<<
>>

Глава IIIПАРИЖСКАЯ МЕЖПАРТИЙНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Вдохновленный обещанием финансовой поддержки со стороны Японии, Циллиакус с утроенной энергией принялся за подготовку первой в истории российского освободительного движения межпартийной конференции.
Ее цель, объяснял он Акаси весной 1904 г., должна заключаться в выработке совместного печатного воззвания, а затем и в организации демонстраций . В конце апреля — начале мая 1904 г. Циллиакус заручился прин-ципиальным согласием на участие в будущей конференции социал-демократов (в лице Г.В. Плеханова) и либералов (П.Б. Струве). В письме Плеханову от 8 мая 1904 г. финский «активист» изложил целый план, реализация которого должна была привести к свержению самодержавия или по крайней мере к созданию такой ситуации, когда «русский Далай-Лама» (Николай II) попытается «перейти к другой системе управления». Основной упор Циллиакус делал на организации массовых вооруженных демонстраций в условиях ожидавшихся новых военных поражений России'. В более позднем письме Плеханову финн сообщил, что направил подготовительные доку-менты к конференции и лидеру большевистского фланга РСДРП , однако, получил ли их В.И.
Ленин и как ответил, неизвестно. Во всяком случае, в полном собрании его сочинений имя Циллиакуса вообще не упоминается. Забегая «Вперед», отметим, что подлинная роль РСДРП (б) во всей этой истории и, в частности, ставшее вскоре очевидным стремление большевистских лидеров так или иначе, прямо или через третьих лиц получить доступ к японской помощи в советское время стало одной из тщательно оберегаемых партийных тайн. Отсюда — крайняя скудость официальных свидетельств на этот счет, а также постоянные недо-говоренности и умолчания мемуаристов-большевиков и их удивительная «забывчивость» — слишком нарочитая и частая, чтобы в нее поверить.

Видимая легкость, с которой Циллиакусу удалось до-биться согласия таких серьезных политиков, как Плеханов и Струве, на участие в совместной конференции, не должна удивлять.

В условиях разгоравшейся революции объединение усилий крупнейших российских партий соот-ветствовало объективным потребностям освободительного движения, и это вполне осознавали партийные лидеры. Ключевым в этом вопросе являлась фигура организатора будущей конференции, который, с одной стороны, должен был быть личностью широко известной и авторитетной в революционных кругах, но одновременно не принадлежать ни к одной из общероссийских партий. С этой точки зрения кандидатура Циллиакуса выглядела почти идеальной, а его особая активность в этом деле — как естественное стремление реализовать свои ранее высказанные намерения. О связях Циллиакуса с японцами никто из партийных вож-дей тогда еще не подозревал — к началу лета 1904 г., кроме поляков, о них знал лишь эсер Волховский'. Не знал об этом и Департамент полиции, и информация его заграничных агентов только дезориентировала Петербург еще больше.

В конце мая — начале июня 1904 г. планы созыва меж-партийной конференции вышли из кабинетов партийных вождей и стали достоянием рядовой эмигрантской массы. Заведующий Берлинской агентурой Департамента полиции А.М. Гартинг сообщил в Петербург о скором созыве «съезда» представителей русских либералов, социал-демократов, эсеров, бундовцев, польских социалистов и социал-демократов и финнов для координации действий ввиду готовящегося «бунта» в разных городах империи. Финляндцы, писал Гартинг, собрали 5 млн рублей, «которые будут предоставлены в распоряжение Центрального комитета социал-демократов для организации волнений» . 13 июня 1904 г. (по новому стилю) предложение Циллиакуса было впервые рассмотрено на заседании Совета РСДРП. Г.В. Плеханов высказался за участие в конференции, но при условии, чтобы она ограничилась выработкой совместного антивоенного манифеста. Совет с этим единогласно согласился и в специально принятой инструкции своим делегатам подчеркнул допустимость лишь «принципиального заявления солидарности всех революционных и оппозиционных партий в борьбе с царизмом» .

Однако вскоре что-то заставило Плеханова усомниться в целе-сообразности участия социал-демократов в будущей конференции, и Циллиакусу во время их личной встречи в Амстердаме в августе 1904 г. пришлось употребить весь свой ораторский талант, чтобы, по выражению Ратаева, «сломить упорство своего собеседника»1.

