня­ется поэтом, а лишь разрабатывается. Содержание большей частью известно слушателям, и им важно не что, а как ис­полняет сказитель, не узнавание события, а вызываемые им об­щественные эмоции. Как правило, сюжет идет от мифа и культа. Герои произведения обычно обобщены и являют собой определен­ные мифологические типы; особого интереса к личности, как та­ковой, нет, внутренние переживания героев не раскрыты. Нет особого интереса и к личности автора; в ряде случаев традиция сохранила имена авторов, но эти имена легендарны: среди них мы встретим богов, животных, мифических героев и лишь иногда имена, звучащие достоверно.

Все эти черты могут быть выявлены и во многих произведе­ниях первобытного творчества. Это не случайно: ведь основная масса свободного населения древнего мира — прямое продолже­ние племенной массы первобытного общества и исторически, и по своему мировоззрению. Если из этой массы и выделяется господствующий класс рабовладельцев, то сама масса свободных еще не противопоставляет себя им в социалыю-пспхологическом отношении: она не отделена от господствующего класса сослов­ной гранью, и при удаче в его состав может войти каждый (или так ему кажется). Формирующийся класс подневольных людей рабского типа собственной идеологии не создает.

Однако литературное творчество вавилонян — не просто вос­произведение древних мифологических мотивов; все наиболее значительные сочинения уже несут в себе определенное социаль­но обусловленное содержание, отражающее мысль их собствен­ного времени. Для более полной ее передачи мифологические мотивы, из которых, как из кирпичиков, построено произведение, видоизменяются, иногда обрезаются и подгоняются под ту идею, которую хочет передать автор. И прежде всего, подходя к этой задаче с разных н иногда противоположных позиций, авторы аккадских художественных произведений пытаются осмыслить окружающий их мир и условия жизни человека, что-то противо­поставить тому чувству ужаса и безнадежности, которое внуша­ло человеку шумерской эпохи его мировоззрение,— ведь для тех людей мир управлялся не просто грозными, но злобными и ка­призными и в то же время непреодолимо сильными божествами. В этот страшный мир аккадская литература пытается внести позитивные идеалы — веру в благодарную память потомков, н конечную справедливость почему-то временно отвернувшегося от людей божества.

Несколько слов о форме аккадской литературы. В ней еще не существовало художественной прозы. Как художественная, т. е. эмоционально воздействующая и передающая эмоциональ­ное отношение автора или сказителя к действительности, воспри­нималась только ритмическая речь. Поэтическое слово еще не перестало быть магическим, оно могло звучать только в опреде­ленной магически значимой обстановке, и, вероятно, слушатели считали его вызывающим определенные благоприятные магиче­ские последствия. Но даже произведений ритмизованной прозы в аккадской литературе мало (сюда относятся преимущественно ассирийские царские надписи и анналы I тысячелетия до н. э.)- Большинство произведений — стихотворные. В соответствии с ха­рактером северосемитских языков, где господствовало силовое ударение, аккадское стихосложение основано на счете логиче­ских ударений. Ритм речитативного исполнения зависел, видимо, также от сопровождения ударными и другими музыкальными инструментами.

Возможно, что некоторые религиозные тексты, особенно сопровождавшие какое-либо мифологическое или обря­довое действо, исполнялись на два голоса или более.

Таким образом, аккадские литературные прозведения — это действительно литература — с собственными эстетическими сред­ствами воздействия, со своей идейной, а не чисто культово-ма­гической задачей, но все же нечто весьма отличное от того, что мы сейчас понимаем под этим словом. Однако при всем своем несомненном родство с фольклором она уже отделилась от него. Многие фольклорные жанры почти по были освоены аккадской литературой (например, басни, сказка), а некоторые жанры ак­кадской литературы никогда не существовали в фольклоре.

Самым общим образом памятники аккадской художественной литературы могут быть разделены на предназначенные для куль­тового исполнения и на предназначенные для некультового ис­полнения — будь то на пиру, на совете или еще где-либо.

Среди некультовой литературы по своему идейному влиянию, его силе и длительности первое место занимает героический эпос, а из памятников эпоса первое место занимает сказание о Гиль- гамеше. Оно известно нам на аккадском языке в трех версиях. Древнейшая из них была записана не позже XIX в до п. э. Наи­более поздняя версия, приписываемая Сип-лике-уннйшш, отно­сится, видимо, к копцу II тысячелетия ДО II. э. Все дошедшие тексты фрагмептированы, и лишь поздняя версия допускает почти полную реконструкцию сюжета. Различие между этой версией и старовавилонской не превосходят обычных расхожде­ний при передаче одного текста разными сказителями. Однако в тексте поэмы рассказывается, будто подвиги Гильгамеша были записаны им самим на таблице из лазурного камня, хранившей­ся под стеной его родного города Урука в медном ларце; таким образом, эпосу приписано по устное, а письменное пропс- хождение.