Здесь же, в Амстердаме, финский «активист» встретился с представителями других социалистических партий, делегатами очередного конгресса II Интернационала, на котором сам он фигурировал в качестве гостя (по этому же случаю в Амстердам явился и Ратаев «в сопровождении агентуры» — Азефа). 18 августа на парадном обеде в присутствии эсеров Азефа, Е.К. Брешко-Брешковской, Ф.В. Волховского, И.А. Рубановича и В.М. Чернова, а также делегата от Бунда Ц.М. Копельзона Циллиакус развил свой план действий. В «стенографическом» изложении Ратаева, рукой которого, как всегда, водил Азеф, этот план выглядел следующим образом: «В самом непродолжительном времени необходимо собрать конференцию делегатов от всех российских и инородче-ских революционных и оппозиционных групп. Делегаты должны обсудить текст общего манифеста против войны и выработать план общих совместных и одновременных действий для понуждения всеми мерами, хотя бы самыми террористическими, прекратить войну. Такими мерами могут быть одновременные в разных местностях вооруженные демонстрации, крестьянские бунты и т.п. Если понадобится оружие, добавил Циллиакус, то финляндцы берутся снабдить оружием в каком угодно количестве. Все согласились на этот план» . Как видим, планы Циллиакуса относительно характера совместных действий революционных и оппозиционных партий претерпели изменения. Теперь и под очевидным влиянием Акаси центр тяжести из области пропагандистской («манифест против войны») был им перенесен в сферу революционной и, главным образом, боевой деятельности под флагом, правда, все той же антивоенной кампании.

Бросается в глаза и другое — удивительное нелю-бопытство собеседников Циллиакуса. В самом деле, откуда у, в общем-то, обычной противоправительствен-ной партии, всегда ограниченной в средствах, появились столь грандиозные финансовые возможности? Позднее очевидец и непосредственный участник этих событий, меньшевик Ю.О.

Мартов вспоминал, что в августе 1904 г. Циллиакус «сделал прямые предложения как Г.В. Плеханову, так и заграничным представителям Бунда вступить в переговоры с японским правительством о помощи русской революции деньгами и оружием», но получил «должный отпор и указание, что социал-демократия намерена сохранить полную независимость по отношению к военным противникам царского правительства» . Есте-ственно предположить, что такие же собеседования Цил-лиакус предварительно провел и с другими участниками того памятного обеда. В общем, к 18 августа слушатели Циллиакуса, вероятно, были им уже подготовлены и его сообщение ни для кого из них не стало сенсацией. Не удивительно, что тогда же, в августе, в эмигрантских кругах поползли слухи о том, кто в действительности стоял за спиной финского «активиста».

По окончании Амстердамского конгресса в подгото-вительные работы по созыву конференции включился Акаси. Он действовал в полном согласии с Циллиакусом и лишь однажды усомнился в его правоте, когда речь вновь зашла о приглашении на конференцию либералов. Японец боялся, что их присутствие парализует работу революционеров, однако финн сумел настоять на своем. В конце августа неожиданно заколебались верные по-ляки — руководство ППС, обеспокоенное все усиливавшимися слухами о контактах Циллиакуса с японцами, опасаясь быть скомпрометированным, засомневалось в целесообразности своего участия в конференции. Чтобы убедить ППС в обратном, Циллиакусу и Акаси пришлось призвать на помощь полковника Утсуноми. «К середине сентября, — сообщал Акаси, — и другие партии объявили о своей готовности участвовать в работе конференции» . К этому времени была обеспечена и финансовая сторона дела. «100 ООО иен, — телеграфировал 31 августа в ответ на запрос Акаси заместитель начальника японского Генштаба Г. Нагаока, — будет вполне дешево, если цель будет определенно достигнута. [...] Однако обеспечить взаимодействие между всеми оппозиционными партиями нелегко, и вы должны позаботиться о том, чтобы деньги не попали в руки только нескольким партиям»3.

3 сентября вопрос об участии в конференции был вновь поднят на заседании Совета РСДРП. Приглашенный в качестве докладчика Ф.И. Дан, возвращаясь к целям конференции, повторил сказанное Циллиакусом на обеде 18 августа, кроме упоминания о терроре и вообще совместных вооруженных выступлениях. Далее он рассказал, что 22 августа предложения финна обсуждались на конспиративном совещании представителей социал-демократических партий — участниц Амстер-дамского конгресса. И вот тут-то некий «латышский товарищ» сообщил о факте «сознательного или бес-сознательного» «сношения с японским правительством» инициаторов конференции . Это известие для членов социал-демократического Совета стало громом среди ясного неба — очевидно, Плеханов о своих августовских переговорах с Циллиакусом никого из них в известность не поставил. Совет единогласно отказался от участия в конференции . По предложению Глебова (В.А. Носкова) с этим постановлением было решено ознакомить местные комитеты РСДРП. 7 сентября копию этого постановления получил и Ленин, не участвовавший в заседании 3 сентября в знак протеста против изменений в составе ЦК, происшедших в июле этого года. Как показали дальнейшие события, запрет высшей партийной инстанции на участие в межпартийной конференции не произвел особого впечатления на большевистского вождя.

Сентябрьское постановление меньшевистского Совета РСДРП проложило резкую грань между российской социал-демократией и другими социалистическими партиями, к тому времени уже осведомленными об ис-точнике финансирования будущей конференции и тем не менее согласившимися на участие в ней. Таким образом, благодаря меньшевикам репутация всей российской социал-демократии, включая и ее большевистскую фракцию, была спасена и в малопочтенную когорту желающих «осквернить великое слово свободы продажей своей родины» российские марксисты не попали. В конечном счете подобная позиция проистекала из общего отношения меньшевиков к войне, выраженного в отказе от «поражен-чества», в выдвижении лозунга немедленного мира и как средства его достижения — созыва Учредительного собра-ния. Этот лозунг, безусловно, не был тождествен призывам к обороне «своего» отечества, а общая тактическая линия меньшевиков вопреки распространенному в советской историографии мнению' принципиально отличалась от тактики либеральной буржуазии.

Меньшевики, говоря словами Ф.И. Дана, считали, что «рабочий класс не может, сложа руки, ждать той свободы, которую принесет ему военный разгром России» , и строили вполне конкретные планы развертывания революционной борьбы за свержение самодержавия. «Начинаем кампанию по поводу Порт-Артура и Ляояна, — писал в конце августа 1904 г. «примиренец» (т.е. близкий к меньшевикам) А.И. Любимов «примиренцу» же В.А. Носкову. — План гаков. Везде оставляется текущая работа и все сосредоточивается на агитации по этому пункту: Порт-Артур и Л[яоян] к[а] к результат политики[;] прекращение военных действий и Учредительное] собрание. Разработано листков 7—8. В первую голову об Артуре, об Учредительном] собр[ании], к солдатам. Составляются общие резолюции, короткие и простые; для проведения повсеместно на массов[ых] собр[аниях] резолюции широко распространяются. Связываемся со всеми ком[итета] ми. [...] В случае взрыва на одном месте дадим знать по-всюду с извещением и призывом поддержать» . В октябре 1904 г. Ратаев сообщал о планах меньшевиков «поднять усиленную агитацию для подготовления демонстраций, которые должны разразиться одновременно и немедленно после падения Порт-Артура» . В то же время меньшевики, как впоследствии писал Мартов, всячески предостерегали от обнаружившегося в революционной среде «известного "японофильства" и идеализации роли, которую в данной войне играл японский империализм» . Под «японофиль- ством» Мартов, в частности, имел в виду неоднократные противопоставления Лениным «деспотического и отсталого правительства» России «политически свободному и культурно быстро прогрессирующему народу» Японии и, шире, «прогрессивной, передовой Азии» — «отсталой и реакционной Европе», под «идеализацией роли японского империализма» — его рассуждения о «революционной задаче, выполняемой разгромившей самодержавие японской буржуазией»1. Неверные по существу, эти ленинские высказывания, кроме того, являлись не более чем перепевом политически небескорыстных оценок тогдашней английской и вообще русофобской прессы.

В отличие от своих постоянных оппонентов, вы-ступавших под лозунгом немедленного прекращения войны, Ленин видел в ней мощный и едва ли не главный фактор, революционизирующий массы и одновременно ослабляющий самодержавие. В этой связи следует отметить живой интерес, который Ленин проявлял в 1904 г. (особенно во второй его половине) как к ходу Русско-японской войны, так и к внутреннему положению Японии1. При этом большевистский вождь (сознательно или нет) идеализировал степень политической свободы японского народа, находился в сильном заблуждении от-носительно положения дел в общественно-политической жизни этой страны и был готов закрыть глаза даже на гонения на японских социалистов, в том числе — на единственную в островной империи социалистическую газету «Хэймип Симбун» (приостановки выпуска, помещение под стражу редактора), которые закончились ее окончательным запретом властями в январе 1905 г. Советские историки, которые по понятным причинам не могли позволить себе открытой полемики с Лениным, фиксировали политическое бесправие японцев в начале XX в., писали о господстве в стране «огромного военно-полицейского аппарата» и сохранении в Японии «архиреакционного полицейского режима» .