Аккадский эпос о Гильгамеше — создание поэта, который по просто соединил между собой разрозненные шумерские сказки- былины, но тщательно продумал глубокий философский смысл. Не все шумерские песни о Гильгамеше показались ему пригод­ными для его цели (например, он не использовал песню о Гиль­гамеше и Агге)—видимо, они недостаточно раскрывали главную мысль поэмы. Наоборот, рассказ о Потопе, представлявший не только в шумерской, но и в аккадской литературе отдельное со­чинение, органически влился в эпопею и, рассказанный от пер­вого лица тем, кто единственный пережил это бедствие, оказался эмоционально действенным художественным моментом, подчерк­нувшим, сколь недостижимо и недоступно человеку бессмертие — главная цель странствий Гильгамеша. Точно так же концовка эпопеи выразительно подчеркивает мысль о том, что единствен­ное доступное человеку бессмертие — это память о его славных и нужных делах. Внутреннее развитие образа Гильгамеша и его друга Энкиду строго подчинено законам эпического формирова­ния героев. Уже не благодаря волшебным помощникам, как ге­рои мифологических сказок (к числу которых принадлежат и шумерские песни о Гильгамеше), а благодаря развившимся в нем высоким физическим и моральным качествам герой возвы­шается над прочими смертными и совершает подвиги. И если герой сказки всегда торжествует, то эпический герой гиб пе г (Энкиду) или терниг поражение после трагической кульмина­ции действия (сам Гильгамеш). Показательно и развитие образа Эпкиду из «раба» и одного из магических помощников Гиль­гамеша в его друга и «брата»; этот образ имеет свое развитие н внутри самого эпоса: невинный дикарь — хранитель пастухов, познавший любовь женщины и вкус хлеба (но все еще не чело­век в высшем смысле слова — это ясно показано в эпосе),— и, наконец, верный друг и бесстрашный соратник героя — носителя городской цивилизации.

Другие героические эпосы, как, папример, приписываемая Лу-Нанне поэма о полете героя Этапы па небо с помощью орла, сохранились плохо.

Героический по своему типу эпос мог строиться не только на образе героя-смертпого, но и на образе героя-божества. Так, ге­роями являются боги во фрагмептпроваппом эпосе о борьбе Бела с чудовищем Лаббу, в хорошо сохранившейся (в двух версиях — канонической и более полной докапопическон) песпе о боге Нер- гале и богине Эрешкигаль, царствовавших в подземном мире, а также в эпосе об узурпации престола в царстве богов богом чумы Эррой (конец II тысячелетия до п. о.).

Одной: из главных этико-философских проблем представлялся вопрос о причине незаслуженных страданий и смерти человека, который, казалось бы, пе нарушил никаких божествеппых уста­новлений. Эта проблема, по существу, присутствует и в поэме о Гильгамеше; ей же специально посвящены две замечательные аккадские поэмы: «Невинный страдалец», написанная почти це­ликом в форме монолога, и «Вавилонская теодицея» (XI в. до н. э.), написанная в форме диалога меледу страдальцем и его другом-оптимистом. Первая поэма говорит преимущественно о бедствиях личных, вторая (написанная в форме акростиха13, включающего имя автора — Эс-агиль-кина-уббиб)—о бедствиях социальных; обе кончаются оправданием божества, пути которо­го объявляются неисповедимыми. Эти поэмы являются пред­шественниками аналогичной, но более глубокой по содержанию «Книги Иова», сохранившейся в библейском каноне. О тщетно­сти всех человеческих деяний говорит выразительный поэтиче­ский диалог «Разговор господина и раба», дата которого не­известна.

Из некультовых канонических произведений, созданных до 1000 г. до н. э. или около этого, следует еще упомянуть посло­вицы и афоризмы, хотя записанные пословицы малооригипальны и по большей части переведены с шумерского.

Забавны некоторые анекдоты и побасенки, включаемые в со­брание поговорок:

«Мышь от мангуста [33] забежала в нору змеи и сказала: „Меня прислал заклипатель змей — привет"».

«Свинья недостойна быть в храме, она не муж совета, не сту­пает по мостовой; не говорят: „Свинья, в чем мне почет?", а она говорит: „Свинство — мое упование"».