Но, конечно, не столько Япония сама по себе интересовала большевистского вождя. «В случае поражения [России], — утверждал он в феврале 1904 г., — война приведет прежде всего к падению всей правительственной системы». «Развитие политического кризиса в России, — читаем в его статье, опубликованной в начале января 1905 г., — всего более зависит от хода войны с Японией. Эта война всего более [...] толкает на восстание исстрадавшиеся народные массы». Поэтому указания меньшевистской «Искры» на неумест-ность «спекуляций» на победу японской буржуазии Ленин считал «пошлыми», а фразы о мире — «банальными» . Если Плеханов говорил о поражении России в войне лишь как о «наименьшем» (по сравнению с победой) «зле» с точки зрения перспектив освободительного движения в стране , то Ленин ставил свержение царизма в прямую зависимость от военных неудач России. Он вообще был убежден, что «дело русской свободы и борьба русского (и всемирного) пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия» .

То, что не захотел или не смог Ленин, в 1905 г. вполне досказал за него М. Павлович (М.Л. Вельтман) в изданной в Женеве брошюре «Русско-японская война» . «Политика старой России по отношению к Японии, — фантазировал он, — представляет собой политику крайне агрессивного характера, политику, вся конечная цель которой, с точки зрения японцев, заключалась не только в присоединении Кореи, одно владение которой явилось бы постоянной уфозой независимости Страны восходящего солнца, дамокловым мечом, нависшим над японским народом, но и в нападении при первом удобном случае на территорию самой Японии с целью ее дальнейшего расчленения» . Захват и тем более расчленение Японии никогда не входили в планы Петербурга, да и с Кореей, как вскоре убедится читатель, все было не так просто. Положим, что об этих, истинных намерениях официальной России Павлович мог и не знать. Зато ему были отлично известны призывы крайненационалистической японской печати к «воинам Ниппона» «бить и гнать дикую орду» и водрузить свое знамя «на вершинах Урала», как и еще более откровенно шовинистические высказывания японца Нирутака на этот счет («Я заранее радуюсь смерти каждого русского, — записал этот морской офицер в своем дневнике в 1904 г., — так как ненавижу эту нацию, потому что она одна мешает величию Японии»'). Но он отмахнулся от них, как от «материи низкой», и сладкие струны продолжали зве-неть: «Русское правительство своей внешней политикой неожиданно для себя пробудило к новой жизни маленький народ, который спал азиатской жизнью на берегах Тихого океана в стране Вишневого дерева и, пробужденный, не дрогнул перед грозным северным колоссом. [...] Японский самурай опустил свою маленькую, но тяжелую руку на весы истории и против своей воли перетянул их в сторону грядущего. [...] Именно далекой азиатской стране, заброшенной среди вод Тихого океана [...] и, казалось, совершенно отрезанной от Европы, выпала великая историческая роль мощными ударами вызвать на свет грозные силы, дремавшие в царстве вековой реакции»2.

Как и следовало ожидать, вся эта демагогическая конструкция, которая не имела ничего общего ни с русской, ни с японской действительностью, быстро завела ее автора в тупик. Из рассуждений Павловича с неиз-бежностью следовал вывод о всемирно-исторической и прогрессивной роли... самого русского самодержавия. Итак, не только «банзай!», но и «да здравствует "русский бюрократизм"»! Ведь именно он, если верить Павловичу, «содействовал ослаблению феодализма и реакции и торжеству европейских форм на островах Ниппона», и благодаря этому, ни много ни мало «приблизил наступление социальной революции в Японии»!

Надо ли говорить, что все эти планетарные прогнозы на поверку оказались космическим же вздором: по итогам войны не состоялось ни падения российской «правительственной системы», предсказанного Лениным, ни ожидавшегося Павловичем «приближения японского социализма». Уже в 1910 г. вслед за казнью группы японских социалистов и анархистов по обвинению в подготовке покушения на микадо социалистическое движение в Японии вступило в «период зимы» (фую-но дзидай). По не известной нам причине в середине 1920-х гг., на склоне лет Павлович устыдился перла собственного суесловия и в обширной официальной автобиографии постарался избежать даже упоминаний о цитированной брошюре (правда, выпустив ее накануне третьим из-данием).

«Банзай!» Павловича выглядел более чем двусмыс-ленно, но в практическом отношении был вещью вполне невинной — никакого влияния на политику РСДРП он как рядовой член партии оказать не мог Другое дело Ленин — рассуждения вождя о «революционной задаче, выполняемой разгромившей самодержавие японской буржуазией» и признание возможности сотрудничества с японцами в той или иной форме разделял только шаг. И этот шаг больше-вистским руководством был сделан.

Одним из направлений их деятельности в годы войны явилась организация распространения революционных изданий среди русских военнопленных, находившихся в Японии. В мае 1904 г. заведующий экспедицией РСДРП большевик В.Д. Бонч-Бруевич обратился в упомянутый еженедельник японских социалистов {«Хэймин Симбун») с просьбой помочь в переправке социал-демократической литературы русским военнопленным . Редактор «Хэймин Симбун» весьма сочувственно отнесся к этому предложению (письмо Бонч-Бруевича было даже опубликовано в одном из июньских номеров газеты) и в начале июля известил Ленина об отправке полученной литературы по назначению . Такого рода услуги российским революционерам японские социалисты продолжали оказывать и в дальнейшем. В начале 1905 г. их газета опубликовала перечень из 50 наименований полученных ею русских брошюр и прокламаций, включавший как социал-демократическую, так (в небольшом количестве) и эсеровскую литературу .

Еще не был получен ответ от японских социалистов, как в Женеве заговорили о связях экспедиции РСДРП с пра-вительством Японии. Злые языки уличали ее заведующего в том, что поздцее (в сентябре) было названо Мартовым «попытками завести сношения с японским агентом в Вене для снабжения его литературой» (вспомним, кстати, какую роль играли представители Японии в австрийской столице в проведении разведывательных операций против России). Вероятно, не довольствуясь посланием в адрес японских социалистов, Бонч-Бруевич параллельно вошел в контакт с одним из японских дипломатов в Западной Европе и начал с его помощью переправлять революционную литературу на Дальний Восток. В результате в июле 1904 г. меньше-вистский ЦК специальным постановлением категорически предписал Бончу прекратить «высылку партийной литературы токийскому правительству как компрометирующую партию»5, а вскоре и вообще отстранил его от заведования экспедицией. В связи с этим решением ЦК в эмиграции появилось и пошло по рукам шутливое стихотворение, повествовавшее о горестях опального экспедитора, написанное от его собственного лица. Здесь были такие строфы:

Когда я был Бонном Центральным, Мне всякий трепетно внимал И пред Советом Генеральным Я гордой выи не склонял.

Журнал входящих, исходящих Копир и гроссбух я создал, И векселей совсем пропащих Я иностранцам надавал.

Везде, в Токио и в Гренаде, Литературой торговал, И даже духобор в Канаде Моих счетов не избежал .

В начале славы лучезарной, Во цвете сил, во цвете лет

Меня из зависти коварной Судил Центральный Комитет.

Никто уже на Божьей ниве Высоких дум не заронит... Копир и гроссбухи в архиве, Токио спит... Гренада спит...

Комический эффект этого стихотворения построен на контрасте. Дело в том, что Бонч-Бруевич совсем не отличался независимостью нрава. Скажем, весной 1904 г., то есть непосредственно перед своим «грехопа-дением», демонстрируя полную покорность решениям меньшевистской редакции «Искры» и Совета партии («Совета Генерального»), заведующий экспедицией не-однократно и даже с некоторой назойливостью просил указаний относительно того, куда, когда и сколько изданной литературы посылать. О выполнении каждого, пусть самого незначительного поручения партийных лидеров он «совершенно немедленно» (выражение самого Бонч-Бруевича) докладывал им лично1. Еще раньше незадачливому заведующему экспедицией пришлось объясняться с Плехановым, содержание разговора с которым Бонч-Бруевич воспроизвел в своих воспоминаниях. В ответ на прямо поставленный Плехановым вопрос «Вы от нашей партийной экспедиции вошли в сношение с японским правительством?» Бонч, предварительно выразив свое негодование подозрениями в подобных «политических гнусностях», заявил, что литература рас-пространяется среди военнопленных с помощью доктора Русселя. «Если бы мы имели возможность войти в самые тесные сношения с японской рабочей партией и через нее повести еще более энергично нашу пропаганду среди пленных, то мы обязательно это сделали бы, — сообщил он далее Плеханову, — [...] но, к нашему величайшему сожалению, пролетарская организация Японии столь слаба, что и пытаться это сделать не имеет смысла» .

В этом «мемуаре» многое неверно. Во-первых, контакты с японскими социалистами к тому времени находились еще в зачаточной стадии и об их возможностях ни-кто из русских политэмигрантов знать не мог. Во-вторых, бывший народник доктор Н.К. Судзиловский-Руссель начал действовать в Японии лишь через год после этого разговора — летом 1905 гА Кстати, эта «неточность» Бонч-Бруевича породила серию ошибок в весьма обширной литературе, посвященной дальневосточной одиссее

Русселя. Так, утвердилось мнение, будто он был чуть ли не доверенным лицом Заграничного отдела ЦК РСДРП, а социал-демократическая литература — основным видом печатной продукции, распространявшейся среди русских военнопленных в Японии . На самом деле Рус- сель был направлен на Дальний Восток американским Обществом друзей русской свободы, находившимся под контролем социалистов-революционеров, с которыми, в свою очередь, он поддерживал дружеские и деловые отношения как до, так и во время своего пребывания в Японии; перед ними же и отчитывался в своей деятельности . Что касается нелегальной литературы, попадавшей через него русским военнопленным, то в их мемуарах можно встретить упоминания об эсеровской газете «Революционная Россия» и даже о кадетском журнале «Освобождение», но никак не о социал-демократических периодических изданиях1.