Из неканонических стихотворных произведений светского ха­рактера можно пазвагь «Сказку о ниппурском бедняке», жестоко обиженном своим градоначальником, и о его мести — о том, как ему удалось с помощью хитроумных переодеваний трижды об­мануть и избить градоначальника. Она датируется второй поло­виной II тысячелетия до п. э. Любопытна также поздняя паро­дийная «надпись Гильгамеша».

В Вавилонии и Ассирип существовали многочисленные па­мятники любовной лирики: в большом ассирийском «каталоге» песен, исполнявшихся под музыку, припедеиы первые строки де­сятков любовных стихотворений; к сожалению, и подлиннике и полностью мы знаем только одно произведение аккадской любов­ной лирики, имеющее форму диалога между любовниками. Он уверяет ее, что охладел к ней, но, пристыженный ее кротостью, в конце концов к ней возвращается. Диалог — или текст для пе­ния па два голоса — датируется царствованием Хаммурапи. I? то­му же времени относится случайно сохранившаяся воинская песня.

На первом место среди культовых памятников стоит космо­гонический эпос г. Вавилона, исполнявшийся в новогоднюю не­делю и называемый по первой строке «Когда вверху» («Энума элиш»). Датируется он по-разпому — XVII в. до и. э.? XIV в. до п. э.? Язык поэмы очень искусственен и может быть и еще более поздним. Тогда как в шумерский период не засвидетель­ствовано самостоятельных произведений космогонического содер­жания, вавилонская космогоническая эпопея занимает важное место среди памятников аккадской литературы. Она состоит из семи песен и содержит более тысячи строк. Интересно, что шу­мерские боги-творцы выступают в поэме молодыми богами, а в качестве древних, изначальных сил названы божества, в шу­мерских мифах неизвестные. Это не случайно: рассказ о созда­нии поколений богов, из которых каждое превосходит преды­дущее, нужен, чтобы оценить величие одного-единственного божества — Мардука, бога Вавилона, прямого потомка и закон­ного наследника всех древних могучих сил, в том числе и шумерских богов. Именно он в титанической борьбе побеждает силы хаоса и создает миропорядок. Поэма завершается перечис­лением его магических имен. Далее, все творческие акты, кото­рые в шумерских мифах совершали разные боги, приписаны од­ному Мардуку. Политическая и идеологическая цель создания поэмы совершенно ясна. К середине I тысячелетия до н. э. воз­никает идея о том, что все вообще боги — только разные образы или ипостаси одного Мардука.

По-видимому, некоторые эпизоды мифа разыгрывались в ли­цах. То же верно в отношении другой культовой эпической неспи — «Хождения Пшгар в преисподнюю», по содержанию близкой шумерскому прототипу. Весь конец поэмы состоит 113 отдельных, логически не связанных между собой строчек, оче­видно дополнявшихся мимическим действом.

Гораздо большее место, чем эпосы, занимают среди богослу­жебной поэзии гимны к богам; некоторые из них и сейчас вос­принимаются эмоционально и представляют и для нас эстетиче­скую ценность. Гимны к царям в средневавнлопское время вы­ходят из употребления.

Наряду с религиозными текстами, рассчитанными на общест­венное богослужение, в литературный канон входили целые се­рии стихотворных или песенных текстов для индивидуальных культовых церемоний. Это прежде всего индивидуальные молит­вы и псалмы. Они исполнялись либо заинтересованным лицом, либо по его заказу определенным типом жреца и всегда сопро­вождались обрядовыми действиями. Содержание их, часто поэ­тичное, но в массе стандартное, сводится как бы к краткому из­ложению песни о «Невинном страдальце», кающемся в своих — ему самому точно неизвестных — прегрешениях перед богом, но псалом заканчивается не проявлением благосклоппости божества, а лишь просьбой о том. К песенным текстам для индивидуаль­ных культовых действий относятся также заклинания против разного рода злых сверхъестественных существ. Большинство из них малоинтересны с художественной точки зрения, по есть и исключения; так, в заклинание против зубной боли включена интересная легепда о создании мира и всех живых существ, в том числе и «зубного червя» (нерва?); в заклинание против духа, тревожащего сон ребенка,— колыбельная песня; в закли­нание против трудных родов — архаический миф о любви бога Луны Сипа в образе быка к юной телице; в ряде заклинаний содеряштся поэтическое описание ночи.