Если указания Бонч-Бруевича на Русселя еще можно отнести на счет действительной забывчивости мемуариста, то отрицание им контактов с японскими социалистами выглядит как преднамеренное стремление скрыть истинное положение вещей. Это тем более бросается в глаза, что уже через полгода после описываемых событий, во втором номере большевистской газеты «Вперед» М.С. Ольминский, вспоминая июльское 1904 г. постановление ЦК в отношении Бонч-Бруевича, обвинил меньшевиков в неумении «заметить разницу между японскими социал-демократами и токийским правительством» и, таким образом, не только исказил подлинные обстоятельства этого дела, но (что для нас в данном случае важнее) и подтвердил факт контактов экспедиции РСДРП с японской рабочей партией летом 1904 г. Не прибавляет ясности в эту историю и то немаловажное обстоятельство, что в отчетах экспедиции РСДРП за 1904 г., которые хранятся в бывшем Центральном партийном архиве (ныне РГАСПИ), нет никаких следов отправки литературы ни в японское представительство в Вене, ни на Дальний Восток. На это, кстати, тогда же обратил внимание Носков. Спрашивается, зачем понадобилось Бонч-Бруевичу скрывать правду о своих связях с японцами, если она действительно была столь «прекрасна и хороша», как он пишет в своих воспоминаниях? В этом контексте фраза Бонч-Бруевича, завершающая его рассказ о беседе с Плехановым летом 1904 г. — «Я тотчас же обо всем рассказал Владимиру Ильичу, и он души смеялся над "меньшевистскими дурачками"» — приобретает совсем не тот смысл, который хотел вложить в нее мемуарист, а именно: с ведома Ленина Бонч Плеханову попросту солгал или попытался это сделать, подтвердив, таким образом, свою репутацию человека, мягко говоря, неискреннего .

Последнюю точку в этой запутанной истории в 1915 г. поставил сам Плеханов. В разговоре, воспроизведенном его собеседником Г.А. Алексинским, со ссылкой на «признания» Бонч-Бруевича (значит, эти признания все-таки состоялись!), он сообщил, что «знает, что уже во время Русско-японской войны ленинский центр не брезговал помощью японского правительства, агенты которого в Европе помогали распространению ленинских изданий»1.

Итак, на первой в истории российского освободительного движения конференции революционных и оппозиционных партий, проходившей в парижском отеле «Орлеан» с 30 сентября по 4 октября 1904 г. под председательством К. Циллиакуса, социал-демократы представлены не были. Кроме РСДРП и по тем же, что и она, мотивам от участия в ней отказались социал-демократическая партия Польши и Литвы, Украинская революционная партия и Бунд. Зато здесь «рядом с террористами, — доносил в Петербург Ратаев, — заседало такое лицо, как бывший председатель Суджанской уездной земской управы князь Петр Дмитриевич Долгоруков» .

В общем, в Париже Циллиакусу и Акаси удалось собрать представителей только восьми российских революционных и леволиберальных организаций, а именно:

Союза освобождения (делегаты: В.Я. Богучарский, князь Петр Д. Долгоруков, П.Н. Милюков и П.Б. Струве);

Лиги народовой (3. Балицкий и Р. Дмовский);

Финских оппозиционеров (К. Циллиакус и А. Не- овиус с Л. Мехелином в качестве наблюдателя и советника);

ПСР (Е.Ф. Азеф, В.М. Чернов и М.А. Натансон);

ППС (В. Иодко-Наркевич, К. Келле-Крауз и А. Ма-линовский);

Грузинской партии социалистов-революционеров -федералистов (Г.Г. Деканозов и А.Т. Габуния);

Дрошак (М.А. Варандян) и

Латвийской с.-д. рабочей партии (Я. Озолс — «Зие- донис»).

Главным предметом обсуждения стал проект общей декларации, который огласил либерал Милюков. Проект включал в себя требования, во-первых, свержения самодержавия и исключения любых посягательств на конституционные права Финляндии; во-вторых, замену царизма демократической формой правления на основе всеобщих выборов и, в-третьих, введение национального самоопределения с предоставлением национальным мень-шинствам права на отделение и отказом от притеснений по национальному признаку.

По вопросу о смене политического строя в России согласия удалось достичь только после того, как «освобож- денец» князь Долгоруков заявил, что русские либералы поддерживают идею всеобщих выборов (вообще инициаторы конференции были приятно удивлены жесткостью антиправительственной позиции представителей Союза освобождения). Во избежание обострения тактических разногласий делегаты по предложению финнов не стали специально уточнять методы достижения этих целей и ограничились фразой о «свержении самодержавия» в первом пункте декларации. Наконец, было специально подчеркнуто, что подпись под итоговым документом вовсе не обязывает партии-участницы отказываться от своих индивидуальных программ и избранных тактических средств. Таким образом, все решения конференции имели для ее участников не более чем рекомендательный характер.

«На конференции, — писал со слов Циллиакуса в своем докладе Акаси, — было решено, что каждая партия может действовать своими методами: либералы должны атаковать правительство с помощью земства и газетных кампаний; эсерам и другим партиям следует специализироваться на крайних методах борьбы; кавказцам — использовать свой навык в организации по-кушений; польским социалистам — опыт в проведении демонстраций»'.

Л.А. Ратаев, проинформированный другим участником конференции — Азефом, этот пункт ее решений изложил следующим образом: «Русская либеральная партия (в которую, как он предполагал, скоро будет преобразована группа конституционалистов. —Авт.) будет продолжать свои действия на легальной почве в земских и общественных учреждениях. Тотчас по возобновлении сессий в земских собраниях будут заявлены громкие требования конституции и безусловной амнистии всех политических преступлений. Одновременно все сове-щавшиеся группы будут принимать самое деятельное участие в организации студенческих беспорядков, аграрных волнений и противоправительственных демонстраций среди рабочих на фабриках и заводах. Повсюду во время набора новобранцев и призыва запасных чинов будут устраиваться враждебные манифестации по поводу войны и разбрасываться одинакового содержания прокламации за подписью всех согласившихся групп.

Члены сих организаций обязываются не только в своих подпольных органах, но по возможности и в ле-гальной прессе в пределах условий законов о печати вести упорную агитацию против самодержавного строя, выставляя систематически виновником всех бедствий вообще, а в особенности войны и обнаруженной ею неподготовленности, представителя этого режима — государя императора.

Если партия социалистов-революционеров с ее "Боевой организацией" признает нужным устроить террористический акт, то все организации обязаны поддержать настроение одновременными сочувственными факту воззваниями и демонстрациями. От этого пункта отказались лишь представители Русской либеральной партии и Польской демократической национальной лиги (Лиги народовой. —Авт.), но и те обязались согласовать свои действия с прочими организациями, т.е. в случае совершения террористического факта приурочивать по-дачу своих петиций и заявления домогательств именно к этому моменту.

Финляндцы со своей стороны сильно рассчитывают как на удобный момент для возбуждения усиленной агитации на предстоящий 6/19 будущего декабря созыв Финляндского сейма. Они полагают и постараются, чтобы были выбраны многие лица, коим въезд в Финляндию по распоряжению администрации воспрещен. По всем вероятиям правительство не согласится снять это воспрещение даже на непродолжительный срок заседаний Сейма. Это послужит началом к бурной агитации, причем все согласившиеся организации должны дружно поддержать финляндцев и поднять беспорядки и протесты во всех местностях империи» .

Достоверность этого сообщения руководителя За-граничной агентуры Департамента полиции в какой-то степени подтверждает и содержание проекта итогового документа конференции, разосланного Циллиакусом ее участникам еще в конце июля — начале августа 1904 г. В нем речь также шла о координации выступлений земства, интеллигенции, рабочих, крестьян и солдат . Как видим, участникам конференции удалось договориться по весьма широкому кругу вопросов своей ближайшей агитационной деятельности и вообще массовой работы. Однако всем этим далеко идущим планам не суждено было сбыться, и практические результаты достигнутых соглашений оказались значительно скромнее5. Тем не менее и непосредственные участники конференции, и японцы оказались вполне удовлетворены ею. О ходе работы конференции и содержании ее итоговых документов в Токио узнали из телеграмм Акаси и посла во Франции И. Мотоно. Первый отправил соответствующую депешу в Генштаб, второй — в МИД .