Особенный интерес представляет серия заклинаний, извест­ных под названием «Шурпу» («Сожжение»). В одной из ее таб­лиц перечисляются все возможные грехи, которые мог. совер­шить произносящий заклинание и за которые его могло постиг­нуть бедствие. Это довольно полный перечень того, что вавилон­ская этика конца II тысячелетия до п. э. считала аморальным. Помимо обычных грехов (убийство, воровство, прелюбодеяние, непочтение к богу и царю) здесь есть ряд моментов, указываю­щих на стойкость семейпо-общинных отношений (например, не­уважение к старшим родичам перечисляется в числе важных грехов). Этические взгляды вавилонян проникли даже в свод «предзнаменований»: любопытно, например, что развод с женой, вполне допустимый по вавилонским законам, считался печаль­ным предзнаменованием для мужа.

Существовала и светская поэзия. Так, от времени Хаммурапи сохранился интересный диалог-спор двух влюбленных: во II — начале I тысячелетия до п. :». существовала целая серия стихов (или песен), посвященных любовному томлению, до пас дошел только список заглавий: видимо, эти поспи пелись гетерами и из-за этого не вошли в «пиппурскпй канон».

После начала 1 тысячелетня до п. э. в литературном твор­честве на м ос о пота м с ко ii клинописи заметен спад. Исключение составляют некоторые произведения ассирийской литературы, прежде всего царские анналы и красочные описания отдельных воинских походов, составленные в форме писем царя к богу Лш- шуру. Можно отметить также несколько псалмов от имени царя Ашшурбаншшла, поэму о загробном хождении царевича и т. д.

Упадок аккадоязычиой литературы был, вероятно, связан С тем, что в пору ассирийской, а затем и нововавилонской импе­рии сам аккадский язык во всей Передней Азии стал все более уступать место арамейскому: аккадский сохранялся преимущест­венно в привилегированных городах. Однако по-арамепски писа­ли занадпоссмитским алфавитным письмом чернилами па папи­русе, пергамене и глиняных черенках-остраках: в иных усло­виях кроме сухой Нильской долины, такие тексты редко имеют шанс сохраниться до нашего времени, поэтому от арамейской ли­тературы дошло мало. К ассирийскому периоду восходит «По­весть об Ахпкаре», действие которой отнесено к VII в, до п. э.; в нее введен сборник поучительных изречений, восходящих к шумеро-аккадской литературной традиции. Эта повесть, древней­шие сохранившиеся фрагменты которой дошли от V в. до н. э., была очень популярна на Востоке и в Европе еще и в средние века; она была переведена на Руси под названием «Повесть об Акире Премудром», Несколько позднее новость о борьбе ассирий­ского царя «Сарбанабала» (Ашшурбанапала — Сарданапала гре­ческой легенды) с его братом «Сармугё» (Шамашшумукином). Она сохранилась по-арамейски, но почему-то записанная не западносемитским языком, а египетской скорописью — демоти- кой. Повести эти относятся к широко распространенному в I ты­сячелетни до ii. э. ближневосточному псевдоисторическому жан­ру (ср. еще египетский демотический «Роман о Петубастисе», библейские повести — «Книга Руфи», «Книга Эсфири», «Книга

Ионы», апокрифические — «Книга Товита», «Книга Иудифи»}"«

К жанру псевдоисторических пророчеств относятся библей­ская «Книга Даниила», сохранившая большие арамейские куски, и отрывки «Повести о Набониде», времени около начала н. э., найденные в пещерах Мертвого моря. Несомненно, арамейская литература была гораздо обширнее, но от эпохи древности из нее пока более ничего не найдено.

<< | >>
Источник: Под ред. И. М. Дьяконова, В. Д. Нероновой, И. С. Свенцицкой. История древнего мира. Изд. 3-е, исправленное и дополненное. М.: Наука: Главная ре­дакция восточпой литературы издательства, (Кн. 1.) Ранняя древность. Отв. ред. И. М. Дья­конов.— 470 с. 1989

Еще по теме 5. ВАВИЛОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА:

  1. 3. ВАВИЛОНСКОЕ РЕЛИГИОЗНОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ
  2. Вавилонское царство.
  3. 6. ВАВИЛОНСКОЕ ИСКУССТВО
  4. 3. Вавилонское царство при касситской династии
  5. 4. ВАВИЛОНСКАЯ ТЕХНИКА И НАУКА
  6. Вавилонская башня для менеджеров
  7. §14. Вавилонский царь Хаммурапи и его законы
  8. Литература.
  9. Рекламная литература
  10. Литература
  11. Литература.
  12. Литература.
  13. 4. Литература
  14. 2. ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО
  15. ЛИТЕРАТУРА
  16. Городская литература
  17. Литература.