Надежды Акаси на возможность направить активность революционеров на практическую борьбу с русским правительством подкрепила состоявшаяся сразу по-сле Парижской конференции встреча тех ее участников, которые, по его словам, «использовали чрезвычайные меры», т.е. придерживались революционной тактики. Если верить Акаси, главным итогом этой встречи стало решение «чинить препятствия» русскому правительству в призыве новобранцев в армию. После принятия соответствующей резолюции японец лично пообещал оказать материальную поддержку партиям, которые испытывали финансовые затруднения . Таким образом, уже в октябре 1904 г. видимость приличий, соблюдавшаяся во время Парижской конференции, была отброшена, карты от-крыты, и Акаси перешел к прямому субсидированию деятельности ряда российских революционных партий. Иначе говоря, из «серого кардинала» русской революции он стал претендовать уже на роль ее более или менее явного дирижера.

Не исключено, что участники октябрьских переговоров получили право предлагать от лица Японии финансо-вую поддержку третьим организациям. В конце 1904 г. с подобным предложением к П.Б. Струве обратился некий социалист-революционер. «Это случилось в Пасси, — рассказывает Тыркова-Вильямс, — у него [П.Б. Струве] дома. Мы [...] сидели наверху, в библиотеке, и вдруг услыхали вопль. Петр Бернгардович на лестнице на кого-то кричал диким голосом. Потом раздался громкий топот по ступенькам. Он кого-то провожал, вернее, выпроваживал. С шумом захлопнулась входная дверь. Опять топот по ступенькам. Красный, растрепанный, влетел Струве к нам. [...] Кружась по тесной комнате, рассказал нам, что к нему явился знакомый социалист-революционер. Насколько помню, фамилия его была Максимов . Он пришел, чтобы от имени японцев предложить Струве денег на расширение революционной работы.

Струве наскакивал на нас [...] и, потрясая кулаками, вопил:

— Мне, вы понимаете, мне, предлагать японские деньги?! Как он смел? Мерзавец!»

С тех пор контакты российских либералов с Циллиакусом и компанией прекратились.

Примерно тогда же «практические предложения» материальной помощи от японского правительства вновь получили меньшевики, бундовцы, латышские социал-демократы и социал-демократы Польши и Литвы, но, к чести их будет сказано, от нее отказались. Глухое упоминание об этом предложении и о составленном якобы в связи с их отказом «особом протоколе» содержится в воспоминаниях меньшевика П.А. Гарви .

Все эти переговоры и маневры по-прежнему происходили тайно и российской политической полиции в течение нескольких месяцев оставались не известны. До осени 1904 г. она располагала лишь отрывочными сведениями о связях с японцами российских общественных деятелей — в основном, поляков и финнов. На след Акаси ее вывел появившийся в октябре этого года в Париже чиновник особых поручений при министре внутренних дел Иван Федорович Манасевич-Мануйлов.

<< | >>
Источник: Д.Б. Павлов. Японские деньги и первая русская революция Д.Б. Павлов .—М.: Вече,2011. — 288 с.. 2011

Еще по теме Глава IIIПАРИЖСКАЯ МЕЖПАРТИЙНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ:

  1. Глава VГ.А. ГАПОН И ЖЕНЕВСКАЯ МЕЖПАРТИЙНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ
  2. Решения Потсдамской конференции.
  3. Парижская мирная конференция и Версальский договор
  4. Пресс-конференция
  5. 1. Воззвание общегерманской конференции немецких левых
  6. 10. Меморандум делегации РСФСР на Генуэзской конференции
  7. 25. Берлинская (Потсдамская) конференция трех держав
  8. 9.Решения имперской конференции 1924 г. А). О статусе Англии и доминионов
  9. 2. Предложение союзных держав относительно мирной конференции на Принцевых островах
  10. 24. Опасности разрядки. Пресс-конференция президента США Рональда Рейгана
  11. 3. Ответ Народного комиссариата по иностранным делам РСФСР по поводу предположенного созыва конференции на Принцевых островах
  12. 22. Крымская конференция руководителей трех союзных держав — Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании
  13. 2. О современном положении и задачах в борьбе за мир, единство и социализм. Решение II конференции СЕПГ
  14. Пресс-конференция "Современные тенденции в развитии организаций"
  15. 8. Союзная контрольная власть. План для репараций и послевоенного уровня германской экономики в соответствии с решением Берлинской конференции
  16. Глава VI«ДЖОН ГРАФТОН» И ПОДГОТОВКАВООРУЖЕННОГО ВОССТАНИЯ В РОССИИ
  17. ГЛАВА 7 АКЦИЗЫ
  18. ГЛАВА 2 НАЛОГОПЛАТЕЛЬЩИКИ И ПЛАТЕЛЬЩИКИ СБОРОВ, НАЛОГОВЫЕ АГЕНТЫ
  19. Глава 2.Научитесь работать в Интернет